Пыпин Александр Николаевич
Очерки общественного движения при Александре I

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    VIII. Последние годы царствования.

   

ОЧЕРКИ ОБЩЕСТВЕННАГО ДВИЖЕНІЯ ПРИ АЛЕКСАНДРѢ I.

Окончаніе.

VIII. Послѣдніе годы царствованія.

   Въ началѣ 1821-го собрались въ Москвѣ депутаты отъ разныхъ отдѣловъ Союза Благоденствія, изъ Петербурга, изъ южной арміи, нѣсколько человѣкъ, жившихъ въ Москвѣ; послѣ нѣсколькихъ совѣщаніи о неудовлетворительномъ ходѣ дѣлъ Союза, они пришли въ рѣшенію закрыть Союзъ {На съѣздъ присутствовали слѣдующія лица: Бурцовъ, Комаровъ, Михаилъ и Иванъ Фонъ-Визини, Н. И. Тургеневъ, Ѳ. Н. Глинка, М. Ѳ. Орловъ, полк. Граббе, И. Д. Якушинъ, М. Н. Муравьевъ, Охотниковъ, Волошинъ.}. Мы упоминали, что объ этомъ рѣшеніи есть различные отзывы: даже изъ самихъ участниковъ въ этомъ рѣшеніи одни представляютъ его какъ дѣйствительное уничтоженіе общества, такъ что позднѣйшее тайное общество, образовавшееся послѣ того, считаютъ новымъ учрежденіемъ; другіе говорятъ, что закрытіе съ самаго начала считалось фиктивнымъ, что оно сдѣлано было только для удаленія колебавшихся, охладѣвшихъ и ненадежныхъ, такъ что позднѣйшее общество было только намѣренно-исправленнымъ продолженіемъ стараго {См. два эти взгляда у Тургенева, la Russie, т. I, и въ зап. Якушина, стр. 66--59.}. Какъ бы то ни было, закрытіе Союза было объявлено въ Петербургѣ и въ Тульчинѣ, но ревностные члены прежняго общества, и тамъ и здѣсь, не думали отказываться отъ своей дѣятельности и, не закрывая общества, стремились дать ему болѣе опредѣленную организацію, точнѣе опредѣлить его цѣли и дѣйствія, и между прочимъ утвердить согласіе между обществами сѣвернымъ и южнымъ, потому что между двумя главными отдѣлами общества уже не разъ обнаруживалось разногласіе.
   Въ этомъ новомъ періодѣ своей дѣятельности, тайное общество получаетъ, повидимому, новый характеръ. Не знаемъ, насколько стало тверже и опредѣленнѣе его внутреннее устройство, насколько выработались въ немъ общія начала; но не подлежитъ сомнѣнію, что въ общемъ тонѣ его являются новыя черты, какихъ не было въ прежнемъ Союзѣ или которыя, по крайней мѣрѣ, не были тамъ столько развиты и замѣтны. Эту разницу можно, кажется, указать въ томъ, что интересы Союза отъ вопросовъ общественныхъ переходятъ больше къ вопросамъ политическимъ, и что въ общемъ тонѣ или настроеніи Союза является больше раздражительнаго недовольства и наклонности къ радикализму. Члены Союза, повидимому, меньше начинаютъ думать объ исправленіи самой общественной жизни, о нравственно-политическомъ воспитаніи общества; ихъ главнѣйшій интересъ сосредоточивается на общемъ вопросѣ о причинахъ общественныхъ неустройствъ, и ихъ вниманіе останавливается главнымъ образомъ на тѣхъ политическихъ формахъ, введеніе которыхъ одно могло, по ихъ мнѣнію, произвести благотворную перемѣну въ русской жизни. Меньше разсчитывая на иниціативу и собственныя усилія общества, члены Союза начинаютъ думать о практическомъ вмѣшательствѣ, о прямой политической дѣятельности, которая бы послужила къ улучшенію политическихъ отношеній. Этимъ болѣе радикальнымъ теоретическимъ понятіямъ соотвѣтствовало и болѣе возбужденное настроеніе чувства..
