# С Наполеоном в Россию

Генрих-Ульрих Фон Роос

Воспоминания врача о походе 1812 г.

1812. Mit Napoleon in Russland.

Перевод Дарьи Павловой (1912).

## Доктор Роос. С Наполеоном в Россию


Воспоминания врача о походе 1812 г.


Перевод Д. Я. Павловой


Санкт-Петербург.

1912


## Предисловие к немецкому изданию


Перед вами, читатель, книга, повествующая о событии, полном жгучего интереса. Книга эта принадлежит перу швабского врача Генриха-Ульриха-Людвига Рооса, совершившего путешествие от западных берегов Дуная до Нары, -- южнее Москвы, и обратно до Березины. С кем же? С великой армией, трагическая судьба которой повергла сто лет тому назад весь мир в беспримерное волнение и сотни тысяч семейств всех стран в траур. Следствием этого трагического конца великой армии явился также переворот в общем расположении Европы, принявшей при дальнейшем ходе событий тот политический образ, который она почти сохранила до сего дня. Поход 1812 года можно в собственном смысле слова назвать трагедией, трагедией той великой армии, которая до того времени весело и победоносно прошла чуть ли не по всему миру с режиссером в сером пальто во главе -- с богом войны, одно появление которого, казалось, уже служило ручательством того, что всякое предприятие закончится славным финалом с возгласами: "Vive l'Empereur!"

Если сущность трагического видят в том, что герой погибает в конфликте с существующим порядкам вещей или с воззрениями своего времени и своего века, то в войне 1812 года было бы налицо прямо скопление трагических моментов. Одного взгляда на политическое и военное положение того времени достаточно, чтобы убедить в этом читателя. Не было, как это часто говорят, необузданного стремления к власти, "кесарева безумия", которое заставило бы великого полководца, вторжением в обширное государство русского царя, поставить на карту свою славу, свое могущество. В опровержение, создавшихся ложных представлений, можно указать на тот неоспоримый в настоящее время факт, что Наполеон, собственно, и не хотел войны, по крайней мере, в то время, когда она вспыхнула. "Он не искал войны, -- говорит знаток того времени, -- он охотно избег бы ее; он надеялся еще в мае, во время своего пребывания в Дрездене, на мирный исход конфликта с Россией. Что-то роковое заставило прежних "друзей" и теперешних противников стать друг против друга". С одной стороны, невозможность для Наполеона обойтись без помощи русских при проведении своей экономической борьбы с Англией; с другой -- невозможность для царя Востока подчиниться воле властителя Запада, не подвергая серьезной опасности экономические силы своего собственного государства, нуждающегося в товарообмене с Англией. Экономическая война, как это часто бывает, и в данном случае предшествовала борьбе мечом и огнем. Но еще ужаснее представляется трагическое стечение обстоятельств, если их рассматривать с более высокой точки зрения. Это "вечно-прошлое" преследует по пятам великого корсиканца, подобно тому, как это было в семнадцатом веке с Валленштейном.

Он не может вступить в Россию, не оставляя за своей спиной хотя бы одной страны, где не было бы недовольства. Это -- его союзники, недавно побежденная Пруссия и Австрия. Вспомогательные отряды этих стран, посланные далеко не добровольно, он оставляет на флангах своей армии вместо того, чтобы взять их с собой при своем нападении на центр -- на Москву. Это обстоятельство сделало возможным измену Йорка и поведение Шварценберга в Волыни, повлекшее за собой роковые последствия, так как именно он позволил ускользнуть русскому адмиралу Чичагову, которого должен был задержать, и последний, только благодаря нерешительности Шварценберга, получает возможность загородить путь великой армии при ее обратном переходе через Березину при Борисове. Этим подготовляется почва для самой тяжелой катастрофы.

Но еще задолго до этого события была предопределена судьба великой армии. Уже непосредственно при походе на Москву, предпринятом слишком поздно, а не только на обратном пути (такое представление распространено в публике), погибла большая часть армии.

В армии Наполеона было круглым счетом 450000 человек и, приблизительно, 1200 орудий. Именно эта грандиозность предприятия сделалась причиной его неудачи. Даже в этом сказывается глубоко трагическая черта.

Гениальный полководец французской армии хотел достичь того, что при тогдашнем состоянии техники было невозможно. Как ни казалась зрителям велика армия, двинувшаяся в Россию, но в сравнении с тем пространством, которое пришлось ей занять и обслуживать, она, конечно, была недостаточна и быстро рассеялась по необъятным равнинам России. Управлять этими разрозненными силами не сумел даже Наполеон.

В то время, как известно, не было ни телеграфа, который бы в несколько минут передавал приказания на несколько тысяч верст, ни железных дорог, по которым можно было бы переслать съестные припасы и отряды в большом числе в те места, в которых в данный момент нуждались. Так как у Наполеона не было этих и многих других вспомогательных средств современной техники, необходимых для более скорого передвижения его войск и для единого командования ими, он лишился возможности в первый период похода захватить русских и окончательно разбить их разъединенные отряды.

Как известно, русские выставили две западные армии: одну, под начальством Барклая де-Толли, в северной Литве, а другую, более на юге, в местности около Волковыска, под начальством Багратиона. План Наполеона пойти походом на Вильну, чтоб врезаться клинообразно между двумя армиями и затем уничтожить их в отдельности, был блестяще придуман; однако, этот план не был приведен в исполнение, благодаря указанным причинам. На юге медлительность Жерома, за которым император не мог достаточно уследить, позволила уйти князю Багратиону, а на севере не удалось принудить Барклая к решительному сражению. Только незначительные, частичные успехи были достигнуты французами и, притом, ценой больших жертв, в то время как обоим русским полководцам удалось соединиться, отступая к Смоленску, где опять произошел кровавый, но безрезультатный бой, в котором единственным утешением для Наполеона могло служить взятие полуразрушенного города. За это время продолжительные, в течение многих недель, переходы по бесконечным равнинам русского государства расстроили физические и нравственные силы великой армии. Непривычный климат -- палящий зной днем и холодные ночи -- и плохое питание истощили людей и животных. Появились болезни вроде дизентерии; лошади страдали вследствие сырого зеленого корма, вызывавшего вздутия живота, от чего можно было избавиться только утомительной гоньбой этих животных; армия будто бы потеряла 80000 лошадей по пути в Москву. Войска одичали в негостеприимной стране. Даже и в этом отношении всё предприятие разбивалось о неумолимую логику фактов. Наполеон сделал всё возможное для продовольствия огромного количества воинов, вторгшихся по его повелению в бедно населенную страну.

Стада рогатого скота и овец отправлялись вслед за армией. На полдороге этот скот либо гиб от переутомления, либо его отбивал неприятель, и только незначительная часть достигала места назначения, и то в таком состоянии, что мясо этих жалких, похудевших животных сделалось не только несъедобным, но даже опасным для здоровья. Таким образом, в отношении провианта солдаты были предоставлены самим себе. Как всегда -- это сейчас же ослабило дисциплину. Число мародеров было несоразмерно велико, и крестьяне страдали от их бесчинств. Это обстоятельство должно было вызвать месть со стороны обиженных. И в самом деле, скоро всё чаще и чаще грабителей находили убитыми.

Нельзя упрекнуть Наполеона, что он этому не препятствовал. Пока было в его силах, он боролся с мародерством. В Литве расстреляли множество грабителей. Автор этой книги был сам очевидцем этого. Еще при выступлении из Москвы император отдал строжайший приказ соблюдать порядок. Конечно, приказ этот не достиг, ввиду того состояния, в каком находилась тогда большая часть армии, каких бы то ни было результатов. Уже в Смоленске большинство солдат было изнурено, и почти все маршалы были того мнения, что нужно здесь остановиться и не продолжать похода дальше. Но императору недоставало большого решительного сражения, которое, как при Аустерлице, Ваграме, низвергло бы врага и одним взмахом закончило бы войну.

Как собственные ошибки, так и ошибки французов, навели русских, сначала бессознательно и вопреки их воле, на правильный план ведения войны, состоявший в том, чтобы завлечь противника всё более вглубь страны, а затем предоставить его всем ужасам северной зимы и ее спутникам -- стуже и голоду.

Однако, защитники русской старины не могли и не хотели примириться с мыслью, чтобы святая столица русского государя была отдана врагу без боя. Последствием этого явилась прежде всего перемена в главном командовании -- на место Барклая был назначен Кутузов -- и затем битва при Бородино, страшная битва при Москве-реке, ужасная кровавая баня. Таким образом, наступила, наконец, желанная Наполеоном победа, но это не была та победа, как при Ваграме и Фридланде. Что-то недоставало в этом походе, в котором он должен был потерпеть неудачу. На этот раз он сам помешал полному уничтожению вражеского войска тем, что в решительный момент задержал гвардию. "Плохое самочувствие было тому виною", -- как утверждают некоторые. "Никогда он не был менее велик, как в тот день" -- осмеливается сказать участник битвы, генерал Дебет де-Гельдер, о победителе в битве при Москве-реке. Мы не станем разбираться в этих вопросах. Во всяком случае, Наполеон достиг успеха только наполовину: если даже русские отступили со значительно большими потерями, то их новый полководец Кутузов мог пройти довольно беспрепятственно через Москву, чтобы вскоре при Тарутино занять крайне неприятное для французов фланговое положение, тем более для них опасное, что русские имели поблизости тульские оружейные заводы и были в состоянии беспрерывно получать новые подкрепления. Но дорога к столице русского государя была открыта. "Москва, Москва!" -- с восторгом раздавалось со всех сторон, когда с высоты Поклонной горы открылся вид на великан-город, производивший впечатление чего-то сказочного особенным строением своих церквей и дворцов. Однако, скоро показались из них языки пламени, свидетельствовавшие о ненависти, тлевшей в самой глубине души этого славянского народа и его предводителей к завоевателям.

Пожар Москвы является апогеем трагедии 1812 года: здесь завязка достигает высоты своего развития, и здесь начинаются самые кошмарные, самые страшные, сплошь залитые кровью страницы истории похода 1812 года.

Неудивительно, что очевидцы этой страшной драмы, сейчас же по окончании ее, взялись за перья, чтобы передать на бумаге всё пережитое. К ним принадлежит автор этой книги, врач Генрих Роос, чьи "мемуары о войне 1812 года" предлагаются здесь читателю в несколько сокращенном виде. О своей жизни до войны и после нее автор сообщает в своих записках, поэтому мы не станем приводить их здесь и скажем лишь, что все сведения, приводимые им о себе, подтверждаются данными королевского военного архива в Штутгарте.

Книга Рооса рисует нам автора, как благонамеренного человека, глубоко проникнутого достоинством медицинской науки и святостью докторского призвания. Этот вюртембергский врач не был учеником Дарвина, Фогта и Гекеля. Далекий от скептицизма новейших медиков, он гораздо более принадлежит к докторам старой школы, к людям беседующим с серьезным, до смешного, видом относительно "contagium relativum" и "contagium absolutum" холеры, которые, однако, в своей преданности своему званию и страдающему человечеству, могут служить примером нынешним, часто руководимым материальными интересами. Нам странным кажется слышать, как человек, живя среди грубых воинов, всё переносит с детской верой в бога, довольствуется тем, что предопределила жестокая судьба, и в утешение вспоминает места из духовных книг Геллерта; но с другой стороны нам приятно видеть его работающим неустанно с ланцетом в окоченелых руках, вынимающим пули из тела друзей и врагов и при этом обращающим мало внимания на собственную жизнь, в то время когда кругом свистят гранаты, и тусклый свет бивуачных огней освещает его кровавую работу. Деятельность военного врача, вместе с серьезным, чистым и честным направлением в жизни, ставят воспоминания Рооса в ряду мемуарной литературы о русском походе на одно из первых мест. Кто думает прочесть в этой книге стратегические соображения, разбор совершенных ошибок и промахов воюющих сторон, тот едва ли найдет это у автора, передающего только по этому поводу мнения, выраженные ему офицерами -- его соратниками. Кто таким образом желает издать le grand art de la guerre, как называет это француз, тот должен обратиться к другим произведениям, а не к этой книге вюртембергского военного врача; то же самое должны сделать те, которые надеются найти описание ужасов этого похода в сенсационно-романтическом виде. Доктор Роос не обладает фантазией Лабомэ или Сегюра, а также умением преувеличивать; он не говорит в хвастливом тоне иных французских писателей, все геройские подвиги приписавших собственной нации и все промахи союзным войскам. Интересно, между прочим, познакомиться с личным отношением автора к Наполеону. И тут изложение Рооса строго объективно.

У него в отношении к императору нет ни энтузиазма Бурго, ни мечтательности храбрых офицеров, какими являются генерал Марбо и его товарищ Гриуа, полковник Комбэ, майор Кудрэ, капитан Куанье и сержант Бургонь, не знающих никого, кроме императора; ему недостает энтузиазма людей, отдающих последнее полено из бивуачного огня, когда требуются дрова для Наполеона. Но он не питает ненависти Лабомэ, чей "обстоятельный рассказ о русском походе" написан с целью бросать обвинение за обвинением несчастному предводителю несчастной армии. Роос сам мало говорит, собственно, о Наполеоне. Что он не одобряет этого гигантского похода на Россию, это, правда, просвечивает во многих местах его книги, но в то же время он добросовестно указывает на доверие, питаемое его товарищами по полку -- по крайней мере, лучшей частью их -- к вождю, под знаменами которого они сражаются. "Пока этот живет и стоит во главе управления, -- говорит ротмистр Рейнгардт, -- нужно всегда рассчитывать на счастье и надеяться". Какое им дело было до болтовни солдатских жен, из которых многие ругали императора: "Да, этот Наполеон обещал нам всегда золотые горы и прекрасные страны для зимовки! не сдержал слова; он, верно, это сделает, когда будет уже поздно, и мы погибнем от горя". Бедная женщина, кричавшая это, предсказала верно, -- и все-таки какими иными чувствами веет от другой сцены, переданной также Роосом: мимо города Борисова, где живет сам доктор, как пленный, тянется отряд немецкого легиона, составленного из попавших в русский плен немцев. Многие поступили в него с целью спастись из русских цепей и с твердым намерением при первом удобном случае убежать к своему императору. Также и офицеры, большей частью, совершенно настроены по-наполеоновски до того, что полковник, завзятый русский, велит нескольких из них зверски расстрелять.

Несмотря на то, что все эксцессы войны Роос описывает сдержанно, а многое обходит даже молчанием, читателю, любящему исторические сочинения, действующие на нервы, нечего опасаться того, что он разочаруется книгой Рооса. Хотя последний прямо уклоняется от того, чтоб действовать на читателя романтическими прикрасами, импонирующими преувеличениями фактов, однако и в его скромном описании остается еще довольно много возбуждающего, ужасающего, а также и интересного. Одна только медицинская сторона книги представляет огромный интерес. Знакомя с редкими случаями в хирургической практике, произведение Рооса дает более глубокое понятие о физических причинах гибели такой громадной массы людей, находящихся в расцвете сил. Врач, и притом умный врач, видит в этом многое, чего не видят другие.


Павел Хольцхаузен


## От автора


Я делаю достоянием гласности свои воспоминания о походе великой армии, которую я сопровождал в качестве старшего врача кавалерийского полка, действовавшего, большей частью, в авангарде короля неаполитанского. Я касаюсь беспорядочного отступления и бегства великой армии, повествую о своих личных переживаниях, т. е. о своем плене и работе в качестве врача среди русских. Подобно тому, как движение вперед великой армии развертывало в русском государстве всё более и более великие события и сделалось замечательным и страшным в момент отступления и бегства, так и эти рассказы становятся по мере своего развития всё содержательнее и серьезнее. Если они вначале покажутся не достойными внимания, то дальше они постепенно становятся всё более занимательными. Я старался избегать романтических прикрас и импонирующих преувеличений фактов, чтоб мое изложение носило на себе печать правды. Я прошу поэтому снисхождения, если в моем труде недостает научного освещения событий. Меня не обвинят в том, что я заимствовал что-нибудь из сочинений других. Превзойти моих предшественников в этом отношений, я не намерен; кому-нибудь подражать я не мог, потому что, когда я писал свои воспоминания, у меня не было других источников кроме тех, что сохранились в моей памяти; к тому же их я писал в России тогда, когда из-за границы сюда трудно было что-нибудь посылать, когда я не знал русского языка, не имел литературных знакомств и был занят медицинскими работами.

