# Серов

Николай Константинович Рерих

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 1


## H. К. РЕРИХ


Николай Константинович Рерих (1874--1947) -- живописец, художник театра, археолог, искусствовед, член "Мира искусствам Положение Рериха в этом художественном объединении было довольно сложным. По характеру творчества он был близок к "Миру искусства" (а в 1910 г. стал даже его председателем). И вместе с тем он был далек от членов этого общества. Здесь давали себя знать чисто человеческие свойства Рериха, которые большинству людей, с ним соприкасавшихся, не импонировали. В своих воспоминаниях С. А. Щербатов, например, отзывается о нем. как об "отдельно от остальных художников стоявшей фигуре". И далее: "Человек он был несомненно умный, хитрый, истый Тартюф, ловкий, мягкий, обходительный, гибкий, льстивый, вкрадчивый, скорее недобрый, себе на уме и крайне честолюбивый. О "ем можно сказать, что интрига была врожденным свойством его природы. На нем была словно одета маска, и неискренний его смех никогда не исходил из души. Всегда что-то затаенное было в его светлом, молочного цвета лице с розовыми щеками, аккуратно подстриженными волосами и бородой. Он был северного -- норвежского типа и довольно прозрачно намекал, что его фамилия Рерих связана с именем "Рюрик". Как -- оставалось не вполне понятным. Остроумный Головин прозвал его довольно зло и метко "обмылок" (Сергей Щербатов. Художник в ушедшей России. Нью-Йорк, 1954, стр. 139, 140). Неприязнью к Рериху были проникнуты и другие современники, в частности И. Э. Грабарь, который утверждал, что в "Мире искусства" Рериха "органически не переносили" (Грабарь. Автомонография, стр. 170).

Серов, насколько можно судить, сталкивался с Рерихом в основном лишь на почве мирискуснических интересов. Как видно из письма Рериха к В. Ф. Булгакову от 12 ноября 1938 г., он был весьма раздосадован словами Грабаря о нем и Куинджи. "Очень жаль,-- сетовал он,-- что Грабарь так неласково отзывается о Куинджи. Грабарь утверждает, что Серов не терпел Куинджи и меня. В то же время Грабарь утверждает искренность Серова. Спрашивается, если Серов не терпел меня, то к чему же он бывал у нас и сопровождал посещение дружественными знаками? Именно Серов провел в Третьяковку все, находящееся там, мои картины..." (Валентин Булгаков. Встречи с художниками. Л., 1969, стр. 132).

Известны два шаржа Серова, относящиеся к 1904 г., на которых без каких-либо признаков симпатии им изображен Рерих (ГРМ).

Впервые публикуемая в нашей печати мемуарная заметка Рериха о Серове печатается по зарубежной публикации.

В Приложении приводится отклик Рериха на кончину Серова, извлеченный из издания: Н. К. Рерих. Собрание сочинений. Книга первая. М., 1914, стр. 239--241.


## Серов


Вот уж четверть века как от нас ушел Валентин Александрович. Столько событий нагромоздилось за этот срок, но облик Серова, не только в истории искусства, но у всех знавших его в жизни, стоит и свежо, и нужно.

Именно в нужности его облика заключается та убедительность, которая сопутствовала и творениям его, и ему самому. Ведь это именно Серов говаривал: "Каков бы ни был человек, а хоть раз в жизни ему придется показать свой истинный паспорт". Истинный паспорт самого Серова был известен всем друзьям его, его искренность и честность вошли как бы в поговорку; и действительно, он твердо следовал за указаниями своего сердца. Если он не любил что-либо, то это отражалось даже и во взгляде его. Но если он в чем-то убеждался и чувствовал преданность, то это качество он не боялся высказывать и словом и делом.

Эта же искренность и добросовестность сказывались и во всей его работе. Даже в самых его эскизах, казалось бы небрежно набросанных, можно было видеть всю внутреннюю внимательность и утонченность, и углубленность, которыми дышал и весь его облик. Молчаливость его проистекала от наблюдательности. Сколько раз, после долгого молчания, он совершал какой-нибудь поступок, показывавший, насколько внимательно он уследил все происходившее. На собраниях он участвовал редко. Большею частью молчал, но его внутреннее убеждение оказывало большое влияние на решение. Портреты свои он иногда писал необыкновенно долго. Нередко, даже для рисунка, ему требовался целый ряд сеансов. Та же суровая углубленность, которая вела его в жизни, она же требовала и внимательности, и желала выразить все наиболее характерное.

Вспомните его портреты, начиная от незабываемой девушки в Третьяковской галерее. Вспомните Гиршман, его и ее, и Морозова, и Римского-Корсакова, и портрет государя в тужурке, с необыкновенно написанными глазами <...> Писал Серов это панно <занавес к "Шехеразаде"> не просто как пишут декорации, но со всем тщанием, как бы фреску. Неужели где-то, среди изношенных театральных холстов, изотрется и это, необычайное для Серова, панно <...>

Знаю лишь одно, что если оно не изуродовано в жестоких переездах, то место ему в одном из лучших музеев.

Поучительно наблюдать, как от первых портретов, в характере девушки в Третьяковской галерее, Серов, не меняя основ своих, следовал на гребне волны и в технике, и в заданиях. Вспоминаю его последующие "Похищение Европы" или "Павлову", или его Петровские проникновения. Всюду он оставался самим собой, но в то же время он говорил языком современности. Это не были временные подражания, именно в природе Серова никаких подражаний и не могло быть, он всегда оставался самобытным и верным своему сердцу. Он не подражал, он говорил понятным языком. Вполне естественно, что со временем он начинал искать возможности новых материалов; помню, как он приходил советоваться о грунтовке холста и о так называемых Вурмовских, мюнхенских красках, которые мне, в свое время, очень нравились.

Теперь, с проходящими годами, все более нужным становится облик Серова в истории русского искусства. В группе "Мира искусства" присутствие Серова дает необыкновенный вес всему построению. Если бывали арбитры элеганции, то Серов всегда был арбитром художественной честности. Если припомнить все его причастие в Совете Третьяковской галереи -- можно смело сказать, что он был самым непартийным, справедливым и строгим человеком этого Совета. Время его участия в делах галереи останется особенно ценным, и все последующее управление ее делами было очень далеко в своем беспристрастии, в основательности выбора. Случайности не было в поступках Серова. Этот человек, заключенный в себя, молчаливый, иногда исподлобья высматривающий, знал что делал. А делал он творческое, честное, прекрасное дело в истории русского художества. Не меняясь в сердце своем, Серов мало менялся и в своем внешнем облике. У меня сохраняется репинский рисунок Серова в молодости. Один из характерных репинских рисунков, сделанный с любовью и как бы в прозрении сущности запечатленного лица. Та же самоуглубленность, тот же проницательный взгляд, то же сознание творимого, как и всегда, во всей жизни Серова.

Как хорошо, что наряду с Суриковым, Репиным, Васнецовым, Нестеровым, Куинджи, был у нас и Серов, засиявший таким прекрасным, драгоценным камнем в ожерельи драгоценного русского искусства.