   Если это было такъ, не трудно было бы найти объясненіе этой, перемѣны и во внутреннихъ условіяхъ самого тайнаго общества, и въ обстоятельствахъ времени. Не трудно видѣть, что общество, какъ Союзъ Благоденствія, въ самомъ себѣ носило задатки тога развитія, какое мы указывали. Людямъ либеральнаго образа мыслей, которые, неудовлетворяясь общественнымъ и политическимъ состояніемъ русской жизни и горячо отрицая ея многообразные недостатки, поставили себѣ цѣлью возможное исправленіе этихъ недостатковъ, этимъ людямъ, въ условіяхъ русской жизни, едвали возможно было остановиться на той идеалистической точкѣ зрѣнія, на которой стоялъ сначала Союзъ Благоденствія. Они скоро должны были увидѣть, какія непреодолимыя препятствія лежатъ на пути къ предположенной ими цѣли, какихъ усилій должно требовать достиженіе стой цѣли, какія опасности грозятъ человѣку, который бы рѣшился заявить свою открытую вражду къ старому порядку, угнетавшему общественную жизнь. Изъ такого положенія оставалось два исхода. Не говоря о людяхъ нерѣшительныхъ и безхарактерныхъ, о людяхъ себялюбивыхъ, у которыхъ личная выгода брала, наконецъ, верхъ надъ всякими идеальными увлеченіями и которымъ она вскорѣ указала другую, вполнѣ безопасную и несомнѣнно болѣе выгодную дорогу, не говоря объ этихъ людяхъ, роль которыхъ опредѣлялась обстоятельствами и отъ которыхъ нельзя было ждать какой-нибудь нравственной выдержки и послѣдовательности,-- для людей серьезныхъ, составившихъ себѣ убѣжденія и не торговавшихъ ими, оставалось или потерять всякую надежду на совершеніе своихъ идеаловъ, помириться съ жизнью въ индифферентизмѣ, или напротивъ, утвердиться еще болѣе въ своей точкѣ зрѣнія, и перейти отъ идеалистическихъ мечтаній къ болѣе практическому пониманію вещей и къ большему раздраженію. Это послѣднее было естественно потому, что, въ довершеніе трудности положенія, эти либеральные порывы не имѣли въ практической жизни никакого исхода, въ которомъ эти созрѣвавшія силы нашли бы себѣ какую нибудь нормальную дѣятельность и примѣненіе, и гдѣ могла бы смягчиться рѣзкость этихъ порывовъ: невозможность дѣйствовать открыто въ пользу своихъ идей, за отсутствіемъ открытой общественной жизни, невозможность даже высказаться, за отсутствіемъ сколько-нибудь свободной печати, съ самаго начала сгнетали этихъ людей въ тайное общество, и въ этой средѣ, одинаково возбужденной, одинаково разочарованной жизнью, общая сумма опыта и недовольства производила новую степень разлада съ дѣйствительностью и раздраженія.
   Внѣшнія обстоятельства могли только усиливать это безнадежное и мрачное настроеніе. Наступали послѣдніе годы царствованія императора Александра, печальные годы, въ которые должны были мало-по-малу разрушиться всѣ тѣ надежды, какія могли уцѣлѣть отъ начала царствованія и отъ временъ національныхъ войнъ. Теперь уже едвали кто-нибудь ожидалъ широкихъ, благотворныхъ реформъ, едва ли кто-нибудь надѣялся на исправленіе государственнаго зданія. Очевидно становилось, что старые порядки возрождаются съ прежней силой, уже не опасаясь никакихъ либеральныхъ нововведеній. Императоръ Александръ не выдержалъ тѣхъ принциповъ, въ которые онъ нѣкогда вѣрилъ; у него недостало силы характера и практическаго знанія вещей, чтобы совершить реформу, о которой онъ такъ долго думалъ. Мы разсказывали въ другомъ мѣстѣ, какъ мистическій піэтизмъ проложилъ въ его умѣ дорогу къ совершенной реакціи, какъ онъ сталъ считать своимъ, долгомъ поддерживать патріархальный абсолютизмъ и защищать отъ воображаемыхъ опасностей алтари и престолы. Всѣ дурныя стороны прошедшаго, олицетворявшіяся въ Аракчеевѣ, поддерживали въ немъ извѣстный эгоизмъ власти, который долженъ былъ окончательно подавить въ немъ прежнія лучшія намѣренія; вмѣстѣ съ тѣмъ онъ наскучалъ правленіемъ, которое при всемъ могуществѣ власти было безсильно противъ безпорядка, злоупотребленій и произвола, размѣромъ своимъ напоминавшихъ давнопрошедшія времена. Нѣтъ, сомнѣнія, что Александръ самъ страдалъ отъ того противорѣчія, въ которое его все больше и больше увлекало безсиліе воли и недостатокъ вниманія къ дѣйствительному положенію вещей.