Значительно позже я имел случай прочесть всё, почти всё, что писалось об этой войне, и нашел, что многие события освещены и переданы неправильно. Дополняя историю этой войны еще неизвестными фактами, исправляя неверно переданные события достоверными доказательствами, сообщая наблюдения, относящиеся непосредственно к моей профессии, я считаю, что труд мой не нуждается в дальнейшей обоснованности и оправдании.


Автор.


С.-Петербург, январь 1832 года.


## Глава I


Часто посещая в период рейнских компаний (с 1792 года до перехода французской армии под командой генерала Моро в Германию 24 июня 1796 года), моего отца, я имел возможность с большим интересом наблюдать за трудной, но в то же время продуктивной работой военных врачей в госпиталях и на полях сражений, в Эльзасе и по эту сторону Рейна. Увлеченный их работой, я избрал своей профессией медицину и сделался военным врачом, т. е. гражданским чиновником в армии. Ко времени семилетней войны принудительные наборы генерала Ригера оторвали отца моего от занятий богословием; он вместе с тремя своими братьями был зачислен тогда в армию герцога вюртембергского и к концу дней своих (1797) дослужился только до чина лейтенанта, а братья его погибли геройской смертью в сражений при Лейтене и Фульде. Мне судьба более благоприятствовала. Хорошо сдав экзамены весной 1800 года, -- тогда только что начался набор в войска и приготовлен к войне, -- я был назначен младшим врачом военного госпиталя в Штутгарте. В продолжение пяти лет, проведенных мной там, я старался усовершенствоваться теоретически и практически. Весной 1805 года я был назначен главным врачом, а год спустя мне уже было доверено попечение о здоровье целого полка. В качестве главного врача я участвовал в походах 1805, 1806, 1807 и 1809 годов, летом 1811 года я находился с полком легкой кавалерии, квартировавшим в нескольких городах на Дунае, в Егингене.

В это время много говорили о походе в Россию следующей весной и вообще о войне, а осенью начались и приготовления к походу. Покупали нужных лошадей, теплую одежду, прощались с родственниками; ничто не забывалось. Даже в школах городская молодежь была привлечена к работе и щипала корпию, благодаря чему я был снабжен большим запасом ее. 11 февраля 1812 года мы покинули город на Дунае. Полк был хорошо обучен, имел 750 лошадей и состоял из молодых и энергичных людей; большинство офицеров были опытные, старые вояки, словом всё было в таком состоянии, что позволяло надеяться на успех нашего похода. Вечером, накануне нашего выступления, офицеры устроили для почетных лиц города бал. Танцевали много и долго, пели прощальные песни и пили за благополучное свидание, и праздник окончился только тогда, когда на рассвете трубачи затрубили сигнал к выступлению.

Мы прошли через города Штутгарт и Гейльбронни, где второго марта был устроен смотр войскам, прошли через Гогенлоевские княжества и за местечком Вейкерегеймом миновали границу отечества. Здесь мы сделали остановку. Многие из нас, в том числе и я, обняли граничный столб, целовали его и благодарили покинутую родину за добро, оказанное ей. Настроение у всех было тяжелое. Многие, казалось, предчувствовали несчастный исход кампании. Отовсюду слышались громкие прощальные возгласы: "Будьте здоровы, дорогие, оставленные нами дома, -- мы, может быть, никогда более не увидимся!" К нам ежедневно до сих пор приходили друзья и знакомые, чтобы проститься. Отцы приносили своим сыновьям деньги на далекий поход; матери -- белье, в особенности теплые чулки для холодного севера, а сестры плакали вместе с братьями, отправлявшимся в чужие края. Я испытал радость такого посещения только впоследствии, лишь 10 часов спустя после перехода границы, в Кенигсгофене. Едва мы остановились там, чтобы отдохнуть, как я был окружен группой моих родственников, с которыми я и провел всю эту остановку. Дальше мы шли через французские провинции, через владения герцога Саксен Гильдбурггаузена, через графство Геннеберг, а отсюда через Тюринбергский лес, на вершине которого мы нашли еще много мерзлого снега, затруднявшего наш переход и заставлявшего нас двигаться поодиночке. Наши обозные повозки должны были ехать окольным путем через Илменау, мы же с большим трудом и медленно, но вполне благополучно, прошли еще засветло лесистые горы и остановились в красивой деревне Лангевизен. Отсюда мы двинулись во владения князя Шварцбург-Рудольштадта. 25 числа полки прошли с музыкой парадным маршем по широкой улице. Князь пригласил всех квартирующих в его резиденции офицеров к себе на обед, но нашему полку пришлось расположиться в отдаленной деревне и, вместо княжеского обеда, довольствоваться скромной пищей крестьян; впрочем, это часто случается с кавалерией благодаря тому, что в городах трудно поместить лошадей. Отсюда мы двинулись на Лейпциг, где и расположилась наша пехота, а мы стояли в течение недели в окрестных деревнях. Мы осмотрели в Лейпциге все достопримечательности и пополнили свои запасы. Между прочим, я купил карманные часы, поставившие меня впоследствии, при Березине, в такое неловкое положение, из которого выручило меня только извинение. Из Лейпцига (мы покинули его 6 апреля) приказано было отправиться в Франкфурт-на-Одере. Благодаря чистому весеннему воздуху заболеваний в полку совершенно не было, и мне всё время приходилось бездельничать. Жителям Саксонии я не могу не принести самой горячей благодарности за их дружески услужливое и человеколюбивое отношение. Я прошел эту страну три раза, в различных направлениях и должен признаться, что и в третий раз испытал то же приятное чувство, что и в первый. Саксонцы остались такими же гостеприимными, как и раньше, шесть лет тому назад, несмотря на частые размещения по их квартирам солдат, благодаря почти постоянным войнам. Как часто согревали они нас, окоченелых и промокших, дружески встречали и угощали нас в своих жилищах горячим кофе и трубками, прося удовольствоваться этим, пока не подадут обеда или ужина. При выступлении они провожали нас искренними пожеланиями счастья и не ограничиваясь этим, наполняли наши бутылки водкой, мешки для провизии -- жарким, хлебом с маслом и проч. Иногда прощанье сопровождалось дружескими слезами и поцелуями, а часто даже проводами до следующего города. Благодарю Вас еще раз, любезные саксонцы!..

Во Франкфурте, куда мы прибыли 12 апреля, я снова нашел многих друзей, с которыми познакомился в 1807 году, и некоторых из Кросса. Мы остановились в городе на дневку, и, кроме визитов к знакомым, я успел пройтись к памятнику Эвальда Клейста, этого храброго воина и поэта.


## Глава II


Во Франкфурте полк получил приказ отделиться от корпуса и, отправившись в Западную Пруссию, соединиться с войсками других наций в одну дивизию для будущего авангарда. Французский генерал Орнано принял командование полком. Многие офицеры в этом приказе получили лестное отличие, но большинство скорбело над тем, что нас разлучили с нашими земляками, с которыми мы не виделись вплоть до Бородинского сражения.

Утром 14 апреля, когда наш кронпринц [Вильгельм, впоследствии король Вюртембергский] попрощался с нами, мы перешли через Одер. Дорога в Бреславль и еврейское кладбище остались вправо, и мы двинулись к Позену. Скоро стало заметно, что мы покинули германскую землю; красота городов и деревень, культура страны, всё было отлично от находившегося позади нас, всё казалось менее милым и дорогим; пришел конец и хорошим квартирам. Вторую ночь после перехода через Одер я провел у пастора.

Престарелый и небогатый пастор с большим радушием просил разделить с ним его скудную трапезу. Он жил в этой местности еще во время семилетней войны; его отец также был здесь пастором. Он рассказал нам многое из своих воспоминаний об этом времени, и еще больше о том, что он слышал от своего отца. Почтенный старик трезво смотрел на вещи, рисовал мрачными красками наше будущее и заранее жалел нас; он говорил о суровой зиме, нужде и лишениях, которые мы встретим в глубине России. "Вас много, -- говорил пастор, -- вы вначале будете победоносны, но русские завлекут вас в сердцевину их огромного государства, и когда вы станете слабее, и вам придется бороться с морозом и нуждой, лишь тогда русские начнут войну серьезно. Вам придется затратить много сил, чтоб выбраться оттуда и лишь немногие вернутся обратно". Одному из присутствующих эти слова не понравились, другой просто рассмеялся, третий стал роптать; я же всегда охотно слушаю, если говорит опыт.

Наш дальнейший путь лежал через Польшу. В одном из местечек на левом берегу Вислы произошел такой случай. Полк, окруженный толпой любопытных, выстроился на базарной площади, квартирные билеты были розданы, и при разъезде одна хорошо одетая, молодая, красивая полька, жена офицера, была сбита с ног и упала вместе с ребенком, которого несла на руках. Последний жалобно кричал; должно быть, он ушибся! Я стоял уже в дверях моей квартиры, когда привели плачущую женщину с ее ребенком. Я нашел у ребенка сломанным правое предплечье и, приведя обоих в комнату, тотчас же вправил и перевязал плечико. Мать и дитя несколько успокоились. Ее муж несколькими днями раньше также отправился на войну. В благодарность она угостила меня и моего помощника медом, который я здесь пил в первый раз.

Мы приближались к Висле; во Влоцлавке, куда мы прибыли 30 апреля, нам было приказано перейти эту реку. Мы должны были сделать привал в городке, потому что не было еще сделано никаких приспособлений для переправы. Я поместился на квартире в домике на берегу Вислы. Как почти повсюду, так и здесь, разговор за столом зашел о нашем походе. Мой хозяин был настроен так же пессимистически, как и тот протестантский пастор недалеко от Кунесдорфа, и закончил свою речь словами: "Кабы только вы все вернулись снова через эту реку, которую собираетесь переходить?" Но для меня самым важным было то, что он рассказал о колтуне [Следствие влажной головной сыпи, образующей при засыхании струп и склеивающей волосы в густую копну], чем в этом месте были больны очень многие. Рядами лежали рослые и сильные люди, как нищие, у дороги, с взъерошенными черными, грязными волосами. Мой хозяин несмотря на то, что он был почти лыс, носил в оставшихся клочках растительности следы этой ужасной болезни. "Хотя наш климат, вода и наш образ жизни много способствуют зарождению этой болезни, -- сказал он, -- однако же, болеют ей взрослые мужчины и юноши чаще, чем взрослые женщины и девушки.

Врачи убедились, что ломота в костях, боль в суставах и головные боли, продолжающиеся годами, кончаются этой грязной всклокоченностью волос, и многочисленные опыты подтверждают это до настоящего времени, что именно ломота в костях и ревматизм являются признаками нашей климатической болезни. Огромному развитию этой болезни среди простого народа способствует большая нечистоплотность. Пришлые, обыкновенно, не восприимчивы к этой болезни, но после долгого пребывания здесь заражаются, и у них колтуну предшествуют указанные признаки. Уже развившийся колтун неизлечим, но зато излечимы все те явления, которые предшествуют ему и с устранением последних предотвращается и заболевание колтуном. Отрезать взъерошенные колтуном волосы нельзя, иначе появляются другие болезни, доводящие до бешенства и смерти, но отбивать их между камнями менее опасно, только не сразу".

На третий день нашей стоянки на берегу Вислы, были доставлены нужные плоты и лодки для переправы, и мы стали переправляться группами по 30--40 человек. Вскоре после перехода Вислы мы очутились снова среди немцев. В городах Растенбурге, Нейденбурге, Ангербурге и их окрестностях был расквартирован наш отряд, и здесь мы провели очень приятно несколько недель. За исключением одного больного, умершего от воспаления легких, и операции, которую пришлось сделать правофланговому, я имел мало работы, и мы коротали послеобеденные часы прогулками верхом в близлежащие деревни и игрой в кегли в загородных садах. На этих стоянках полк получил приказ приспособиться к будущим фуражировкам, вследствие чего каждый кавалерист получил по серпу и каждые 20 человек по косе, которые они должны были иметь при себе.

Отсюда мы двинулись к пограничной реке Неману. К нам теперь присоединились многие отряды, в особенности кавалерия. С прибытием одного прусского уланского и польского гусарского полков, образовалась наша бригада. Посылались также теперь к Неману патрули и пикеты, и к нам являлись русские дезертиры, главным образом, поляки.

Была чудная летняя ночь в начале июня месяца; мы стояли в бедной, жалкой деревушке и мучились уж там с первыми предвестниками голода, как вдруг затрубили тревогу. Прежде всего, конечно, решили, что русские перешли пограничную реку и делают нам утренний визит, но предположения наши не оправдались. Нас двинули форсированным маршем обратно, и вскоре мы достигли большой дороги, по которой пошли крупной рысью. Я полагаю, что мы шли тогда часов восемь, девять; для чего это было? Мы прибыли в Остроленку одновременно со многими другими полками, и здесь, на огромном поле, был произведен известный смотр 40000 человек кавалерии. Величественное зрелище! Представители народов всей Европы, в красивых красных мундирах, несмолкаемые звуки музыки и сигнальных труб, командные крики, быстрые маневры и передвижения этой громады людей и лошадей и всё это на фоне огромного зеленого поля, под лучами яркого солнца!!!...

Кто тогда видел отличное состояние этих войск и опытность начальников и командиров, тот должен был согласиться, что перед ним непобедимая сила, вполне достаточная для покорения хотя бы и огромного государства. После смотра мы отдыхали в тени красивых елей на берегу маленькой реки Наревы. Для подкрепления этого множества уставших, проголодавшихся людей ничего не было, даже за деньги ничего нельзя было достать, также не было корма и для лошадей. Многие, в том числе я, купались в реке, что было для нас весьма полезно. На этом смотру я видел падение кавалериста с лошади, такое ужасное, какого ни до того, ни после не видел. Рысью по большой дороге шла тяжелая кавалерия -- кирасиры догоняли свои части галопом. Один из них упал вместе со своей тяжелой, большой лошадью; лошадь перекувырнулась, встала и побежала, но человек остался лежать неподвижно. Он был мертв, его череп и лицевые кости были превращены в лепешку, а кожа их и мускулы разорваны. Приближаясь к пограничной реке и соображая по количеству войск, следовавших за нами, о близости переправы, мы получили приказ сделать привал на несколько дней и запастись на 21 день фуражом и съестными припасами. В окрестные дворы посылалась команда с офицерами разыскивать и доставлять своим полкам всё нужное. Эти команды везде наталкивались на другие, высланные с этой же целью. Никто не смел вернуться с пустыми руками, почему поневоле приходилось делиться. Таким образом, скоро все окрестности были опустошены. Где господствовал беспорядок, там солдат хватал больше, чем он должен был бы взять, и часто забирал мимоходом и несъедобные вещи. Но как теперь доставить полкам собранное? Открывали конюшни, запрягали рабочий скот, наваливали на него фураж и съестные припасы, брали с собой также и убойный скот, привязав его сзади, и ехали к полку! Этот приказ и быстрое исполнение его сделали для жителей этой местности войну ощутительной в полной мере, прежде чем она началась.

К Неману мы подошли 25 июня в полдень. За нами следовал бесконечный ряд телег. Мы расположились лагерем на краю леса, недалеко от маленькой деревни; впереди нас простирались красивые луга и поля; погода была великолепная. Прибытие многих и всё новых войск всех национальностей и родов оружия, масса артиллерии и тянувшиеся мимо понтонные мосты -- делали этот лагерь интереснейшим из всех, какие я когда-либо видел. Наиболее всего меня заинтересовало множество болтливых женщин, частью ехавших верхом и на телегах или передвигавшихся пешком. Говорилось, что они назначены для ухода за больными и ранеными в госпиталях; было много и врачей, в большинстве молодых людей, которых начальник-ветеран часто критиковал и наставлял... Я решил не спать в эту замечательную ночь, не подумав о том, что, и не принимая такого решения, всё равно поспать не дозволят тревоги. Ночь была чудесная, светлая. Дым многих бивуачных огней, придававший воздуху вокруг нас своеобразный вид, вместе с воинственным гулом, доносившимся отовсюду, действовали на нервы, напряженные и без того ожиданием приказа перейти Неман, т. е. начать военные действия. Но в эту ночь не произошло ничего особенного. Наступило утро, и мы узнали, что мосты наведены, войска переходят через реку, и многие, и даже сам Наполеон уже на неприятельской земле. Так прошла первая ночь этой войны. Мы провели ее под открытым небом, и никто из нас не думал о том, что на той стороне Немана оно станет постоянной и единственной нашей кровлей. Наступил день Ивана Купала, который был для меня всегда достопамятным. Когда-то в этот день родился мой отец. Благодаря переходу генерала Моро в 1796 году при Келе через Рейн, этот день решил мое будущее: я стал врачом. В этот день в 1807 году, я был при том, как Вандаам велел взять приступом прусский лагерь при Глаце в Шлезвиге, -- и много другого интересного в моей жизни совпадало с днем Ивана Купала, поэтому он был для меня и у Немана столь серьезным и важным праздником.