   Извѣстно, что европейскія событія, временъ вѣнскаго конгресса и послѣ, имѣли весьма большую долю въ опредѣленіи взглядовъ Александра. Реакціонная интрига успѣла подмѣнить его роль освободителя народовъ и защитника либеральныхъ учрежденій ролью ревностнаго дѣятеля самой нетерпимой и ожесточенной реакціи. Вскорѣ послѣ вѣнскаго конгресса народы должны были разочароваться. Вмѣсто либеральныхъ учрежденій, реакція создала то "полицейское государство", которое, на словамъ одного нѣмецкаго писателя,-- "не знаетъ гражданъ отечества, а только управляетъ тупыми массами, какъ домашними животными, которымъ отмѣривается въ хлѣву свѣтъ и воздухъ, кормъ и пойло, стойло и подстилка, движеніе и отдыхъ,-- то полицейское государство, гдѣ гражданинъ совершаетъ преступленіе, когда серьезно помышляетъ объ общемъ благѣ, г дѣ всеобщая трусость какъ цѣпь обвивается кругомъ болѣзненнаго себялюбія, самоуничиженія и внутренняго разлада умовъ, которыя явились, когда умы насильственно оторваны были отъ идеальной государственной жизни". Наступило глухое время, когда къ полной мертвенности большинства присоединился канцелярскій деспотизмъ и безсмысленное преслѣдованіе малѣйшихъ движеній общественнаго мнѣнія и политическихъ мечтаній молодежи...
   Эта форма "полицейскаго государства" надолго утвердилась въ Германіи и Австріи, и въ послѣдніе годы царствованія Александра ее уже старались примѣнить въ русскимъ нравамъ, употребляли ею изобрѣтенные пріемы и терминологію, которые остались цѣлы у насъ надолго. Какъ прежде говорили о якобинствѣ и иллюминатствѣ, такъ теперь говорили о заговорахъ и революціяхъ, подкапываніи алтарей и престоловъ, въ русскомъ, обществѣ находили карбонаровъ и т. п. Всякая новая мысль въ общественныхъ предметахъ, каждый примѣръ нарождавшихся новыхъ потребностей неизмѣнно приписывались заговору и революціоннымъ внушеніямъ: извѣстно, что ставши разъ на эту точку всегда можно разработывать ее безъ конца. Въ обществѣ эта наклонность явилась едва ли даже не раньше, чѣмъ въ самомъ правительствѣ: мы приводили, въписьмѣ Уварова къ Штейну, образчикъ подобныхъ обвиненій, когда Александръ еще не предавался политическимъ подозрѣніямъ, которыя овладѣли имъ впослѣдствіи.