Всю предыдущую ночь до полудня, когда у нас только и слышалось: "Вставать, на коней, марш!" -- мимо нас двигались отряды пехоты, кавалерии, артиллерии и обозы. Это зрелище было чрезвычайно красиво, и различие наций, рода оружия, цветов одежды и военная музыка со всех сторон делали его красочным и шумным. Порядок был образцовый, войска принаряжены, как к параду; все выглядели бодро, однако не весело, и никто не пел. Мы также, подвигаясь вперед, остановились на возвышенности близ берега Немана и были застигнуты здесь страшной грозой с ее громовым ревом и проливным дождем; последний промочил нас до костей. Интересное и красивое зрелище представляли во время грома и дождя все возвышенности и долины, наполненные войсками, ожидавшими совершенно тихо и спокойно конца грозы. Когда дождь прошел, всё опять пришло в движение: потянулись полки за полками; под вечер и до нас дошла очередь, и мы, перейдя мостки, очутились в той земле, где осталось большинство из нас. Это было недалеко от Ковны, близ того места, где Вилия впадает в Неман.


## Глава III


Наше пессимистическое отношение к великому походу отчасти исчезло, когда мы, перейдя на другую сторону реки, нашли всё здесь несколько иным, чем представляли себе. Мы двинулись тотчас же по хорошей столбовой дороге, и первые дома, какие мы видели, имели приветливый вид. Мы видели больший порядок в верстовых и путевых столбах и шлагбаумах, чем в Польше. Вскоре нам пришлось пройти через густой лиственный лес, между тем, как раньше мы встречали только неизмеримые хвойные леса. Первая деревня, которую мы увидели, имела, несмотря на дождливый вечер, хороший вид; одним словом, при взгляде на первые попавшиеся нам предметы, у нас составилось лучшее мнение, чем было до сих пор. Мюрат, со множеством генералов и адъютантов, стоял перед воротами красивой барской усадьбы и заставил нас, промокших и уставших, пройти парадным маршем. На ночлег мы устроились в поле, недалеко от деревни, вправо от столбовой дороги на Вильно. До сих пор больных не было; я не оставил их также и за Неманом; даже оперированный в Растенбурге солдат догнал нас совершенно здоровым, но так как стал ощущаться недостаток в пищевых припасах для людей и лошадей, то и здоровье пошатнулось. Некоторое время у нас было бы еще всё благополучно, если бы за нами могли следовать запасы, собранные за Неманом. Мы оставили столбовую дорогу на Вильно и передвигались по лежащим вправо от него часто плохим дорогам. Неприятеля мы не видели, за исключением нескольких, вполне мирно настроенных, крестьян. Вечером мы остановились для кормежки. Пустили в ход первый раз косы и серпы и косили зеленый посев и траву. Для семи полков нужно много фуража, но когда им приходится заготовлять его самим, они больше портят, чем употребляют. Где-то вдали виднелась маленькая церковь, о которой говорили, что в ней хранится большой запас муки, драгоценностей и т. д.; но никто из нас не осмотрел ее, и сведения о хранящихся в ней запасах -- кажутся мне легендарными. Как здесь, так и впоследствии я никогда не видел, чтоб какой-нибудь из наших солдат грабил церковь. Всегда эти мерзости совершались нашими предшественниками или преемниками, и я часто убеждался в том, что менее занятая инфантерия более расположена к таким поступкам, чем кавалерия, располагающая к тому же, благодаря необходимости заботы о лошадях, меньшим количеством времени. Стояла теплая погода, когда мы приближались к Вильно. Во всех отношениях нам приходилось плохо; хлеб уже был редкостью, а мука, молоко, вино и водка почти совсем отсутствовали в нашем обиходе. Жара и плохая вода заставляли брать из ледяных погребов куски льда, которые сосали, чтобы утолить жажду. Нигде ничего нельзя было купить, потому что маркитанты не могли следовать за нами, благодаря быстрым переходам. Офицеры должны были довольствоваться тем же, что и солдаты; последние воровали и грабили, но даже и для этого редко представлялись удобные случаи. Нужда, и даже острая, дала себя чувствовать сейчас же за Неманом. Здесь мы очень редко находили сено и овес для лошадей, а если случалось найти, то последние не могли их разжевать, потому что свежая трава и зерновой корм набивали оскомину. Такой образ жизни, разумеется, скоро должен был отозваться на здоровье людей, и уже здесь кавалеристы и лошади начали страдать поносом. На переходах от Немана до Вильно нас несколько раз тревожили, но мы никогда не видели русских. Такая ложная тревога часто происходит у легкой кавалерии на форпостах. В день нашего прибытия в Вильно мы снова перешли на столбовую дорогу и ясно видели, что здесь прошел большой воинский отряд. Здесь, между прочим, мы увидели несколько запыленных трупов, которых по одежде, незнакомой нам, приняли за башкиров. Долго шли мы по этому песчаному пути и, наконец, вечером расположились лагерем в сырой долине, между столбовой дорогой и рекой Вилией, так близко от города Вильны, что до нас долетал городской шум. Нам сказали, будто Наполеон вступил в него вчера вечером с гвардией. Еще дымились несколько сгоревших магазинов; но нам было запрещено войти в город. Часто жребий воинов проходить лишь мимо больших, блестящих городов. Чтоб взглянуть на Вильно, я заявил о необходимости запастись лекарствами и не встретил возражений со стороны начальства, так как больных поносами было много, а полковая аптека оставалась еще за Неманом. Я приехал в город рано утром. Он не имел особенно воинственного вида: я встречал мало солдат, и в магистрате, где я за 48 гульденов с трудом приобрел лекарства, господствовало обывательски-мирное спокойствие. Мне казалось, что господа, которых я видел в магистрате, были более рады, чем недовольны нашим приходом, так как обходились с нами ласково, вежливо и предупредительно. Я видел Наполеона верхом, в сопровождении небольшой свиты, у разрушенного моста; он отдавал приказания, вероятно, относительно исправления моста. Утолить голод, к которому, строго говоря, я давно уже должен был привыкнуть, было и здесь нелегко. Больших трудов стоило мне уговорить одного еврея впустить меня к себе; с таким же большим трудом я достал, наконец, пива и хлеба. 1 июля мы выступили из лагеря. Снова наступила дождливая погода. Мы прошли мимо города и остановились около сгоревшего магазина в ожидании Наполеона, желавшего нас видеть. Дождь промочил нас; мы наполнили мешки полуобгорелым овсом -- единственно хорошее, чем наделил нас этот город, -- двинулись дальше, и уже в предместье нас встретил Наполеон. Он обращал мало внимания на нас и казался угрюмым и огорченным. Заметив нашего дивизионного генерала Ватье [Vattier de st. Alphonse (1770--1846) участвовал почти во всех походах империи, командовал в 1813--1814 году французской кавалерией при Даву в Гамбурге, был главным инспектором во время реставрации. (Прим. издателя оригинала)], он подъехал к нему, и из их беседы мы услышали только следующие слова: "Я всегда знал, что вы плохой подчиненный, но я не знал, что вы подлец и трус" -- и т. д. Наши офицеры немало удивились этому, а солдаты, улыбаясь, говорили друг другу: "Этому здорово намылил голову!" Вскоре после этого Ватье был заменен генералом Себастиани [Себастиани (1775--1851), корсиканец, точно также участвовал во всех кампаниях Наполеона, командовал в 1814 году кавалерией гвардии, сделался при Людвиге Филиппе маршалом, министром и посланником. Несмотря на неблагоприятный отзыв Рооса, он был, без сомнения, способным начальником кавалерии. (Прим. издателя оригинала)]. От последнего мы все ожидали геройских подвигов, но ошиблись.

Из Вильно мы двинулись по направлению к Двине. Мы оставили снова большую дорогу и на второй день похода в первый раз натолкнулись на русских казаков в красной одежде. Произошла небольшая стычка на передовых постах, но дело ограничилось сабельными ударами по лошадям и огнестрельными ранами. Один казак попался в наши руки; он должен был слезть с коня и пойти пешком в Вильно для допроса. На следующий день произошла более серьезная стычка. Для облегчения передвижения расстались даже с овсом, взятым с собой из Вильно. Результатом второй стычки на передовых постах было большее количество окровавленных голов, чем в предыдущий день, и, следовательно, больше работы для меня и моих сослуживцев. В этой стычке мне пришлось перекинуться несколькими словами с королем неаполитанским. Он был очень энергичен, появляясь то пешком, то на лошади, заботился о раненых и проявил к ним много участия. Во время стычки он стоял на холме, глядя в зрительную трубу, когда промчались мимо наши конные егеря, и когда потребовали врача. Я, ближайший, поскакал туда и нашел раненого в шею французского офицера. Король хотел сейчас узнать, опасна ли рана? В то время, как офицера раздевали, он давал на все заданные королем вопросы ясные ответы. Я нашел колотую рану на правой стороне шеи, задевшую кожу и сильно кровоточащую; однако, кровеносный сосуд не был поврежден. Я объяснил, что рана простая, что никакой важный орган не поврежден, и что при благоприятных условиях она скоро заживет. Между тем как очистили и перевязали рану, я и офицер сели снова на лошадей, и он куда-то быстро поскакал, я поехал догонять своих. Во время этой стычки к нам перешли дезертиры, поляки из русских улан; они сейчас же должны были слезать с лошадей, находивших скоро новых владельцев, и отправляться пешком в Вильно для допроса. Наполеон в Вильно хотел показать полякам строгость дисциплины господствующей армии. Он отдал приказ, строжайше запрещавший мародерство. Виновные подлежали смерти и поэтому в Вильно и около него происходили казни. На третий или четвертый день после того, как мы покинули этот город, мы встретили дивизию кирасиров, выстроенных четырехугольником; внутри него мы увидели четырех солдат, копавших землю. На наш вопрос, что это означает, нам ответили: военный суд приговорил их за сделанные ими бесчинства к смертной казни; они будут расстреляны и должны заранее сами себе вырыть могилы. Холодный ужас объял нас. Позже мы узнали, что в Вильно многие были расстреляны, но некоторым из приговоренных удалось спастись бегством.

Мы проследовали через Свенцяны 5-го июля, в полдень, мы кормили наших лошадей у Догельшиск, не доезжая Видзи, на холме, засеянном гречихой. По условиям местности мы ожидали здесь нападения врага. В этот день наш полк был в авангарде. Мы шли по долине, как вдруг раздались орудийные выстрелы. "Вперед! Галопом!" -- раздалась команда, трубачи затрубили сигнал, и полк понесся в атаку. Все вскоре скрылись за лесом, из-за которого стреляла артиллерия. В этот день мне пришлось поработать. Раненых было много. Перевязав всех, я отправился догонять свой полк, далеко за это время ушедший вперед. Я нашел своих опять выстроенными в боевом порядке, против них -- русских. Обе стороны разделяла маленькая река Дисна, и стычка казалась оконченной. Я доложил полковнику о своих действиях и о количестве раненых и убитых. Он указал мне место, где было еще много раненых. Когда я пришел туда, первая помощь уже была подана. Мой друг Вейс [Лейтенант Вейс из Сулгау при Дунае прибыл в полк в 1808 году с австрийской службы, как унтер-офицер. Он 17 мая 1809 года в сражении при Линце взял в плен австрийского полковника перед фронтом своего полка, привел его к нам, сидящим на лошади и даже держащим шпагу в руках, и был произведен за это в офицеры] находился среди них и жаловался мне, что пуля, застрявшая у него в бедре, мешает ему работать. Я нашел пулю в бедренной мышце и, после глубокого разреза в ней, извлек пулю и, для его спокойствия, всунул ему ее в руки. В этой стычке мы лишились нашего поручика, принца Генриха фон Гогенлоэ-Кирхберга. Никто не знал, убит ли он или взят в плен? Когда я во второй раз вечером явился в полк, полковник просил меня еще раз поискать этого офицера. Мои поиски были напрасны: я не нашел ни мертвых, ни раненых, ни следов того, что здесь происходило сражение. Моему вестовому, не видевшему еще раненых и убитых, военная жизнь еще нравилась, но с того времени, как мы прошли Вильну, он лишился бодрости и энергии. В начале только что описанной схватки два пушечных ядра просвистели над нами, и, когда одно из них упало совсем близко от его лошади, он упал с лошади, и я думал, что он убит. Однако, вскоре его вопль: "Иисус Мария!" -- убедил меня в противном. Немало труда пришлось затратить, чтоб заставить его снова сесть на лошадь. У него появились признаки нервного расстройства, болезнь эта вполне развилась. Но когда я ему однажды заявил, что пошлю его с двумя лошадьми в депо в Лепель, у него сразу обнаружились ясные симптомы выздоровления. Одну из лошадей, захваченных полком в этой стычке, я взял себе; ниже я расскажу подробнее об этом хорошем животном. 6 июля мы простояли на том же месте, где произошло сражение. Мы получили известие из неприятельского лагеря, что принц Гогенлоэ взят в плен и ранен. Он сам написал несколько строк и просил прислать ему белье и деньги. Вещи и деньги были отосланы ему с его вестовым, который передал их на русские передовые посты. Спустя 11 лет я встретился с князем в Петербурге.

7 июля мы перешли наведенный на скорую руку мост через реку Дисну. Вскоре встретили русскую кавалерию; она отступала в таком большом порядке, что казалось сейчас перейдет в наступление, однако, этого не произошло. Мы следовали за ней на довольно близком расстоянии. Вечером мы повернули влево и двигались по левому берегу Двины. 14 июля мы расположились лагерем в маленькой деревушке за лесом, польские гусары стояли впереди нас, а прусские уланы и французские егеря и гусары -- рядом с нами. Думали, что неприятель находится за Двиной, однако, на другое утро, 15 июля, он нас так рано и быстро поднял с мест, что не было времени даже протереть глаза. Русская кавалерия напала на стоящий впереди нас польский и французский гусарские полки, обошла фланг и захватила в плен более, чем эскадрон. Это нападение было произведено так быстро, что русские успели отойти за реку, прежде чем прибыли мы. 18 июля вечером, мы приближались к русскому лагерю у Дриссы с его окопами. У многих, вероятно, тогда при приближении к этому необыкновенной высоты окопу, имевшему значительное число амбразур, тревожно билось сердце. Чем ближе подходили мы к укреплениям, тем тише мы все становились; не слышно было ни стука оружий, ни отхаркивания, ни кашля; ни одна лошадь не ржала. Каждую минуту мы ожидали огненного приветствия со стороны этого окопа. Вдруг тишина сменилась каким-то бормотаньем и затем перешла в хохот. Не оказалось ни пушки, ни солдата в этом колоссе-окопе. На бруствере прохаживался мужичок, принятый нами раньше за часового, и разосланные патрули вскоре принесли известие, что русские, рано утром покинули свой лагерь и это укрепление. Утомительные переходы и постоянные голодовки вызвали значительную потерю в людях и лошадях. Вечером, 22-го, мы расположились лагерем на поле, покрытом пышно зеленым житом.

Под проливным дождем достигли мы на другое утро Двины, через которую мы должны были переправиться, согласно полученному только что приказу. Мост еще не был наведен. Мы не высыхали в течение многих дней, и теперь холодное купание не было никому приятно, тем более, что мы все находились в более или менее болезненном состоянии. Ширина реки Двины здесь равнялась 80--90 шагам. Я последовал за первым эскадроном, направившимся вниз к берегу, и переправа прошла благополучно, но мы все страшно промокли; никто из наших не утонул, последовавшие за нами полки имели потери.

Когда через реку переправилась вся дивизия, мы двинулись вверх по течению и вечером расположились лагерем около имения, которое не было, к нашему удивлению, покинуто владельцем. Он щедро и охотно раздавал свои запасы. Каждый полк получил водки и других съестных припасов вдоволь; здесь же я имел счастье спать в первый раз на русской земле под крышей амбара с полковником Гликом.