   Примѣръ европейскихъ правительствъ имѣлъ въ этомъ случаѣ очень большое вліяніе. Въ европейскомъ политическомъ мірѣ задатки реакціи были уже давно очень сильны. Она была продолженіемъ и побѣдой тѣхъ старыхъ феодально-монархическихъ принциповъ, которые вызвали въ прошломъ столѣтіи коалицію противъ революціонной Франціи. Войны съ Наполеономъ, имѣвшія для народовъ національный смыслъ, означавшія защиту противъ иноземнаго ига, для феодальной аристократіи были только враждой къ новымъ общественно-политическимъ идеямъ, къ перевороту, нарушавшему принципы стараго режима. Эту вражду въ особенности питала Австрія. Въ Вѣнѣ въ особенности свила свое гнѣздо аристократическая реакція, которая здѣсь обдумывала свои планы: въ Вѣнѣ Меттернихъ и, особенно его правая рука, Генцъ, выработали теорію реакціи, и между прочимъ, домъ русскаго посланника Разумовскаго былъ пріютомъ ея аристократическихъ партизановъ, собравшихся въ Вѣнѣ са всѣхъ концовъ Европы. Въ русскомъ высшемъ обществѣ,-- воображавшемъ и за собой политическую роль и вліяніе на дѣла Европы,-- легко прививались мнѣнія австрійскихъ феодаловъ и французскихъ эмигрантовъ; люди стараго вѣка и-безъ того думали, что война съ Наполеономъ есть только возстановленіе порядка вещей, существовавшаго до революціи. Такъ писалъ объ этомъ Шишковъ въ 1813-мъ году, когда императоръ Александръ думалъ еще объ освобожденіи народовъ; австрійская дипломатія въ 1813-мъ году уже заподозривала народное движеніе въ Пруссіи; старыя партіи внушали королю недовѣріе къ людямъ, произведшимъ это движеніе, какъ Шарнгорстъ, Блюхеръ, Гнейзенау, Штейнъ, предостерегали короля противъ тайныхъ обществъ и мнимыхъ заговоровъ, отклоняли отъ введенія представительныхъ учрежденій. Прусскій король легко поддавался этимъ вліяніямъ или предупреждалъ ихъ: онъ не сочувствовалъ представительству, не довѣрялъ народному движенію и готовъ былъ преслѣдовать тайныя общества. Памфлетъ или доносъ Шмальца на Тугендбундъ, разоблаченный Нибуромъ, Шлейермахеромъ и другими, тѣмъ не менѣе доставилъ автору по ордену отъ королей прусскаго и вюртембергскаго и первый, кромѣ того, запретилъ дальнѣйшую полемику объ этомъ предметѣ. Отголоски движенія 1813-го года въ самой Пруссіи "стали считаться государственнымъ преступленіемъ. Извѣстно, съ другой стороны, каковы были мнѣнія императора Франца, который не могъ слышать слова "конституція", даже въ медицинскомъ смыслѣ. Это были однако тѣ люди, съ которыми императоръ Александръ заключалъ священный союзъ, еще мечтая стоять "во главѣ движенія". Подобная обстановка не замедлила оказать свое дѣйствіе. Со времени Наполеоновскихъ войнъ европейская политика поглощала всѣ интересы Александра, и въ тогдашней дипломатіи ему пришлось имѣть дѣло почти только съ представителями реакціи, которые, мало-по-малу, успѣли внушить ему свой взглядъ на положеніе дѣлъ въ Европѣ. Мы не будемъ пересказывать тѣхъ путей, которыми дѣйствовала на Александра европейская реакція {См. объ этихъ временахъ, напр., "Исторію" Гервинуса, статью г. Соловьева "Эпоха конгрессовъ" (въ "Вѣстн. Евр."), статью Р. Архива 1867, стр. 861--878 и пр.}; достаточно сказать, что къ двадцатымъ годамъ онъ усвоилъ себѣ ея точку зрѣнія, и послѣдніе годы его правленія представляютъ странное повтореніе тѣхъ мѣръ, какія были тогда придуманы нѣмецкимъ "полицейскимъ государствомъ" противъ мнимыхъ заговоровъ и мнимаго революціоннаго духа. Такъ, со словъ Меттерниха, онъ видѣлъ въ семеновской исторіи революціонные признаки и думалъ найти въ ней дѣйствіе тайныхъ обществъ. Такъ въ 1822-мъ году (августа 1-го) онъ издалъ указъ, запрещавшій масонскія ложи и всякія тайныя общества, прямо ссылаясь на "безпорядки и соблазны, возникшіе въ другихъ государствахъ" и на "умствованія, нынѣ существующія", отъ которыхъ "проистекаютъ столь печальныя въ другихъ краяхъ послѣдствія" {Указъ въ П. Собр. Зак., т. XXXVIII, No 29,101.}. Ближайшій разборъ дѣла могъ бы легко показать, что заключенія отъ другихъ государствъ не совсѣмъ примѣнялись къ русской жизни, и что въ этой послѣдней не было ни малѣйшей опасности ни отъ семеновской исторіи, ни отъ масонскихъ ложъ: но такое изслѣдованіе представлялось ненужнымъ, дѣло казалось совершенно ясно. Это заблужденіе принесло большой вредъ: запретительныя мѣры правительства давали основаніе думать, что дѣйствительно въ русскомъ обществѣ есть опасное волненіе, и онѣ оправдывали тѣхъ, кто давно вопіялъ о "разрушительныхъ ученіяхъ" и вызывалъ правительство на мѣры преслѣдованія. Эти мѣры были совершенно на руку безсмысленнымъ обскурантамъ и людямъ, которые старались ловить рыбу въ мутной водѣ и употребляли всѣ средства, чтобы еще напугать правительство мнимыми опасностями и воспользоваться его легковѣріемъ. Вредъ этой политики простирался и еще далѣе: надо представить себѣ невѣжество огромной массы общества, которая и безъ того была недовѣрчива ко всякому образованію и въ лучшемъ случаѣ считала его роскошью, нужною и возможною для немногихъ, а для большинства скорѣе вредною, чѣмъ полезною. Теперь, эту массу увѣряли, съ авторитетомъ правительственнаго заявленія, что образованіе дѣйствительно чрезвычайно опасно, что оно очень легко ведетъ къ разрушительнымъ ученіямъ, и преслѣдованія только поддерживали старинную ненависть невѣжества ко всякому образованію, какъ вольнодумству и безбожію.
   Такое чисто реакціонное направленіе правительственныхъ мѣръ начинается въ особенности съ двадцатыхъ годовъ, и совпадаетъ съ господствомъ реакціонной политики Александра въ европейскихъ дѣлахъ. Семеновская исторія и закрытіе масонскихъ ложъ; еще ранѣе обскурантныя интриги министерства народнаго просвѣщенія, преслѣдованіе университетовъ, судъ надъ петербургскими профессорами; позднѣе, закрытіе библейскаго общества, судъ надъ Госнеромъ и Поповымъ и преслѣдованіе сектъ; цензурныя гоненія, сначала при Голицынѣ, потомъ при Шишковѣ; все это, если и не обнаруживало въ правительствѣ какой-нибудь сознательной системы дѣйствій,-- потому что всѣ эти мѣры были отрывочны и непослѣдовательны даже въ реакціонномъ смыслѣ,-- но общее ихъ значеніе сводилось въ подавленію всякихъ попытокъ умственной жизни общества. Рядомъ съ этимъ, во внѣшнихъ дѣлахъ наступила пора сомнѣній, колебаній, наконецъ открытой реакціи и гоненія противъ либерализма; Россія, ставшая союзницей новаго феодальнаго порабощенія, съ этой поры въ особенности теряетъ сочувствіе европейскаго общества, пріобрѣтенное 1812--1815 годами, и возбуждаетъ къ себѣ ту вражду, слѣдствія которой продолжаются и до сихъ поръ. Въ самомъ дѣлѣ, здѣсь въ значительной степени находится причина той европейской ненависти къ намъ, источника которой никакъ не могутъ доискаться наши славянофильскіе публицисты. Политическое могущество Россіи послѣ Вѣнскаго конгресса давало ей сильное вліяніе на дѣла Европы, и европейское либеральное общество не могло забыть, какъ Россія въ теченіе многихъ десятилѣтій пользовалась этимъ могуществомъ.
   Внутренній источникъ реакціи лежалъ и въ личномъ характерѣ Александра. Мы объясняли прежде, какъ въ немъ самомъ издавна боролись два противоположные принципа -- внушенный полу-сантиментальнымъ воспитаніемъ либерализмъ и враждебные тому инстинкты, питаемые всей его обстановкой. Только сильный характеръ могъ дать побѣду лучшимъ принципамъ; этой силы недостало. Правленіе императора Александра съ самыхъ первыхъ лѣтъ представляетъ много примѣровъ такого столкновенія противоположныхъ стремленій, и этихъ примѣровъ было особенно много во второй періодъ его либерализма, съ 1815-го года. Онъ уже вскорѣ начинаетъ охладѣвать къ конституціоннымъ учрежденіямъ и къ свободѣ народовъ. Польская конституція уже вскорѣ показалась стѣснительной для авторитета власти, и не могла сохраняться. Въ греческомъ вопросѣ императоръ долго колебался между двумя различными взглядами, и наконецъ -- наперекоръ сильнымъ симпатіямъ къ освобожденію Греціи въ самомъ русскомъ обществѣ, даже въ народѣ,-- отказался защищать грековъ, въ угоду европейской дипломатіи; въ конституціонныхъ вопросахъ Германіи онъ стоялъ уже въ 1819-мъ на сторонѣ правительственной реакціи; онъ вмѣшивался въ дѣла Испаніи и Неаполя, и русскія войска готовы были идти на защиту ихъ абсолютныхъ правительствъ....