По хорошей столбовой дороге мы, 24 июля, прибыли в Полоцк. Мы были первыми неприятелями, приведшими в страх жителей этого, оказавшегося столь важным для нас впоследствии, города. Кроме евреев показывались лишь немногие обыватели. Мы расположились лагерем и теперь, как и всегда, не в городе, а в красивом поле, около дороги, ведущей в С.-Петербург. Я отправился в город за лекарствами, потому что приобретенные в Вильне были уже на исходе, а количество заболеваний поносами всё увеличивалось. Я обратился к монастырскому аптекарю, очень предупредительному человеку, но не предъявлял таких претензий, как мои коллеги, пришедшие после меня. Я взял только самое нужное. Аптекарь рассказал мне многое о русском императоре, о русской армии, покинувшей вчера Полоцк и о пленных, которых провели. Он дал мне также точные сведения о самочувствии принца фон-Гогенлоэ, получившего шесть колотых ран. В приличном еврейском трактире я получил за деньги ужин и хорошее пиво, после чего вернулся обратно в лагерь. В эту ночь прибыла к нам легкая кавалерия маршала Нея. Вероятно голод заставил ее сделать экскурсию в город. Утром они привезли в свой лагерь много разных вещей, но, правда, большей частью совершенно ненужных.

25 июля, по красивой дороге, на правом берегу Двины, мы двинулись вверх по течению к Витебску. Легкая кавалерия Нея, бывшая во главе нашего отряда, уже в полдень вошла в соприкосновение с арьергардом русских, которым, как говорили, командует генерал Дохтуров. Следующий день прошел спокойно. Мы, было, уже расположились лагерем на поросшей можжевельником поляне, вправо от дороги, как вдруг четыре баварских легких полка полной рысью пронеслись мимо нас в лес. Прискакал француз офицер, маленький человек на громадной лошади. Он привез приказ поддержать баварцев. Мы прибыли на место схватки, но поздно; русские уже отступили. Утром 27 на рассвете мы снялись с лагеря. Еще накануне на левом берегу Двины началась канонада, усилившаяся при нашем приближении. Мы не сомневались в победе нашего оружия, но удивлялись, почему наш отряд, в котором было всё-таки свыше 4000 человек, не принимает никакого участия в этом сражении. Объяснилось это лишь на следующее утро: русские, которых мы преследовали с самого Полоцка, сожгли за собой, близ Витебска, мост, чтоб помешать дальнейшему преследованию. Говорили, что Наполеон посылал к нам во время боя трех адъютантов с приказанием переправиться через реку выше города и зайти в тыл русским, но все трое утонули. Мы узнали дальше, что Наполеон победил и находится в городе. На другой день мы получили приказ переправиться через Двину. По дороге мы натолкнулись на поместье и наскоро разграбили его и прибыли на берег Двины. Перейти реку нам помогли крестьяне, знаками указавшие нам направление. По дороге мы встретили нескольких русских раненых, которых я перевязал. Мы остановились недалеко от города и, конечно, прежде всего занялись, пользуясь благоприятной погодой, сушкой нашей одежды. Затем я поехал в город за лекарствами, но я их не достал. Тщетно я искал и чего-нибудь съедобного. За исключением куска льда для утоления сильной жажды, многобещавший город не дал мне ничего.


## Глава IV


Из Витебска нас скоро двинули вперед, вслед за отступавшим неприятелем, но догнать его сегодня нам не удалось. На привал мы расположились на берегу большого озера. Теплая погода, прозрачная вода, позволявшая видеть чистое песчаное дно, пробудили в нас желание выкупаться. Во время купания, как офицеры, так и солдаты стирали свое белье и сушили его на берегу. Частое купание было единственным удовольствием, которое нам позволяли условия жизни, время года и климат, но все-таки и это удовольствие отравлялось необходимостью выполнять обязанности прачек. Рубка дров, разведение огня, приготовление пищи и даже косьба зернового хлеба и травы, уже давно исполнялось нами наравне с солдатами. Молоть и печь научились мы позже; "дармоедничать", в буквальном смысле этого слова, никому не разрешалось.

Следующий привал мы сделали в местечке Лесна. Ручей со студеной водой помогал переносить дневную жару, а найденная нами пища сделала этот день праздником. Менее благоприятен был наш привал на следующий день близ большой дороги, на выжженном солнцем поле. Направо от нас был еловый лес, а налево озеро, у которого стояла мельница. Под палящими лучами солнца лежали вскоре бледные, истощенные солдаты. Жаркие дни и очень холодные ночи, которые приходилось проводить на голой земле, в связи с плохим питанием и отвратительной водой, вызвали усиление гастрических заболеваний, как я говорил выше, свирепствовавших у нас. Почти все жаловались на недомогание, усталость и невозможность сесть на коня. Однако, избежать последнего было невозможно, так как в случае отказа, в ход пускались палки.

Спокойствие наше скоро было нарушено упавшими недалеко от нас двумя снарядами. Протрубили сигнал: "На лошадей!" Я только что хотел сесть на коня, как быстро подскакавший ко мне наш полковник попросил следовать за ним. Оказалось, что невдалеке от места нашей стоянки польские офицеры устроили дуэль. Когда мы прискакали туда -- на месте остался только труп, -- секунданты и дуэлянт успели скрыться. Меня попросили исследовать лежавшего. Я констатировал смерть. Польский адъютант обыскал убитого, забрал себе все его бумаги, а остальные вещи и деньги разделил со мной (не знаю, это, вероятно, польский обычай, но я этого не требовал). Себе адъютант взял трубку и огниво, а мне дал красивую табакерку с изображением Нельсона. Из денег я получил четыре серебряных рубля. Пряча эти новые для меня монеты, я думал: "Когда-нибудь они будут воспоминанием об этой минуте". В сумке еще нашлась колбаса. "Partes accИ ánales, amicà!" -- сказал поляк. Пустили в ход саблю и разделили пополам колбасу, составлявшую для нас обоих нечто самое полезное и приятное. Покончив со всем этим, я догнал наших.

Остановились мы в чьем-то великолепном поместье, весьма красивом и живописном. Мы прожили здесь несколько дней. На полях было много корма для наших лошадей; в хлебе и мясе также не было недостатка. Погода была хорошая, теплая; солдаты забавлялись, качаясь на качелях, выстроенных на лужайке перед барским домом. Всё бы на этой стоянке было превосходно, если бы не то, что мы должны были довольствоваться плохой водой, увеличивавшей желудочные заболевания. До сих пор я имел еще некоторые лекарства и мог кое-как бороться с этой эпидемией. Достигал я этого тем, что на каждом привале раздавал "мятный чай". Когда запас мяты истощался, перешли к бузине. Тем, которые особенно страдали, я давал помимо этого напитка опийную настойку с гофманскими каплями, и пока у меня были все эти полезные средства, всё шло сносно. Все кое-как двигались несмотря на то, что причины, вызывавшие заболевания, не исчезали. Многим принесли чрезвычайную пользу, при припадках упомянутого рода, густые мучнистые супы или каши. Я рекомендовал их всем; они понравились, сделались общеупотребительнее и, наконец, любимой пищей в наших лагерях; не будь в них у нас недостатка, многие сохранили бы жизнь. В этом лагере, впрочем, все мои лекарства вышли, и я оказался совершенно беспомощным в борьбе с этой болезнью. Правда, на этой остановке не было недостатка в мясе, и я заменил мясным бульоном настой мяты.

Здесь догнал нас и наш маркитант, привезший вина из Вильно и Витебска; правда, им могли пользоваться только те, кто имел деньги или кредит. Аудитор полка, Крафт, принявший на себя за Неманом начальствование над транспортом наших съестных припасов и фуража, также прибыл к нам. От него мы узнали о положении в тылу армии. Известия были нерадостные. Он рассказывал о большой нужде, которую испытывала армия в съестных припасах, о пожарах и грабежах, о множестве погибших от жары, голода и жажды, и о болезнях, свирепствовавших во всех лагерях. Наших земляков он встретил в лагере у Лесны; горестно, присовокупил он, было смотреть, как офицеры и солдаты лежали больные в лагере; поносы так сильно свирепствовали там, что невозможно было производить учение и едва отправлялась обыкновенная служба. Все дома были переполнены больными, многие умирали, и в самом лагере происходила такая беготня за фронт, как будто всем полкам сразу даны были слабительные средства. Этот аудитор с большими трудностями доставил в Вильно транспорт съестных припасов, фуража и убойного скота. Он видел невозможность следовать со всем этим дальше и поэтому продал там евреям всё, что имел для нас, за исключением убойного скота. От продажи он выручил много денег и передал их полковнику. Говорили, что он сам ничего из этого не сохранил для себя. Как это ни странно, этому не хотели верить. Как ничто не вечно на земле, так и солдатское благополучие. Спустя два дня, русские завладели этими деньгами.

Командир, видно, знал о том, что мы остаемся на некоторое время в этом месте. Он, вскоре после нашего прихода, послал одного, знающего несколько польский язык, унтер-офицера с шестью рядовыми в окрестности. Он долго не возвращался; думали, что его захватили русские, и, наконец, после долгих ожиданий, он возвратился целым и невредимым с несколькими телегами, наполненными снедью. Всё привезенное поедалось без разбора и, конечно, скверно повлияло на здоровье. Известия, привезенные унтер-офицером, не были приятны для нас -- дружелюбное или, по крайней мере, равнодушное отношение к нам со стороны населения, там, дальше сменялось враждебным. Все против нас; всё готово или к защите, или к бегству; везде меня осыпали упреками и бранью. Никто не хотел чего-нибудь давать; я должен был всё брать силой. Крестьяне снабжены пиками, и дворяне командуют ими. Между тем, мы узнали, что Наполеон в Витебске, осматривает там укрепления и прилежно производит смотр своей гвардии.

Так провели мы в этом лагере (всё время стояла ужасная жара) семь дней. 8 августа, на рассвете, при первых солнечных лучах, становящихся видимыми здесь намного раньше, чем в Швабии у Дуная, раздалася боевая тревога, и засвистали пули. Мы увидели, как русские преследовали стоявшие впереди французские полки, отступавшие теперь в страшном беспорядке. В таких случаях я всегда был одним из первых на коне и видел, таким образом, плохой исход сражения по замешательству бегущих французов. Мы, союзники, как и часто прежде, не потеряли присутствия духа, и двигались в порядке, уменьшая этим быстроту натиска русских. Прусские уланы теснили правое крыло русских; наши егеря действовали в центре, в то время, как польские гусары защищали столбовую дорогу у имения и охраняли ее для нашего отступления. Здесь мы впервые увидели направленные против нас луки со стрелами, большая часть которых, однако, не достигала цели. Одному польскому офицеру стрела попала в правое бедро, а у одного из наших кавалеристов такая же стрела засела в платье; обе стрелы мы долго сохраняли на память. Работы для врачей оказалось немного. Наша бригада, ослабленная значительным количеством больных, не могла долго устоять против возобновившегося натиска русских, далеко превосходящих нас числом и силой. Новым нападением они заставили наш отряд отступить. Отступили сначала сомкнутыми рядами, но этот порядок продолжался недолго, потому что русские своими быстрыми натисками опрокинули нас и заставили обратиться в бегство. Только прибытие свежей кавалерии и легкой артиллерии спасло нас от гибели и положило конец кровавой стычке. Я, между тем, устроился со своими ранеными в безопасном месте, недалеко от вюртембергской конной артиллерии.

В этой схватке мы понесли следующие потери: Адъютант Бац, в пылу сражения не заметивший нашего отступления, был взят в плен. Полковника графа Вальдбург-Вурца, при отступлении, после возобновившегося натиска русских, погнавших наш полк через лагерь польских гусар, постигло несчастье: его лошадь, перепрыгнувшая через бивуачную веревку, зацепилась и упала, так что он вместе с подъехавшими к нему на помощь несколькими солдатами был ранен и взят в плен. Молодой офицер фон Горнштейн, уже упав раненым с лошади всё же еще защищался и был снова, на этот раз тяжело, ранен и вскоре скончался. Четвертый, Шенгаммер, от испуга потерял всякое мужество (впрочем, может быть, он его и не имел никогда) и вел себя так, что прочие офицеры отказались от его общества. Он в походе был при багаже, позже попал в плен. Мы потеряли нескольких трубачей и унтер-офицеров и довольно много егерей убитыми и пленными. Раненые, которых успевали принести ко мне, все избавились от плена.


## Глава V


Наше несчастье совершенно лишило генерала Себастиани той незначительной любви, которую некоторые из нас к нему питали, а Наполеона заставило покинуть Витебск. На дневке в местечке Любовицах мне пришлось наблюдать новый способ изготовления хлеба. Французские гренадеры в манерках размешивали муку и тут же месили ее и придавали форму лепешек, затем клали на горячие уголья и пепел и часто поворачивали сабельными клинками, чтоб хлеб не пригорел; затем, когда тесто становилось твердым, стряхивали прилипшие пепел и кусочки угля, очищали хлеб и клали в сторону. Когда выпекали весь запас теста, производился дележ.

Наши кавалеристы стояли за садами у леса; в садах некоторые нашли улья на деревьях. Мы уже давно удивлялись проворству, с каким солдаты доставали мед. Они принесли массу меда в лагерь, так что этот день, день моего рождения -- мне минуло тогда 32 года, -- был в прямом смысле слова для меня подслащен. Отсюда мы быстрыми переходами двинулись к Смоленску. Я не знаю названий всех тех местностей, где мне пришлось побывать в этом походе. Редко представлялся случай спросить название местечка или деревни, потому что обыватели убегали или прятались; если кое-где мы это и узнавали от наших поляков, то нам трудно было запомнить все эти, чуждо звучавшие для нас, названия. Посланные однажды на рекогносцировку, мы легко нашли своих, те всегда двигались по данной дороге. Мы всегда узнавали шли ли русские или наши. Отличали следы копыт лошадей по роду их оковки и следы колес. Да и войска оставляют всегда нечто, что помогает определить, к какой нации они принадлежат. Каждой армии свойствен специфический запах, который точно узнают старые воины. По лагерным местам труднее узнавать, кто их занимал; но и в этом отношении эта война имела некоторые особенности, позволявшие безошибочно решать, кем занимался оставленный лагерь. Отбросы людей и животных за фронтами русских лагерных линий указывали на довольно хорошее состояние здоровья, в то время, как у нас постоянно находили ясные доказательства того, что люди и лошади страдали поносом.

Рекогносцировка, о которой я говорю, была направлена в сторону Могилева. Как единичная личность в армии никогда, или редко, знает, почему или для чего предпринимается то или иное действие, так и командиры часто не знают этого. Поход нашей дивизии в сторону от армии, казалось нам, имел целью охрану тыла или соединение с другими корпусами армии. Мы не участвовали во всем том, что происходило кругом и внутри Смоленска, но мы были так недалеко от города, что ночью видели зарево от пожара, а днем столбы дыма. В то время, как многие истекали кровью и терпели нужду и голод, мы почти не испытывали ни в чем недостатка, потому что мы находились в местности, совершенно вне театра войны. Исключение, однако, составляли Могилев и за ним места наших прежних стоянок: Инково, Кудня, Лесна, мимо которых мы снова проходили. В первом городе солдаты, посланные искать провиант, принесли табак и другие несъедобные вещи. Мне эскадронный кузнец принес медицинские книги и гинекологические инструменты, которые я сохранял до сражения при Бородино, где наши повозки были отобраны для раненых, а содержимое было просто выброшено. У Инкова мы нашли наших убитых еще не похороненными: тут же валялись каски и другой головной убор солдат, части обмундировки, конская сбруя. В Лесне мы встретили вюртембергский лазарет, с главным врачом которого Шлайером, я познакомился во время рейнских кампаний. Этого обыкновенно жизнерадостного человека я нашел теперь в очень меланхолическом настроении. Из его рассказов мне тотчас стала ясна и причина его меланхолии. Он был один из многих, не одобрявших этой войны, равно как и повода ее, предвидя ее ужасные последствия. Давно уже утомленный массой работы, в тяжелых условиях военного времени, он не мог даже, как следует, выспаться. К этому прибавились еще служебные неприятности (его обошли при производстве) и несчастья в семейных отношениях; кроме того влияло на настроение то обстоятельство, что больные, оставленные армейским корпусом в Лесне на его попечение, умирали от злокачественности свирепствующего поноса, так как не хватало лекарств. Его всё время окружали выздоравливающие, положение которых, благодаря отсутствию питательной, укрепляющей пищи и напитков, было также не важно. Незначительный запас зерна, которым он располагал, позволял давать больным только небольшие порции хлеба. В общем положение очень напоминало осажденную крепость, где, желая оттянуть сдачу или надеясь на скорое освобождение выдают всё меньшие порции и, наконец, прибегают к мясу лошадей, собак, кошек и т. п. Но здесь было еще хуже: совершенно не было мяса.