   Когда императоръ открыто высказалъ это направленіе, оно, конечно, было поведено еще дальше исполнителями. Въ правительственной сферѣ было много людей прежнихъ царствованій, людей, которымъ никогда не были понятны либеральныя увлеченія императора и которые теперь возрадовались возвращенію правительства на путь, по ихъ мнѣнію, истинный. Реакцію представляли здѣсь конечно не Шишконъ, или не Магницкій, котораго въ особенности часто представляютъ ея олицетвореніемъ: самъ Магницкій возможенъ былъ только потому, что почва для его дѣйствій была уже готова, что его поддерживалъ весь характеръ высшихъ правительственныхъ учрежденій,-- какъ же было ему не дѣйствовать, когда выслушивались даже такія предложенія, какъ предложеніе разрушить (буквально) казанскій университетъ, когда допускались и подтверждались другія его мѣры, какъ ни были онѣ безсмысленны и отвратительны. Что онъ вовсе не былъ исключительнымъ явленіемъ, что дѣйствія его и его клевретовъ разсчитаны были на общее настроеніе и невѣжество извѣстныхъ сферъ, это поразительно обнаруживается на извѣстномъ дѣлѣ петербургскаго университета (1822): министерство само допускало и поощряло дѣйствія, совершенно постыдныя. Очень рѣшительный протестъ Уварова не послужилъ ни къ чему. "Дѣло о профессорахъ" считалось серьезнымъ даже въ государственномъ совѣтѣ, и довольно просмотрѣть мнѣнія, которыя высказывались здѣсь по этому дѣлу {См. эти мнѣнія въ запискахъ Шишкова (Р. Арх. 1865, стр. 1353--1358), въ "Чтеніяхъ М. Общ.* 1862, кн. 8, стр. 179--205, въ "Матеріалахъ" г. Сухомлинова.}, чтобы видѣть, на какую жалкую роль осуждалась наука вообще господствовавшими взглядами: изъ людей, разсуждавшихъ о дѣлѣ, не нашлось ни одного, который бы понялъ его какъ слѣдуетъ, сказалъ твердое слово въ защиту науки и осудилъ постыдное преслѣдованіе. Въ государственномъ совѣтѣ замѣтили только, что кн. Голицынъ слишкомъ безцеремонно требовалъ наградъ для своихъ инквизиторовъ, да Шишковъ указывалъ, что виновность профессоровъ облегчается тѣмъ, что само правительство поощряло прежде такое вольнодумство, но самаго преступленія (!) профессоровъ никто не отвергалъ....
   Таковъ былъ господствующій тонъ, въ которомъ сходились люди высшей правительственной сферы къ концу правленія Александра: немногіе люди въ этой сферѣ, уцѣлѣвшіе отъ либеральныхъ временъ и питавшіе нѣкогда надежды на улучшеніе порядка вещей, или давно отказались отъ нихъ и съ равнодушіемъ смотрѣли на то, что вокругъ нихъ дѣлалось, или молчали изъ опасенія, или были безсильны; оставался полный просторъ для людей, ненавидѣвшихъ всякое вольнодумство и выше всего ставившихъ старые порядки. Владычество Аракчеева было безраздѣльно.