Мы покинули на другое утро наш лагерь, и я оставил моего больного коллегу в Лесне. Он получил скоро после того приказ следовать со своими выздоравливающими за армейским корпусом [Вюртембергцы не составляли, как баварцы, отдельного корпуса армии, но было в обыкновении у нас говорить: наш корпус, наш армейский корпус] и привести больных в Смоленск. Борясь со многими затруднениями и беспрерывной нуждой, обманутый во всех своих ожиданиях и надеждах, он сделал то, что делали до и после него многие: он покончил ставшую ему ненавистной жизнь бистуреей, перерезав себе горло. За всё время, что наша дивизия шла отдельно от армии, мы имели только одну стычку с казаками. Мы ночевали в маленькой долине, по которой протекал небольшой ручей. Мы были разбужены криками: "Русские здесь!" Не видя давно неприятеля, мы считали себя в безопасности; устроились удобно и предавались отдыху беззаботнее, чем обыкновенно. Несмотря на это мы быстро уселись на коней, и часть дивизии двинулась вперед. Не слышно было ни выстрела, ни крика, и мы решили, что это ложная тревога. Однако в действительности это было не так. Отряд казаков на расстоянии получаса окружил наш пикет, состоявший из 40 человек польских гусар с офицером, и взял их в плен. К концу августа окончился наш поход к Днепру, мы прибыли в Дорогобуж, расположились здесь лагерем; на другой день перешли реку и ступили на столь богатую событиями смоленскую дорогу. Все области русского государства, через которые мы прошли, за исключением немногих местностей, красивы и очень плодоносны. Всюду мы встречали тучные нивы и богатые фруктовые сады, особенно в богатых поместьях близ Могилева и Смоленска. Мы могли убедиться и в хорошей постановке скотоводства, особенно там, где мы появлялись неожиданно до бегства обывателей. Всё это, однако, исчезло и сменялось при приближении к Дорогобужу страшным опустошением, произведенным такой великой войной и ее грубыми подмастерьями. Ранним утром 1 сентября мы вошли в Дорогобуж, вернее в его развалины. Кое-где торчали закопченные каменные стены домов. Огонь пощадил только церковь и несколько зданий. Эти уцелевшие дома были заняты небольшим гарнизоном вестфальцев, но церковь, первая русская церковь, которую мне удалось посетить, имела такой вид, как будто ярость грабителей искала в ней того, что в городе у них вырвало пламя.

В Дорогобуже мы узнали, что произошло в великой армии за время нашего отсутствия. Нам советовали запастись здесь всем необходимым, потому что на пути, пройденным армией, найти уже ничего нельзя. Но взять там где ничего нет довольно трудно, если не невозможно. Мы должны были поэтому следовать дальше без всяких запасов. Мы продолжали наш путь по дороге, превратившейся в необитаемую пустыню. Мы встретили утром курьера, отправленного Наполеоном из Вязьмы в Вильно. У него не было времени выслушать наши вопросы, однако он сказал нам, чтобы мы поспешили, если хотим принять участие в генеральном сражении. Мы прошли в тот день 42 версты. По пути, приблизительно на расстоянии одной версты вправо от большой дороги, мы видели монастырь (Болдин), о котором у нас говорили, что это женский монастырь, где французы не только всё ограбили, но наслаждались еще и любовью, разумеется, путем насилия. Вечером мы расположились у красивого поместья, расположенного на холме, и нашли здесь много зрелого жита для наших усталых лошадей, всё остальное было давно съедено. Жителей тех местностей мы не видели даже и тогда, когда мы ища провиант удалялись далеко от дороги. Как города и деревни, так и близкие к дороге леса носили на себе поразительнейшие следы этой опустошительной войны. Мы ежедневно встречали массы отсталых. Часто мы догоняли маленькие телеги, запряженные двумя жалкими лошадками (их называли, коверкая русское слово кони, "коньяки"). В телегах восседали три-четыре гордых гвардейца или гренадера, сидевших почти друг на друге. За телегой обыкновенно следовали группы солдат, страдающих от тяжести своего багажа, который счастливые обладатели телеги иногда позволяли складывать на ней. Встречались иногда огромные кирасиры верхом на маленьких польских лошадках, волочившие ноги по земле. Часто такого всадника окружали многие из его товарищей, идущих пешком. Группы смешных жалких фигур тащились за великой армией к великой цели -- Москве. Отряды грабителей, мародеров, легко раненых и отставших из-за поисков пищи, всё это двигалось туда, где, -- они думали, окончатся все их несчастья.

4 сентября мы прибыли в Вязьму. Здесь мы встретили многих раненых офицеров и солдат из отряда Мюрата, рассказавших нам, что за городом русская кавалерия оказала настолько упорное сопротивление, что все были уверены в неизбежности генерального сражения именно здесь. Мы расположились лагерем на расстоянии одной мили от Вязьмы, довольно далеко вправо от дороги, у деревни, расположенной на берегу небольшой речки. Здесь мы нашли всё необходимое для питания людей и лошадей. Это обстоятельство меня так обрадовало, что я решил побродить прогулки ради в живописных окрестностях и вернулся в лагерь в таком радостном настроении, как будто провел вечер в венском Пратере. В эту ночь и на другое утро мы впервые почувствовали холод; ночью мы очень мерзли, но полуденное солнце снова нас согрело. 5 сентября рано утром мы приблизились к городу Гжатску. Здесь впервые встретили мы кавалеристов в женских шубах и наушниках из овечьего меха. Хотя эти новые костюмы доставляли много материала для смеха, их не запрещали. В это время майор нашего полка, фон Гансберг, подарил мне шубу. За этот дар я и теперь еще благодарен ему от всей души. Этот подарок я берег, как золото и только за Оршей, потеряв при отступлении лошадь, я, чтоб было легче идти, принужден был снять ее и бросить в овраг. Гжатск мы миновали 6-го; он несмотря на то, что почти сплошь состоял из деревянных строений, пострадал от огня сравнительно немного; нам сказали, что третьего дня здесь ночевал Наполеон. Накануне мы слышали сильную пальбу из пушек. Мы встречали многих раненых из частей участвовавших во взятии первого окопа, перед русским лагерем при Бородино [Речь о предшествовавшей главному сражению при Москве, стычке при Шевардино (5 сентября). Примечание издателя]. Среди отставших мы с удивлением заметили многих молодых офицеров нашего пехотного корпуса. Они рассказали нам, что ослабленные боем при Смоленске, полки обращены в батальоны, вследствие чего они, как сверхкомплектные получили приказ следовать к главной квартире. Этот путь они совершали верхом на маленьких польских лошадях, багажа, за исключением мешка с хлебом, у них не было.

В полдень мы подошли к обширному, расположенному влево от дороги, монастырю. Здесь на каждом шагу встречались высшие французские офицеры и их прислуга; из этого мы заключили, что в монастыре живет Наполеон. Но в действительности здесь расположился штаб и его свита и люди типографии главной квартиры. Сам же он был впереди в лагере, чтоб приготовиться к завтрашнему сражению, о котором всё более и более говорили кругом. Отсюда, направляясь далее вперед, мы достигли какой-то маленькой речки, на берегах которой во всех направлениях были расположены большими линиями войска. Между монастырем и лагерем великой армии мы заметили влево от дороги в овраге много рук и ног, а также трупов; из этого мы заключили, что Ларрей [Главный врач армии Наполеона] устроил здесь походный госпиталь. Наконец-то мы опять соединились с великой армией. Это было бы для нас праздничным днем, если б лишения, нужда и тяжелые предчувствия не парализовали радостного чувства. Мы должны были долго ждать на большой дороге, пока нам указали лагерное место, где, конечно, ничего не было приготовлено для наших желудков. Мы разбили лагерь на указанном нам месте, рядом с сильно поредевшим корпусом земляков. Я сейчас же привел в исполнение мое страстное желание увидеть снова моих друзей; очень быстро я нашел моего школьного товарища, главного хирурга С. Кельрейтера. Он чувствовал себя хорошо и отлично выглядел. Заметив, что я далеко не так хорошо, как он, переношу тягости похода, он, как только мы обменялись приветствиями, сказал: "Тебе надо подкрепиться" -- и предложил мне хлеба и водки. Мой друг, незадолго перед нашим приходом, получил письма из отечества. Он передал мне их содержание и, между прочим, печальную весть о смерти его дяди -- нашего учителя и начальника, доктора Якоби. Постоянные лишения и нужда, ужасные картины разрушения и смерти, печальные вести с далекой родины и назавтра первое решительное сражение этого похода, исхода которого все ожидали с нетерпением всё это дает достаточное понятие о нашем душевном настроении. Мы пробыли вместе до позднего вечера и расстались лишь потому, что каждый должен был еще приготовиться к предстоящему сражению.


## Глава VI


В ночь, предшествовавшую генеральному сражению, немногие спали. Мы видели удобные позиции, занятые русскими, их высокие окопы. Знали, что они имели много тяжелых орудий и думали, что для такого большого сражения они собрали всё и всех, что могло увеличить их силу и численность. У нас были твердо убеждены, что мы числом превзойдем противников, и если на нашей стороне было преимущество в опытности и в искусстве наших начальников, то русским нельзя было отказать в храбрости и стойкости. Мои коллеги вчера вечером мне рассказали о следующем характерном случае: наша кавалерия преследовала колонну пехоты до Смоленска. Она так мужественно отбивала все атаки, что отступила в полном порядке. Инфантерия и артиллерия уже с вечера заняла свои позиции. Чуть забрезжил рассвет, как мы уже уселись на коней; люди и лошади ничего не ели, все без завтрака. Мы двинулись вправо, по направлению к лесу, переполненному нашей пехотой. Перед лесом был расположен левый фланг русской армии, под прикрытием большого редута. Было еще очень рано, солнце еще не взошло. Приказали слезть с лошадей. Холодное утро принудило наших солдат срубить несколько веток кустарника и развести огонь. Дым от костра поднимался прямо к небу. Кто-то заключил по этому признаку о благоприятном исходе дня. Сделалось светлее, мы сели на коней, и адъютант граф фон Гревсниц, на немецком языке, прочел нам известный и замечательный суточный приказ Наполеона. Адъютант был так возбужден предстоящим сражением, что вместо того, чтобы закончить, как было написано: "У Москвы", -- закончил чтение так: "Москва, 7 сентября 1812 г. Наполеон".

Тем временем выглянуло солнце и началась битва. Первый редут на нашем правом фланге был взят. Взял его корпус Нея, в состав которого входили французы, наши земляки и поляки под начальством Понятовского. Мы пока были в безопасности; ни одна пуля не достигала леса. Но вскоре дело стало серьезнее. Мы должны были отступить влево, но всё же оставались вне выстрелов. Мы рысью прошли мимо выстроенных в боевом порядке полков и получили приказ остановиться в центре боевой линии, перед центральным русским редутом, впереди колонны гвардейской пехоты. В продолжение всего сражения эта колонна простояла здесь, не сделав ни одного выстрела и не понеся никаких потерь; к ней присоединили несколько прусских батарей. Когда во время дальнейшего боя пехота, поддерживаемая кирасирами, несколько раз ходила в атаки на средний бастион русского лагеря, неприятельские пули дали больше перелетов, чем попаданий.

Я, между тем, нашел недалеко от нашего фронта такое удобное место, какое только могут пожелать себе врачи во время сражения. Ров, по которому протекал маленький ручей, обросший здесь и там кустами, сделался местопребыванием для меня, для моих помощников и наших лошадей. Я имел вначале время поближе рассмотреть ужасную забаву, однако просвистевшие вблизи меня пули, охладили мое любопытство. Приводили и приносили офицеров, простых солдат, саксонцев, вестфальцев, французов, вюртемберцев, иногда и русских. Это были, большей частью, кавалеристы с тяжелыми рваными ранами и раздробленными костями. Многое можно было бы сказать об особенностях поранений и контузий, которые я наблюдал у раненых в этом сражении и о поведении их во время перевязки, но это завело бы рассказ слишком далеко. Я упомяну только о некоторых. Одному кирасиру гвардейского корпуса, человеку гигантского роста, осколок гранаты разорвал совершенно, до самой кости, мышцы левой ляжки. Висящие раздельно мышцы и лоскутья кожи делали рану прямо страшной, несмотря на почти полное отсутствие крови. Вообще рваные раны, благодаря параличу сосудов, не сопровождаются сильным кровотечением; даже повреждение артерии часто не вызывает крови. Напротив, при ранах, нанесенных острым орудием, всегда много крови. Этот длинный саксонец был так же мужественен, как и велик ростом. "Моя рана, -- сказал он, -- хотя и большая, но скоро заживет, потому что я здоров и имею чистую кровь". Менее бодр и уверен в себе был молоденький офицер этого же полка, принадлежавший, вероятно, к знатнейшему дворянскому роду своего отечества. Ружейная пуля пробила ему дельтовидную мышцу верхней части руки. Он не жаловался на боль, но досадовал по поводу того, что он ранен и может остаться калекой, что потерял лошадь и шинель и что находится так далеко от родины. Мне было очень жаль этого юношу, и я охотно передал бы его после перевязки его матери, если б Гжатск был бы Дрезденом. Французы, в общем, держали себя спокойно и не проявляли признаков нетерпения; многие умирали от тяжелых поранений картечью прежде, чем доходила до них очередь для перевязки. Этого нельзя сказать о союзниках. Так, один вестфалец, потерявший правую руку, ругал и проклинал Наполеона и его брата и сожалел, что не может им отомстить.

В полдень количество раненых в моем овраге стало так велико, что медицинский персонал полка не мог уже со всеми справиться и только сотрудничество прикомандированных к нам врачей помогло оказать помощь всем нуждавшимся в ней. Иным из этих раненых суждено было навсегда остаться в этом овраге. За перевязанными раненными прибыла телега. Раненых нашего полка отвозили на место нашей лагерной стоянки, других помещали в монастыре, расположенном неподалеку от поля сражения; большую же часть раненых размещали в соседних деревнях. Уборка раненых и уход за ними в этом сражении были весьма неудовлетворительны. Так, заранее не было определено даже место, куда бы нужно было направлять получивших первую помощь раненых. Прекращение на некоторое время пушечной пальбы со стороны неприятеля возбудило во мне желание посмотреть, что происходит наверху у наших. Я нашел, что они переменили свою позицию и это, казалось, предвещало счастливый исход сражения. Пушечная пальба прекратилась только на нашем фланге, в других же местах бой продолжался с прежней силой. На расстоянии приблизительно в тридцать шагов влево от себя, я увидел, как уважаемый и любимый нами французский дивизионный генерал Мондрюк внезапно побледнел и покачнувшись, упал с лошади. Я поспешил к нему на помощь, но меня предупредили французские врачи. Осколок гранаты смертельно ранил его в область живота. С грустью вернулся я в свой овраг. Приток раненых в это время несколько уменьшился, потому что взяли второй большой редут, лежащий к югу от нас и атака производилась, главным образом, на правый фланг неприятеля. Новоприбывшие раненые рассказали нам о многократных атаках на этот редут; о куче трупов, буквально заполнивших его, об обоюдном упорстве, с каким нападали и защищались.

В это время проехал мимо нас с большой свитой Наполеон. Его лицо, казалось нам, выражало спокойствие и довольство ходом сражения; мы тогда не знали, что это лицо во всех обстоятельствах, в счастье и несчастье, оставалось холодно спокойным. Мимо нас потянулись остатки полков, благодаря малочисленности не могшие уже самостоятельно действовать, потерявшие свои части офицеры и солдаты различных наций. Прошел, между прочим, полк вюртембергской легкой кавалерии герцога Генриха. В нем мы насчитали только трех офицеров и 20 солдат. Я и мои коллеги покинули овраг: мы вскоре нашли наши полки, значительно поредевшие; все жаловались на огромные потери и расспрашивали о состоянии раненых. Там, где находились мы, сражение окончилось; ни одна пуля больше до нас не долетала. Адъютант писал на спине одного солдата рапорт относительно наших потерь, но у деревни Горки, на правом фланге неприятеля, где он сосредоточил все свои силы, сражение продолжалось до наступления ночи, прекратившей дальнейшую пальбу; русские отступили обратно за лес. Нам, врачам, пришлось много поработать. Когда я несколько освободился, один офицер повел меня к вырытому ядром углублению в земле; в нем лежал тяжело раненый русский артиллерийский унтер-офицер, которому пуля раздробила обе бедренные кости. Молодой человек, по происхождению курляндец, свободно говорил по-немецки и по-французски. Офицер просил меня перевязать этого несчастного; раненый относился к своему положению равнодушно, но мужественно переносил свои страдания. Когда я его исследовал и объяснил ему, что каждое движение вызовет новое кровоизлияние, что хорошая перевязка причинит новые страдания, что темнота вечера делает невозможной перевязку сосудов, что для ампутации повреждения слишком близки к тазу и т. д., он только вздохнул. Мы покрыли его шинелью и попрощались с ним, обещав рано утром снова прийти к нему. На поле сражения стало темно и тихо; полки ушли в свои лагеря, разбитые накануне. Я нашел своих раненых лежащими вокруг огня, в большинстве в удовлетворительном состоянии. Как ни велика была общая нужда, однако для раненых приготовили суп. Я за весь этот день, кроме кусочка хлеба, которым поделился со мной один коллега, ничего не ел. В лагере я нашел и для себя немного пищи, но недостаточно для того, чтобы насытиться. Я спал у огня вместе с ранеными и рано утром уже был на ногах. Осмотрев и перевязав своих раненых, я решил взглянуть на поле битвы. Когда взошло солнце я уже был наверху редута, который вчера вечером взяли приступом итальянцы. Я нашел там вице-короля с несколькими адъютантами; они грелись у огня. Горела задняя часть лафета разбитой русской пушки. Я узнал позже, что король провел здесь ночь. Среди трупов, окружавших редут обратил на себя общее внимание молодой русский. Оживили ли его первые солнечные лучи или его разбудили ходившие по полю, одним словом, он приподнялся, протер глаза, медленно встал, удивленно посмотрел вокруг себя и пошел по тому направлению, где думал встретить своих, никто из наших его не задержал. Вероятно, этот молодой человек упал, оглушенный и контуженный разорвавшимся около него снарядом и, как мнимо-умерший, провел ночь среди трупов. Когда я вернулся снова в полк, там уже был приказ о выступлении. Раненых было приказано отправить в одну из окрестных деревень. При них остались младший врач с фельдшером и солдаты, потерявшие вчера в бою лошадей, я же должен был следовать за полком. Наша дивизия двинулась по Можайской дороге. У леса, куда отступили вчера вечером русские, нас вместе с другими кавалерийскими полками остановили. Мы должны были здесь ожидать неаполитанского короля. Солдаты, воспользовавшись остановкой, обыскивали мертвых, но находки, в большинстве медные монеты, вызывали с их стороны неудовольствие. Мы смеялись над ними, потому что их неудовольствие выражалось комично.

Наконец, явился энергичный, никогда не устававший Мюрат. И мы двинулись вперед через овраги и холмы на дорогу. Наш полк был первым; с нами был и король, пославший один эскадрон вперед в лес. Направо от нас, в кустах, лежал, по-видимому, убитый, но когда мы подъехали ближе, он задвигал руками и раскрыл глаза. Это был французский офицер раненый вчера вечером и перенесенный сюда. Ранений получил он много. Из одежды у него остались только рубаха и панталоны. Лежа на земле с неперевязанными ранами, он провел здесь последнюю холодную ночь, вероятно, без сознания, потому что в то время, как мы подошли к нему, он, казалось, стал оживать. Король приказал этого офицера, уже немолодого, седого и лысого, (показав нам полученные им вчера раны, он показал также и рубцы, оставшиеся от ран, полученных им в Италии, Германии и Испании) отправить в близлежащую за нами деревню к остальным раненым. Это поручение было дано мне, так как я был ближе всех. Мой пациент мог ходить; я взял свою лошадь под уздцы, и мы благополучно добрались до переполненной ранеными деревни Горки, где я, согласно приказанию короля, передал его итальянским врачам. Своих я нашел уже далеко в лесу на привале. У дороги лежало немало убитых русских. Они были обысканы, и мои подчиненные с радостью сообщили мне, что они нашли сухари и соль в мешках и ранцах. Один даже нашел мешочек с мускатными орехами; всё это я заставил их поделить со мной, и они нам чрезвычайно пригодились при голодовке в лагере при Тарутино. Стало уже вечереть, когда мы выбрались из лесу. На высотах, по эту сторону Можайска, мы заметили русских. Сначала мы обменялись несколькими пушечными выстрелами, перешедшими потом в усиленную канонаду. Влево от меня, возле дороги, я увидел вблизи, как ядро сорвало одному французскому инженеру голову, причем туловище еще несколько мгновений держалось совершенно прямо. Русские не отступили, а отстояли свою позицию и городок Можайск. У дороги, по которой мы двинулись, выйдя из леса, лежала маленькая деревня, которая вчера загорелась, наполненная русскими ранеными. От больших домов остался лишь пепел. Мы видели черные, обуглившиеся скелеты и отдельные кости этих несчастных жертв вчерашнего дня, истекавших сначала кровью при Бородино, с мучительными болями, доставленных сюда, чтоб погибнуть в пламени.

Здесь мы отклонились вправо от дороги, держась, однако, фронтом против фронта русских, последние часто были так близко от нас, что один казачий офицер вызвал одного из наших, лейтенанта фон Менцижена, на единоборство. Они сошлись; глаза всех были устремлены на них; долго рубились они, но безрезультатно. Наконец, утомленные этим бескровным боем, оба вернулись обратно на свои места. Было уже темно, когда мы расположились лагерем вправо от Можайска за какой-то деревней. Накрапывал легкий дождик. Едва привязали лошадей и развели огонь, как часть солдат отправилась в деревню на поиски съестных припасов. Поиски увенчались полным успехом: в этот день все насытились. Солдаты нам рассказали, что встретились с русскими, лагерь которых расположен по другую сторону деревни так же близко, как и наш. Русские пришли с той же целью, что и наши. По безмолвному соглашению и наши и русские не препятствовали друг другу в этих поисках. Ночью мы слышали лагерный шум у русских, до которых, вероятно, долетал шум наших лагерей. Видели и бивуачные огни друг друга, но ночь прошла спокойно. Здесь вступила в свои права природа, сказалось страшное утомление, после двухдневного боя нужен был отдых. Правда, если бы в розысках пищи приняли участие офицеры -- дело не обошлось бы без схватки, но солдаты не находили оснований для ссоры друг с другом. Этому обстоятельству мы обязаны тем, что насытились и спокойно спали.


## Глава VII


9 сентября рано утром русские покинули Можайск и выстроились густыми колоннами за городом. Было много мелких стычек и усиленная артиллерийская стрельба. Среди раненых в этот день, перевязанных мной, интересен следующий редкий случай. Одному егерю казачья пика вырвала глазное яблоко из глазной впадины вместе с мышцами и зрительными нервами, на которых оно висело, но совершенно неповрежденное и едва кровоточившее, человек мог ходить и лишь жаловался на боли; глаз был покрыт землей. Омыв водой и очистив, я, в несколько приемов, вставил глаз обратно. Перевязав и положив ему компресс, я отправил его, вместе с остальными ранеными, в этот же день в тыл армии. О его судьбе, так же как и о судьбе всех раненых в этот день, я ничего не мог узнать. Все последующие дни (после Бородинского боя и до вступления в Москву) не прекращались стычки нашего авангарда с арьергардом русской армии. Тяжелее всего приходилось кавалерии, прокладывавшей дорогу вперед. У нас и в других полках было много раненых и убитых. Как и прежде, условия жизни были ужасные: питались впроголодь; однако, следовавшим за нами приходилось еще хуже: там ели только конину. Неудивительно поэтому, что мечтой всех сделалось желание достичь Москвы как можно скорее, с занятием которой связывалась надежда на мир, обещанный императором. Накануне вступления в Москву мы весь день провели на конях. Наступила ночь, а мы рыскали далеко вправо от дороги в лесу, куда нас послали на рекогносцировку. Наконец, приказано было остановиться; лагерь разбили здесь же в лесу.

Рано утром 14 сентября мы снова были на большой дороге к Москве. Все с напряжением ожидали решительного сражения. Армия была выстроена в боевом порядке. Однако распространилась весть о перемирии и нас остановили. Нервы были напряжены до крайности; перед нами в расстоянии всего получаса езды расстилалась огромная, величавая Москва -- цель нашего тяжелого похода. Скоро нас двинули вперед. Вправо по полю, параллельно дороге, ехал в сером пальто на белой лошади Наполеон с небольшой свитой, в которой находился, между прочим, польский еврей, в своем национальном костюме и показывал и объяснял, по-видимому, определенные места города. Мы увидели также укрепления, возведенные русскими до нашего прибытия. Когда подошли к городу, Мюрат стал во главе дивизии, и Наполеон отъехал вправо от дороги, будто бы с намерением отправиться в близлежащую дачу. Десятый польский гусарский полк первым вошел в город. За ним шли прусские уланы, наш полк, французские гусарские и егерские полки и конная артиллерия нашей дивизии. Москва, так думали все, конечная цель похода, с его нуждой и лишениями, -- поэтому понятно то чувство горделивой радости, которой были преисполнены, когда мы одни из первых вступали в этот интересный город. Эта радость заставила нас позабыть даже прошлое. Мы чувствовали себя победителями.

Нашей дивизии был отдан строжайший приказ ни под каким видом, во время марша по городу, не оставлять рядов, а тем более слезать с коня. На врачей также распространялось действие этого приказа. В предместье города, до Москвы-реки мы не встретили ни одной живой души. Всё, казалось, вымерло. Лишь когда мы перешли вброд -- мост был разрушен -- неглубокую Москву-реку, стали изредка попадаться люди. Большей частью, слуги, оставшиеся, чтобы присматривать за барскими домами. Всё было пусто. Редко, редко у окон или на балконах появлялись, обеспокоенные шумом нашего движения, мужские и женские фигуры. Офицеры любезно отдавали честь, им вежливо отвечали. В глубине города мы догнали группу русских отсталых пехотинцев и кавалеристов и несколько не успевших выехать из города телег, нагруженных домашним скарбом.

Москва, в общем, своей планировкой и характером строений, более походит на азиатский, нежели европейский город. Множество церквей-башен [Башнями автор называет колокольни. Прим. перев.], с их чуждой для нас архитектурой, особенно привлекали наше внимание. На одной из площадей, бывшей, судя по множеству торговых помещений, центром московской торговли, все лавки были открыты и товары разбросаны повсюду в страшном беспорядке. Получалось впечатление, как будто бы здесь хозяйничала шайка грабителей. Двигались мы медленно и часто останавливались. Трупы русских солдат всё чаще и чаще попадались на нашем пути. Однако наши солдаты каким-то сверхъестественных чутьем почувствовали, что эти трупы в действительности пали под тяжестью водки, которая имелась у них у всех в походных фляжках. Наши, несмотря на приказ не сходить с лошадей, ухитрились всё-таки достать водку. Они саблями очень ловко отрезывали ремни, которыми фляжки прикреплялись к ранцам, затем в ход пускался эфес сабли и при помощи крючка у рукоятки фляжка подымалась вверх.

Мюрат, командовавший арьергардом, куда входила и наша дивизия, всё время был впереди.

Мы приблизились к старинному зданию, оказавшемуся арсеналом.

Значительная группа русских крестьян, ремесленников и мещан толпилась у ворот арсенала. На улицах и площади перед арсеналом, валялось много различного оружия. Толпа русских была вооружена, очевидно, оружием, взятым из арсенала; на приказание адъютанта Мюрата разойтись толпа ответила бранью и угрозами. Толпа всё увеличивалась, вновь приходившие скрывались в воротах арсенала и возвращались оттуда вооруженными. Мюрат, видя, что приказаниям разойтись не подчиняются, а возбуждение растет -- приказал конной артиллерии пустить в толпу несколько зарядов. После третьего выстрела толпа рассеялась по всем направлениям. Во время этой остановки у арсенала мое внимание было привлечено разбросанным повсюду оружием, среди которого я заметил очень красивую саблю; желание взять ее, на память о Москве, было у меня так велико, что я, рискуя серьезной ответственностью в нарушении приказа, запрещавшего сходить с лошадей, быстро спрыгнул с лошади и взял красивую саблю. Порядок на площади был восстановлен, и мы двинулись вперед, по этому огромному городу, самому большому из всех, которые я когда-либо видел.

Чем более мы приближались к восточной части города, тем чаще и чаще нам попадались отставшие русские; были моменты, когда рядом с нами двигались и целые шеренги русских, мы их не трогали, они, разумеется, тоже не выражали желания сражаться с нами и только старались поскорее выбраться из Москвы. Остановили мы только одного русского денщика, ехавшего на удивительно красивой лошади. Его мы заставили оставить лошадь у нас. У ворот города два казака упорно пытались помешать нашему проходу, но и эти в конце концов предпочли оставить нас в покое.

Солнце заходило, когда мы достигли противоположного конца Москвы. Более трех часов потратили мы, чтобы пройти через Москву. Выйдя из предместий Москвы, мы увидели значительный отряд русской кавалерии, не предпринимавший в отношении нас никаких враждебных действий. Мы выстроились недалеко от русских. Некоторые русские офицеры и солдаты выезжали из рядов и приближались к нашим передовым постам, дружелюбно беседовали с нашими и угощали их водкой. Но это продолжалось недолго, прискакал во весь опор какой-то русский генерал с адъютантом и запретил эти переговоры. Мы оставались на месте, а русские начали медленно отступать. Мы заметили, что лошади русских были так же измучены, как и наши.

Наступила темнота ночи -- время отдыха. Мы с артиллерией и дивизией кирасиров расположились лагерем недалеко от города, вправо от дороги на Владимир и Казань. Как-то особенно ярко и светло, казалось нам, горели в эту ночь наши бивуачные огни. Запас пищи, полученный нами, сознание огромной важности пережитого дня и, главное, надежда на близкий мир -- делали наш лагерь шумным и веселым, несмотря на то, что все мы нуждались в отдыхе. Мимо нашего лагеря проходили еще многие русские, догонявшие своих. Среди них было много раненых во время отдельных стычек в городе. Наши офицеры посылали их к моему огню. В то время, как я делал одному такому пехотному офицеру, имевшему много порезов на голове, перевязку, он мне рассказал, что он, чтобы переменить белье, хотел разыскать своих родных, но он их уже не нашел в городе, но всё же замешкался и отстал от полка и ему пришлось пробираться по городу, когда город был занят нашими. После перевязки я показал этому офицеру русские бивуачные огни (вообще, всем отставшим мы указывали дорогу). У нас и вокруг нас царило такое бодрое настроение, что каждый забыл об усталости и сне, и не будь этого, то последовавшие затем события должны были бы отбить охоту ко сну. Я не могу сказать, было ли это в средине или в конце города, так как ночью легко ошибиться, вдруг произошел взрыв такой страшной силы, что у каждого видевшего и слышавшего это, тотчас должна была явиться мысль, что взорван либо магазин с огнестрельными снарядами, либо пороховой погреб или разорвалась, так называемая, адская машина очень больших размеров. Над городом сразу вспыхнуло огромное зарево. Этот взрыв казался нам сигналом к началу, ставшего для нас столь гибельным, пожара этого города. Сначала огонь был виден только над местом взрыва, но через несколько минут языки пламени замелькали над различными частями города. Это зрелище удручающе подействовало на нас, и мы удивленно смотрели друг на друга; казалось, каждый видел в этом плохое предзнаменование. Первым заговорил штаб-ротмистр фон Рейнгардт: "Это плохая шутка, -- сказал он, -- это предвещает много плохого и уничтожает надежду на мир. Этот пожар это не неосторожность наших, это дело рук наших противников, решивших пожертвовать Москвой, чтобы погубить нас". Скоро пламя появилось и в предместье города, возле нас; оно осветило нас и всю окрестность; с увеличением света и пламени исчезла наша воскресшая было бодрость, и из яркого света мы тем печальнее глядели в темное будущее.

Наступила полночь. Пламя заняло уже обширную площадь; море огня волновалось над колоссальным городом. Шум в нем увеличился; мимо нашего лагеря то и дело проходили беглецы, спешно покидающие Москву; число мародеров сильно возросло. Мы, наконец, устали от этого страшного зрелища и легли отдохнуть. После непродолжительного сна мы заметили, что пламя стало еще сильней и захватило еще большее пространство, а с наступлением дня показались колоссальные облака дыму самых различных оттенков и самых причудливых образов, громадными валами находившие одно на другое и сплошь покрывавшие собой гигантский город.