   Подобное положеніе вещей необходимо должно было производить на либераловъ то раздражающее впечатлѣніе, о которомъ мы упоминали. Союзъ, послѣ закрытія возстановившійся въ Петербургѣ и на югѣ, сталъ распространяться вновь, и въ немъ уже оставили свой слѣдъ и прежніе опыты, и новыя впечатлѣнія. Въ семеновской исторіи правительство ожидало открыть участіе тайнаго общества,-- которое было здѣсь совершенно ни при чемъ, хотя въ семеновскомъ полку многіе офицеры были его членами. Исторія эта произвела тяжелое впечатлѣніе на либеральный кружокъ и усилила недовѣріе. Запрещеніе масонскихъ ложъ и тайныхъ обществъ заставило членовъ Союза быть осторожнѣе, тѣмъ больше, что изъ разныхъ источниковъ они узнавали, что императору извѣстно существованіе Союза, что онъ называлъ имена многихъ его членовъ. Въ 1822-мъ году гвардія выступила изъ Петербурга подъ предлогомъ предполагавшейся воины, но на самомъ дѣлѣ, какъ разсказываютъ современники, потому, что опасались пребыванія гвардіи въ Петербургѣ. Походъ имѣлъ совершенно другое дѣйствіе, чѣмъ ожидали. Болѣе свободные отъ службы, чѣмъ въ Петербургѣ, менѣе подвергаясь надзору, офицеры больше сближались между собой, и въ тайное общество вступило много новыхъ членовъ. Размножаюсь также и южное общество, главный пунктъ котораго былъ въ Тульчинѣ. Реакціонныя мѣры, господство обскурантовъ, свирѣпое управленіе Аракчеева умножали число недовольныхъ и усиливали мѣру самаго недовольства. Прежнія надежды на улучшеніе вещей самимъ правительствомъ больше и больше терялись, и въ тайномъ обществѣ возникла мысль о необходимости измѣненія порядка вещей...
   Исторія общества и за эти годы такъ темна, что мы не рѣшимся характеризовать ее ясными и опредѣленными чертами. По необходимости, мы остановимся только на нѣкоторыхъ сторонахъ ея и сдѣлаемъ нѣсколько общихъ замѣчаній.
   Прежде всего надо кажется замѣтить, что общество и въ эту пору не имѣло строго опредѣленной цѣли, и вниманіе его развлекалось различными планами, которые впрочемъ оставались въ области предположеній и разговоровъ. Въ этомъ убѣждаютъ всѣ послѣдующіе факты его исторіи. Но общія понятія начинаютъ принимать болѣе отчетливое направленіе напоминавшее собою идеи первыхъ лѣтъ правленія Александра. Какъ въ первые годы царствованія, Александръ и его совѣтники съ самаго начала поставили себѣ вопросъ о необходимости и искомыхъ средствахъ ограничить "произволъ нашего правленія",-- такъ тотъ же вопросъ становился теперь господствующимъ въ тайномъ обществѣ: и тогда, и теперь положеніе вещей казалось таково, что считали невозможнымъ помочь ему какимъ-нибудь исправленіемъ частныхъ недостатковъ, и улучшеніе казалось возможно только при перемѣнѣ самой системы.
   Собственно говоря, подобныя идеи являются въ тайномъ обществѣ еще при первомъ его основаніи, но въ то время реформа ожидалась отъ самого правительства, и либералы, кажется, думали не столько о самомъ преобразованіи или измѣненіи порядка вещей, сколько о предварительныхъ и элементарныхъ общественныхъ вопросахъ, о распространеніи политическихъ знаній, объ улучшеніи общественныхъ нравовъ, о приготовленіи самаго общества къ иному порядку вещей, и т. п. Теперь, они должны были убѣждаться, что ихъ теоретическія усилія и ихъ болѣе филантропическія стремленія исчезаютъ передъ обширностью того зла, которому они хотѣли противодѣйствовать; они должны были разочароваться въ ожидаемой широкой политической реформѣ; и ихъ вниманіе, поэтому, съ особенной силой, обратилось къ общему политическому вопросу.
   По "Донесенію" 30-го мая, которое остается почти единственнымъ источникомъ нашихъ свѣдѣній объ этомъ предметѣ," планы общества представляются въ слѣдующемъ видѣ. Со словъ. Пестеля и другихъ упоминается въ "Донесеніи", что въ основателяхъ тайныхъ обществъ съ самаго начала "обнаруживались мысли конституціонныя, но весьма неопредѣлительныя и болѣе склонныя къ монархическимъ установленіямъ".
   Далѣе, "Донесеніе" говоритъ, что одинъ изъ членовъ общества, Новиковъ (это былъ племянникъ извѣстнаго мистика), составилъ проектъ конституціи, въ которомъ въ первый разъ была, подана мысль о республиканскомъ правленіи.