Итак, я увидел город царей, знаменитую древнюю Москву в последний ее день, и огонь, пожиравший этот гордый город и принесший нам гибель, в первый момент его появления. Многие уже легли костьми, только половина из нас, покинувших берега Дуная, добрела сюда. Так же печально обстояли дела и в других полках нашей дивизии. Но, однако, мы еще не теряли бодрости, были преисполнены самыми тщеславными надеждами и довольно твердо верили еще в лучшее будущее. Утром, с восходом солнца, я встал и пошел во двор близлежащего, очень похожего на монастырь, здания; там я нашел воду и вымылся. К моему удивлению, я увидел здесь людей, спокойно занимавшихся своими делами, как будто всё происшедшее со вчерашнего дня в городе не оказало на них ровно никакого влияния или не было совершенно замечено ими. Я был единственный чужой среди них, но не возбудил их внимания. Когда я снова возвратился в лагерь, все были уже в движении, садились на лошадей и готовились к выступлению. На рассвете мы заметили, что русские уже успели покинуть свой лагерь, расположенный недалеко от нашего. Мы последовали за ними и встретили их раньше, чем ожидали, и снова расположились на виду у них у первой же деревни, лежащей к востоку, по дороге в Казань. Конные караулы казаков и наших стояли так близко друг от друга, как никогда за всё время войны, но несмотря на это мы всё-таки позволили себе некоторые удобства в этот холодный день. Находившееся перед нашей лагерной линией картофельное поле заняло многих из наших и насытило всех. Я должен сознаться, что плоды этой почвы были лучше, красивее и привлекательнее плодов нашего отечества, воспроизводимых из лучших голландских семян.


## Глава VIII


Днем, 15 сентября, мимо нашей стоянки неожиданно проскакал Мюрат, в сопровождении одного сигналиста; он наскоро отдал нам приказ трубить у аванпостов тревогу и садиться на коней, затем помчался дальше. Приказ Мюрата скоро был приведен в исполнение, и мы поехали по направлению к Богородску. Попутный ветер окутывал нас облаками дыма горевшего города, и лучи солнца, пробивающиеся сквозь эти облака, окрашивали нас и всё окружающее в желтый цвет. Близко от нас были казаки, но сегодня мы не обменялись ни одним выстрелом. Мы, вероятно, находились уже на расстоянии мили от Москвы. С наступлением ночи мы расположились лагерем, а на следующий день отправились дальше. Мы миновали довольно красивые, указывающие на достаток, деревни, которых особенная архитектура, внешняя чистота и украшения нам очень понравились. Вечером, при приближении к находящемуся вправо от дороги и состоящему из деревянных строений городку Богородску, мы впервые увидели наших противников. В то время как наша кавалерия приближалась мерным шагом, мы заметили нескольких казаков на крутой вершине горы, вокруг которой дорога делает поворот, прежде чем перерезать реку Клязьму, текущую здесь с юга на север. Мы остались по эту сторону и расположились перед самым городком. Здесь, благодаря старанию нескольких офицеров, мы получили из Москвы посылку со съестными припасами, чему мы, конечно, очень обрадовались.

17-го, после полудня, нам предстояло перейти реку Клязьму. Начальники наши не решились доверить свои полки и пушки наскоро построенному мосту, и поэтому мы отправились искать брода. После продолжительных поисков и произведенных измерений нашли глубину Клязьмы столь значительной, что нельзя было и требовать от ездивших на низкорослых лошадях, чтоб они проехали вместе с другими, и потому приказано было посадить на тех больных и отослать их в Москву. Это наскоро было сделано также и во всей дивизии, и я должен был при этом отпустить с отправленными самого опытного из моих младших врачей. Я лишился также и моего другого помощника, а вместе с ним и сабли, память о Москве, поднятой мной в Кремле. Гора, на вершине которой мы видели вчера казаков, осталась от нас вправо; мы ехали поперек поля, проехали лагерное место русских, снова попали на главную дорогу и застали жителей первой же деревни занятыми укладкой своего скарба и готовящимися к бегству. Одна крестьянка, дом которой стоял на возвышении возле самой дороги, была усердно занята нагружением телеги кроватями и т. д.; усаживая на них своих детей и привязывая сзади корову, несмотря на то, что телега еще не была запряжена, она возбудила смех и удивление. Мы проехали мимо; никто ей не помешал, но красивая, молодая женщина продолжала совершенно серьезно и угрюмо свою работу, не озираясь на нас. Продолжая маршировать дальше, влево от дороги мы увидели далеко простирающуюся, состоящую большей частью из лугов, равнину, на которой бесчисленными купами сложено было приготовленное на зиму сено. Мы встречали много деревень и в каждой возвышающуюся помещичью усадьбу. В темный вечер мы расположились на холмистой местности у деревни, находящейся между Богородском и Покровом. Расставив патрули, командиры отправились в деревню, так как кругом ничего подозрительного не было; там они рассчитывали хорошо закусить. Рано утром я посетил моего командира, полковника фон Милькау. Он сказал мне, что до новых распоряжений мы останемся здесь, так как потеряли след неприятеля. Однако, в полдень, пришел уже приказ, предписывающий немедленно выступить.

Мы пошли к западу от Казанской дороги, на которой мы еще вчера беседовали о Коцебу и о его путешествии в Сибирь. Через несколько часов езды по полю мы достигли сахарного завода, обширные здания которого, вместе с красивыми садами, составляли прекрасное поместье. Здесь мы застали уже следы опустошения, произведенного отрядом, проехавшим раньше нас.

Отсюда мы направились по столбовой дороге, ведущей к реке Москве. Берега этой реки невысоки, но круты; местность кругом довольно живописная; попадались нам деревни, поместья, фабрики, но жителей мы почти не видели; большинство из них при приближении нашем бежало. Казаков мы также не встречали на этом пути.

Весь следующий день шел дождь. Мы ехали великолепным лесом и восторгались мощными дубами. Затем опять проезжали мимо богатых поместий, по чудным нивам, с оставшимися на них колосьями ржи и гречи.

Эта великолепная страна со своеобразной культурой, со множеством богатых усадеб с целыми складами сена и хлеба дала нам повод мечтать и говорить об отдыхе, мире несмотря на то, что дым московского пожара мы всё еще чувствовали. Так же мирно были настроены и другие народности нашего отряда; пруссаки, поляки, французы -- все мечтали о мире; офицеры и солдаты охотно вели беседы на эту тему. Враги наши куда-то исчезли, и мы не имели ни малейшего представления ни об их намерениях, ни о местонахождении. В таком же полном неведении мы были и относительно других частей нашей армии.

Кругом царствовала тишина; только по ночам далекий отблеск Московского пожара напоминал нам о войне, но несмотря на это нам казалось, что воюющие стороны заняты разработкой условия мира.

Следующие дни были и дождливее, и холоднее.

Ночью мы повернули со столбовой дороги вправо и скоро пришли в городок Подольск, лежащей при реке Пахре, в долине которой нашему отряду пришлось провести страшно дождливую, бурную и холодную ночь. Твердо уверенные, что здесь нам придется заночевать, я и два моих помощника укрылись в стенном сарае. Под кровлей, защищенные от бури и дождя, мы чувствовали себя превосходно и мало думали о том, что происходило за дверьми сарая, хотя почти всю ночь был слышен конский топот: это проезжала кавалерия. Младший врач отыскал владелицу сарая и раздобыл яиц, масла и хлеба. Между тем наступило утро; дождь прошел, и небо прояснилось. Бодрые и подкрепленные отдыхом и едой, мы сожалели только о том, что самую тяжкую из ночей за всё время этой войны, солдатам нашим пришлось провести под открытым небом. Это была ночь с 25 на 26 сентября, когда мы снова присоединились к армии, покинувшей нас у Богородска, по дороге в Казань. Теперь Мюрат опять был с нами.

Утром 26-го выступили и скоро миновали реку Пахру.

На этих переходах мы встретили русских крестьян, и сегодня на возвышении крестьянские дворы, жители которых без боязни и равнодушно выходили посмотреть, что принесет им наступающий день. Командир знаками показал им, что он хочет пить. Один из крестьян в широкой и глубокой деревянной посуде принес и вежливо и простодушно подал какой-то желтоватый напиток. Командир, утолив свою жажду, передал посуду окружающим. Мы нашли его чрезвычайно вкусным. Крестьянин получил обратно пустую посуду и серебряную посуду нашей чеканки. Он так низко поклонился, что волосы его коснулись земли -- обычай выражения благодарности, какого мы никогда еще не видели. Лишь на следующее лето в Борисове при Березине я узнал, что этот напиток называется квасом. В этот день, 26 сентября, мы снова встретили русских, которые словно пропали с того времени, как мы их видели у вершины горы, близ Богородска. Снова начались кровавые стычки и ежедневно с утра до вечера раздавалась пальба. Русские всё отступали, а мы следовали за ними, терпя большие потери ранеными, убитыми, истощенными людьми и лошадьми. В первую ночь казаки напали и окружили выставленный нашим полком аванпост. Из 16 человек некоторые были убиты, большинство взято в плен, и только три раненых егеря вернулись обратно в лагерь и принесли нам это известие.

В ночь на 29-ое казаки напали на лагерь поляков, разбитый у одного из окрестных деревень. Нападение было неожиданным, и поэтому казаки многих захватили в плен. Один прусский ротмистр, поместившийся вследствие нездоровья в этой деревне, спасся от них, но оставил весь свой багаж. Вернувшись туда после ухода казаков, он нашел свой чемодан открытым, вещи разбросанными на столе, однако ничего не было взято. Это необыкновенное событие он объяснил тем обстоятельством, что казаки увидели, вероятно, на его мундире, полученный им от императора Александра при заключении Тильзитского мира, орден Св. Владимира, и из уважения к ордену ничего не тронули. Нападения казаков сделались ежедневными, то один, то другой полк должен был отражать атаки. Больных и раненых мы принуждены были отправлять в Москву, не зная наверное, имеются ли там госпитали. Не хватало телег для перевозки и конвоя, т. к. полки понесли значительные потери. Мало было и врачей. Из семи старших врачей, бывших в нашей дивизии у реки Мемеля, остался только я один, остальные были взяты в плен, или остались при раненых. Прусский полк имел только одного врача с его помощником. Многие солдаты, раненые пиками и имевшие часто четыре и более колотых раны, предпочитали оставаться со своими товарищами, потому что в госпиталях царствовала такая же нужда, как и всюду в армии, да и к тому же раненые часто оставались где-нибудь в тылу, без прикрытия и попадали в руки русских. В нашем полку были солдаты, получившие 10--15 колотых ран; один егерь был 24 раза ранен пикой. В общем раны, причиняемые пиками не опасны. Я назвал бы их в общем легкими ранами, потому что при этих ранениях, большей частью, приходилось наблюдать только повреждения кожи и мускулов; сквозные колотые раны были редкостью.

2 октября произошел снова жаркий бой, в котором приняла участие вся кавалерия, причем особенно пострадали прусские уланы; всеобщего одобрения заслужила артиллерия, действовавшая превосходно. 3 октября мы не видели неприятеля, но на следующий день, 4 октября, снова встретились мы с ним. Мы в этот день совершили длинный переход; люди и лошади устали и почти выбились из сил от голода и лишений. Уже наступил вечер, когда мы приблизились к лесу, расположенному влево от дороги, ведущей из Москвы в Тарутино. "И этот еще нужно пройти!" -- ворчали мы. Себастиани вел нас по какой-то узкой просеке. Последние ряды не успели еще выйти из леса, как первым уже пришлось вступить в схватку с казаками. Мы стали подвигаться быстрее; полки легкой кавалерии наступили развернутым фронтом, стреляя из пистолетов и карабинов в ряды русских, выстроившихся между этим лесом и деревней. Я остался с моими подчиненными на опушке леса; до меня со свистом долетали пули русских. Я понимал всю важность дела и по некоторым обстоятельствам предвидел дурной его исход для нас. Тут впервые я почувствовал отвращение к жизни; был ли это упадок духа, не знаю, но я в тот момент хотел только, чтобы какая-нибудь из пролетавших так близко от меня пуль положила конец моему печальному существованию. Однако мое желание не осуществилось. Вдруг со всех сторон раздались крики: "Коли! Ура! Коли! Ура!" По обеим сторонам за фронтом наших появились из лесу казаки с пиками наперевес, они обошли нашу дивизию, всё смешалось в одну какую-то бесформенную массу. Пальба и крики: "Коли! Коли!" -- всё усиливались; наши не выдержали натиска, дрогнули и побежали. На опушке леса я заметил это и поворотил мою лошадь; не было времени размышлять ни о желании, ни о нежелании жить. Моя вороная лошадь, давно уже переставшая обращать внимание на понукание и шпоры, теперь, вероятно, испугавшись страшного шума, понесла, фыркая и перескакивая через лежащие на пути предметы. Не было времени оглянуться; всё-таки я заметил пруссаков, французов, русских, поляков впереди и рядом со мной. Я видел, как кололи, рубили, падали, сбивали с лошадей. Скакавший рядом со мной молодой, уже раненый, прусский офицер всё время почему-то твердил: "Извините!" Страшная погоня продолжалась почти до половины этого, казавшегося бесконечно длинным, леса. Вдруг где-то зазвучала барабанная дробь. Совсем близко передо мной стояли польский барабанщик и офицер. Погоня прекратилась. Помощь пришла вовремя; кто еще держался в седле, как я, те были спасены. Мы собрались за лесом и могли успокоиться, узнав от прибывших позже, что лес занят польской пехотой. Мы не нашли ничего, кроме дров и соломы и, как ни нуждались в пище, пришлось довольствоваться только отдыхом. Громко и много ругали в лагере того человека, который повел нас поздно вечером через лес. Он это чувствовал или, может быть, слышал: он ходил от огня к огню. Он подошел также и к нашему огню. Меня, единственного, кто еще в силах был приподняться, он, казалось, хотел пронизать своим взором и смерил меня с головы до ног. Так как я не обладаю искусством притворяться, то он, наверное, по выражению моего лица, угадал мысли лежащих вокруг огня.

Наши потери в этой схватке были велики; полк потерял приблизительно 5 офицеров и 25 егерей; три союзных полка вместе потеряли 14 офицеров и 120 солдат. Я не знаю, сколько потеряли четыре французских полка. Русские, мне кажется, имели незначительные потери, потому что они были нападавшие, и оказанное нами сопротивление имело малое значение. Когда рассвело, нужно было поискать съестного, но не нашлось ничего, кроме пустых внутренностей убитого ранее рогатого скота, оставленного русскими. Но пришлось довольствоваться и этим. В полдень мы выступили, чтоб снова пройти через этот лес. Двигались медленно и осторожно и только к вечеру выехали на поляну. Вместе с корпусом Понятовского и кирасирами мы стали лагерем у речки Черничной. Когда начальство над дивизией принял Себастиани, в ней было 1,500 лошадей, но теперь полки так растаяли, что каждый равнялся приблизительно эскадрону. У нас, у прусских улан и французских полков лошадей было не больше 100--130. Мы стояли на левом фланге лагеря у деревни Теретинка, лежащей у реки Черничной, по имени которой и называют состоявшееся здесь впоследствии сражение. Перед деревней расположилась дивизия кирасиров, за ней ее артиллерия, впереди нас вправо пехота Понятовского; лагерь остальных частей тянулся вправо через дорогу, ведущую через Нару в Тарутино. Здесь, при переменной осенней погоде, хотя и сухой, но часто довольно холодной, мы спокойно простояли 14 дней; неприятель нас ни разу не потревожил, но мы боролись с невероятной нуждой и жили только надеждой на мир, так необходимый для нас. Разговоров о нем было много, но надежда с каждым днем уменьшалась. Мы слышали почти ежедневно, как русские, -- лагерь их находился от нас на расстоянии почти двух миль, -- производили учение. Полковник Уминский, посланный к русским, рассказывал, что у них царствуют достаток и бодрость духа. Он говорил с Платовым и другими высшими офицерами, которые открыто ему сказали: "Вы устали от войны, а мы хотим лишь теперь серьезно ее начать. Ваши фургоны, вашу добычу, багаж и пушки, -- всё мы думаем у вас забрать" -- и т. д.