   Въ началѣ 1820-го года происходило въ Петербургѣ собраніе, думы Союза Благоденствія, гдѣ шли разсужденія о правленіи монархическомъ и республиканскомъ: Пестель вычислялъ выгоды того и другого, и всѣ члены (кромѣ Ѳ. Глинки) высказались въ пользу республиканскаго правленія, но, по словамъ того же "Донесенія", члены общества и теперь все-таки говорили, что "если императоръ Александръ самъ даруетъ Россіи хорошіе законы, то они будутъ его вѣрными приверженниками и оберегателями". По другимъ показаніямъ, приведеннымъ тамъ же, эта вовсе не было настоящее "собраніе думы" или какое-нибудь правильное совѣщаніе, а обыкновенная бесѣда о разныхъ политическихъ предметахъ; большая часть присутствовавшихъ здѣсь членовъ не были даже готовы къ этого рода разсужденіямъ, и нѣкоторые просто отказались давать свое мнѣніе.
   Далѣе, "Донесеніе" упоминаетъ слѣдующіе проекты конституцій. Одинъ былъ написанъ Никитою Муравьевымъ, который "предполагалъ монархію, но оставляя императору власть весьма, ограниченную, подобную той, которая дана президенту Сѣверо-Американскихъ Штатовъ, и дѣлилъ Россію на независимыя, соединенныя общимъ союзомъ области". Затѣмъ, "другая конституція, съ именемъ Русской Правды и совершенно въ духѣреспубликанскомъ, есть сочиненіе Пестеля"; въ ней указывается "едва вѣроятное и смѣшное невѣжество". Кромѣ того, были найдены еще два проекта: одинъ, неполный, въ бумагахъ кн.. Трубецкого, былъ "ничто иное какъ списокъ конституціи Муравьева, съ весьма неважными перемѣнами"; другой, подъ именемъ "Государственнаго Завѣта", найденный у Сергѣя Муравьева-Апостола, былъ сокращеніе Пестелева проекта.
   Такимъ образомъ, двумя главными выраженіями конституціонныхъ идей тайнаго общества остаются проекты Никиты Муравьева и Пестеля. Не слѣдуетъ однако преувеличивать ихъ значенія. Обвиненіе говоритъ, что руководители тайныхъ обществъ "уже занимались сочиненіемъ законовъ для преобразованія Россіи". По отзывамъ самихъ членовъ общества, эти проекты вовсе не имѣли подобнаго значенія,-- точно также какъ упомянутыя разсужденія о разныхъ формахъ правленія вовсе не были совѣщаніемъ предводителей общества о какомъ-нибудь опредѣленномъ планѣ дѣйствій, а были, какъ видно изъ самаго "Донесенія", простымъ разговоромъ, какіе не однажды велись членами общества въ ихъ бесѣдахъ, безъ всякихъ дальнѣйшихъ послѣдствій. Въ самомъ дѣлѣ, изъ обвиненія не видно, чтобы эти совѣщанія влекли за собой какое-нибудь обязательство для членовъ общества: они продолжали оставаться при своихъ мнѣніяхъ, потому что и бесѣда не имѣла иной цѣли, кромѣ желанія выяснить отвлеченныя понятія. Такой же смыслъ имѣли и проекты конституцій. Это ясно уже изъ того, что если не считать упомянутыхъ конституцій Новикова, кн. Трубецкого и Сергѣя Муравьева-Апостола, тайное общество имѣло два разряда "законовъ", весьма несходные, потому что конституція Ник. Муравьева была все-таки монархическая, а Русская Правда Пестеля совершенно республиканская, по словамъ "Донесенія". Остается принять, что ли та, ни другая не пріобрѣли никакой обязательности для членовъ общества, что обѣ оставались частнымъ мнѣніемъ и предположеніемъ.
   Отзывы самихъ членовъ общества говорятъ это положительно, и прежде всего отзывъ II. Муравьева. Въ одной запискѣ, составленной имъ впослѣдствіи по поводу сужденій о тайномъ обществѣ, онъ прямо утверждаетъ, что упомянутые въ "Донесеніи" проекты -- "суть опыты конституціоннаго законодательства, предпринятые для возбужденія изысканій по сей отрасли нравственныхъ наукъ". Дѣйствительномъ "Донесеніи" такихъ опытовъ насчитано не менѣе пяти. По словамъ Якушкина, проектъ Ник. Муравьева составлялся въ 1822-мъ г. и это былъ "въ кратцѣ снимокъ съ англійской конституціи", во всякомъ случ