Прохладные дни и часто очень холодные ночи требовали много дров. Запасы вокруг деревни вскоре были истреблены. Срывали сначала все пристройки, сараи и амбары, но балок не кололи, а клали их одним концом в огонь и подвигали да тех пор, пока они не сгорали. Когда всё это было разрушено, принялись за жилые помещения, так что, наконец, осталось только несколько избушек для старших офицеров и больных. Соломы хватало только для корма лошадей. Ночью на ней спали, а днем давали лошадям. Были такие холодные ночи, что солома, служившая нам покрывалом, так сильно замерзала, что утром ее приходилось ломать. Присланные из тыла армии рожь, ячмень, гречиха большей частью варились в сыром виде, пока зерна, разбухая, размягчались, и можно было снять верхнюю кожицу, сварив их густо или жидко, получали кашу или суп. Иногда зерно мололи на жерновах или ручных мельницах, чтоб приготовить из него хлеб. Эта работа была тяжела для слабых и худых рук; работали усердно, часто сменялись, но всё же получали вместо муки только крупу, из которой с трудом приготовлялся тяжелый хлеб. Офицеры и солдаты без различия вертели жернов. Кто не хотел работать, тот лишался своей порции и должен был голодать. Мои исхудалые руки были часто в состоянии лишь три-четыре раза повернуть жернов, однако все делали это, потому что заставляла нужда. Очень часто не хватало соли, в особенности на этой стоянке, поэтому вместо нее несколько раз употребляли порох. При варке он разлагался на свои составные части, всплывавшие на поверхность в виде черного угля и серы, которые снимались; селитра же растворялась в супе. Селитра имеет острый, вяжущий, неприятный вкус и вызывает жажду и понос, и поэтому мы должны были приучиться обходиться без нее. Масла не было и вместо него употребляли сало, а иногда также и сальные свечи. Однако, счастливее всех были пруссаки и мы, нам не пришлось в этом лагере есть лошадиное мясо: когда съели весь убойный скот в окрестностях, счастливый случай доставил к нам остаток того рогатого скота и овец, которые были приобретены нами еще за Неманом. Понятно, что эти животные, которым пришлось в жару совершить такой длинный путь, по дороге, почти лишенной пастбищ, не были жирными, но всё же были вкуснее конины. В то время, как мы ежедневно имели свежее мясо, французы часто питались лошадиной падалью. Суп из телятины и говядины мы пили, как чай и кофе. Мясо в общем сделалось такой редкостью, что даже король выпрашивал у нас его для своего стола, и ему посылали то овцу, то четверть быка. Случалось иногда, правда редко, что приезжал кто-нибудь из наших, отставших в Москве, и привозил с собой, чай, кофе, сахар и т. п. Горячие напитки, трубки табаку, скрашивали наше печальное существование; у костров завязывались оживленные беседы. Темы для бесед были весьма разнообразны, однако, всё же чаще всего говорили о войне и нашей печальной участи. Фон Рейнгардт и некоторые другие офицеры еще верили Налолеону и его гению и старались поддерживать бодрость духа у тех, которые мрачными красками рисовали наше будущее. "Пока живет и стоит во главе управления он, -- сказал однажды фон Рейнгардт, -- нужно всегда полагаться на счастье!" Большинство унтер-офицеров и солдат возражали на это. "Вы, господа, исполняете ваши обязанности, скрывая печальное положение дел, однако ваши слова -- не ваши мысли!" Еще смелее были женщины, варившие нам кофе и старавшиеся перещеголять друг друга в ругательствах по адресу Наполеона. Мы дозволяли женщинам свободно высказывать свои мнения, но с нашей стороны никто, разумеется, не осмеливался выражать ничего подобного.

В одну из первых четырех ночей, проведенных нами на этой остановке, один гусар принес с передовых постов письмо от одного из пяти офицеров нашего полка, взятых в плен 4 октября вечером. Адресовано оно было к командиру полка; содержание его приблизительно следующее:

"Любезные друзья! Мы все живы. Ноэр, Финк, Минцинген и Го [Этого имени я не помню] легко ранены; я же чувствую себя хорошо. Мы все очень нуждаемся в деньгах; генерал Милорадович обещал нам, что письмо с деньгами для нас будет пропущено через русские форпосты. Остальных, взятых вместе с нами в плен, мы не видим. Шлем добрые пожелания.


Гремп фон Фрейденштейн.


6 октября 1812."

Утром, с высочайшего соизволения, некоторая сумма дукатов и талеров, вложенная в письмо, была отправлена к нашим форпостам и здесь передана первому стоящему напротив на аванпосте русскому офицеру. В 1818 году я снова встретился с господином Гремпом и узнал, что он не получил отправленных ему денег, как и князь фон Гогенлоэ. В другую ночь к нам снова прибыли двое из солдат полка, взятых в плен 8 августа при Инкове. Вид их, одетых совершенно как русские крестьяне, возбудил удивление. Пригнавшие нам скот из-за Немана рассказывали самые печальные, самые грустные истории о том, что они видели по дороге. Самым страшным, однако, было виденное ими на поле битвы при Бородино. Там, по их словам, еще до сих пор можно встретить забытых раненых, которые, не будучи в состоянии ходить, подползают к павшим лошадям и ногтями и зубами, с ужасными муками добывают себе пищу; эти несчастные черны, как дикие звери, и лишь по фигуре походят на человека. Там успели собрать множество пуль и оружий, но об этих несчастных не позаботились [И другие участники похода рассказывают такие же случаи; особенно страшный случай (достоверность которого, правда, оспаривается Бурго) рассказывает граф Сегюр в 8 главе 9 книги его известной Historie de NapolИ éon. A de la grande armИ ée en 1812. Характерно это для гордившихся своей культурностью и человеколюбием французов. Прим. перев.].

В конце нашего пребывания на этой стоянке до нас дошли печальные известия о том, что Витгенштейн одержал победу при Двине, результатом которой будет отступление великой армии, и что баварцы совершенно разбиты. День придет, и заботу принесет, говорит пословица, но здесь этих забот было бесчисленное множество. Каждый день утром рассылались команды за кормом и съестными припасами. Вечером они являлись, принося с собой в большинстве случаев немного ржи и соломы и всегда, вследствие нападений вооруженных крестьян и казаков, потеряв большее или меньшее число людей и лошадей. В конце концов стали на фуражировку посылать даже небольшие отряды пехоты с пушками. Они должны были, сражаясь, добывать себе скудное пропитание, платя за это людьми и лошадьми. Эти фуражировки так сильно уменьшали и без того незначительное число наших, что кавалерия, благодаря этим командировкам, потеряла половину своих людей и лошадей. В полку, к которому принадлежал я (за два дня до происшедшего там сражения [Речь о битве при Тарутино, где Мюрат понес значительные потери (3500 человек). -- Примечание издателя] в строе были командир, два штаб-офицера, один штаб-ротмистр, пять лейтенантов, четыре вахмистра, пять унтер-офицеров, шестнадцать егерей, и нестроевых: старший врач, младший врач, один санитар, два эскадронных кузнеца и один денщик.

18 октября, ранним, холодным и туманным утром еще до рассвета мы были разбужены двумя пушечными выстрелами; одна бомба упала недалеко от меня, но разорвалась, не причинив вреда. Быстро сели на коней, но неприятель уже успел обойти нас. Русская артиллерия открыла сильный огонь, прежде чем одна из наших батарей двинулась с места. Мне казалось, что наше положение безвыходное, и что русские разобьют нас наголову, но каким-то чудом этого не случилось. Спасло нас, как узнал я впоследствии, искусство короля, сумевшего так ловко воспользоваться кирасирами, что главная опасность была предотвращена. В начале битвы замешательство было так велико, что у меня создалось впечатление, будто наши ищут только возможности спастись. Я с двумя моими помощниками поспешил к ближайшей опушке леса, -- там раньше стояла польская пехота, -- и там некоторое время мы были в безопасности. С этого места мы ясно видели сражение и наших, которые отступили, защищаясь; мы видели, как русские отбили у нас 36 пушек, стоявших за лагерем кирасиров. В половину их еще не запрягли лошадей. Наше состояние было столь жалкое, что напади на нас русские не на рассвете, а в 10 или 12 часов, когда на фуражировки посылалась лучшая часть наших полков, они заняли бы наш лагерь без выстрела. Мы вскоре должны были покинуть опушку леса, чтоб также повернуть назад. Мы вскоре нашли нашу кучку, всё еще называвшуюся полком, с остальными, носившими вместе громкое название: бригада. Во весь опор прискакал адъютант короля с приказом, чтоб "бригада" шла в атаку. Это было исполнено. До сих пор наша кучка насчитывала лишь одного легко раненого офицера, больше она в это утро не пострадала. Но вот частью из-за того, что тяжело было править нашими жалкими лошадьми, частью из-за ограниченного пространства, на котором маневрировал наш полк, я со своими помощниками чем-то помешали польскому ротмистру, который, мы давно это знали, ненавидел немцев. Он метал молнии и плевал от злобы и гнева; когда мы к нему приблизились, он бросился на нас, легко ранил саблей младшего врача Майера и его лошадь, а меня обругал. Между тем стали энергично действовать пехота и артиллерия; мы далеко отошли от нашего лагеря и, когда наша кучка сделала привал, мы поехали туда жаловаться и требовать удовлетворения. Нас утешали и соболезновали, но с удовлетворением посоветовали подождать до более благоприятного времени. Наши потери пока были невелики. Среди раненых был и польский ротмистр, оскорбивший нас. Маленькая пуля пронзила ему верхнюю часть руки и раздробила кость (os humeri). Из врачей были тут только мы; мы обошлись с ним человечнее, чем он, и наложили перевязку, хотя ранение требовало ампутации, но этого не допускала поспешность отступления. Перевязка раненых и затем поиски фуража для наших обессиленных лошадей на лагерном месте, влево от главной дороги, ведущей обратно в Москву и были причиной того, что я потерял наш полк. Канонада давно прекратилась; прибывшие обратно по дороге раненые и обозные уверяли, что отступление продолжается. Из того, что мы не встретили по дороге ни одной боевой части корпуса, мы заключили, что король избрал ту дорогу, по которой мы шли 4 и 5 числа, и это предположение заставило нас принять решение продолжать путь обратно с обозом. Этот еще и теперь наводящий на меня ужас лагерь при речке Черничной у деревни Теретинке, где стояла наша дивизия, и я -- с остатками полка был, следовательно, конечным пунктом нашего тяжелого похода вглубь России, и 18 октября мы должны были начать отступление. Покинутый нами лагерь представлял, наверняка, одно из самых ужасных и страшных зрелищ в этой войне; русским, по крайней мере, он позволил составить правильное мнение об истинном нашем положении. Мы не имели ни палаток, ни шалашей, ни бараков. Несмотря на холодные октябрьские ночи, спали под открытым небом и, при недостатке соломы, на голой земле. Большое число, приблизительно более половины, лошадей было съедено, и за эту двухнедельную стоянку с ее ужасными фуражировками мы потеряли половину личного состава, а сражение и трехдневное отступление повлекли за собой совершенное уничтожение полка, к которому принадлежал и я.

Ты у цели, отдохни, родимый,

От своих великих дел,

Знай, что голуби к тебе не станут

В рот лететь, как ты хотел.

Здесь, на грани бурного потока,

Здесь предел твоей есть славы.

Ну, так будь же сам послушен зову рока:

"Поверни кругом направо".


## ГЛАВА IX


19 октября мы прибыли в деревню Вороново, где нам показали остатки сожженной самим губернатором московским, Растопчиным, собственной усадьбы и рассказали, как происходило дело. 20-го мы продолжали наш путь по дороге в Москву и вечером уже встретили отряды армейского корпуса маршала Нея. Ночью я нашел в саду усадьбы, где помещался Ней со своей свитой, моего друга, старшего хирурга Келрейтера. Я застал его за едой, т. е. перед ним на земле стояли хорошо приготовленные кушанья, каких я не видел во время этой войны. Я поужинал с ним, и когда я насытился, начались обоюдные рассказы о наших приключениях. Его рассказы о том, что он видел и пережил в Москве, его медицинские и хирургические наблюдения были, конечно, куда интереснее, чем мои о плачевной стоянке в лагере при реке Черничной и о сражении при ней. Перед Бородинским сражением у него была польская бричка, и в ней только запас бинтов, несколько бутылок водки и несколько хлебов; теперь же он имел роскошный экипаж с шестеркой лошадей, наполненный отличными мехами, золотыми вещами и большим запасом провианта. "Радуйся, друг, -- сказал я ему -- своему добру, пока ты его еще имеешь, так как и твоей радости скоро придет конец!" Я передал ему разговор русских генералов с полковником Уминским и это согнало с его лица выражение радости и довольства и сделало его серьезным. После моего рассказа о событиях, пережитых мной за последние дни, он сказал: "Завтра я тебя представлю графу фон Шелеру, и ты поработаешь у нас до тех пор, пока мы снова не встретимся с твоими". Я провел ночь у него в саду.

Утром, 21-го числа, я нашел генералитет, пехотный корпус наших земляков, составивших несколько батальонов, и с ними нескольких человек из нашего полка. Граф фон Шелер -- он знал меня еще со времени рейнских походов, -- увидев меня, подозвал к себе. Он заставил меня рассказать о наших приключениях и о сражении, интересовался также и предметами моего призвания и выказал много сострадания и участия ко мне. Меня и остатки офицеров нашего полка он прикомандировал к штабу. Как только граф фон Шелер отпустил меня, мне пришлось взяться за работу. Штаб-офицеры, фон Мюнхинген и фон Фалькенштейн -- с ними я был также знаком еще со времен рейнских походов, попросили меня осмотреть их раны. Один носил левую, другой правую руку на перевязи; оба были старые друзья и товарищи по оружию. У меня всё еще до сих пор живет в памяти та неблагоприятная обстановка, при которой я делал им перевязку. Было морозно, шел снег и дул сильный ветер; потом, при дальнейшем лечении, часто приходилось удалять осколки кости из ран ночью при огне и при таких же условиях делать новые перевязки; всё-таки раны во время отступления заживали. Мы покинули до обеда эту усадьбу и двинулись назад, в сторону от большой дороги. На этом переходе я заметил, как поредели наши войска, но все, бывшие в Москве, поправились, запаслись одеждой и провиантом и, несмотря на незначительное число людей, возили с собой еще все свои пушки. В этот день мы встретились также с прибывшей из Москвы гвардией Наполеона. Гордые, красивые, бодрые и свежие, какими приходят лишь с зимних квартир, шли они сомкнутыми колоннами, хорошо одетые, с обозом, нагруженным провиантом. Каждый имел уложенные наверху на ранце три-четыре белых хлеба и висящую на сабле или перевязи бутылку водки. Все генералы и высшие офицеры обзавелись экипажами, а низшие дрожками, всё это нагружено драгоценными вещами и съестными припасами. Женатые солдаты поручили своим женам всякого рода повозки, нагруженные всем, что только попадалось под руку и имело какую-нибудь цену. Маркитантские телеги были наполнены вином, водкой, сахаром, чаем; все вьючные лошади также были нагружены.

Первое, что я узнал, присоединившись к армии, был слух, что Наполеон имеет намерение проникнуть в южные губернии, житницы России, по дороге разбить русских, уничтожить тульские оружейные заводы и предоставить нам тогда или хорошие зимние квартиры, или повести домой через богатые страны. Последнее сражение и отступление от Москвы разрушило все надежды на мир, и потому в этих известиях находили новое утешение, одинаково все: и желавшие мира, и жаждущие добычи. Наше назначение, казалось, было защищать с тыла великую армию в то время, как она направлялась к Малоярославцу; наша пехота заняла ущелья в окрестностях Боровска, а остатки наших трех кавалерийских полков заняли возвышенности и доставляли работу окружающим нас казакам. Вечером пошел дождь, заставивший нас ночевать на кирпичном заводе. За нами вниз по верхнему краю глубокого оврага тянулась узкая столбовая дорога, по которой двигались многие экипажи и фуры к расположенной внизу деревне. Мы заметили среди других почтовый четырехместный экипаж, в котором сидели четыре хорошо одетых дамы. На другое утро мы узнали, что этот экипаж с людьми и лошадьми свалился в овраг, и когда мы двинулись дальше, мы увидели несчастных, лежащими мертвыми на страшной глубине. Французская армия с ее невероятным обозом выступала постепенно из Москвы по дороге в Малоярославец, и мы стояли то в Боровске, то в его окрестностях, видя всегда, как вокруг нас рыскали казаки. 27-го числа мы заняли возвышенность впереди Боровска, по дороге, ведущей в Малоярославец. Где-то впереди, на расстоянии двух-трех часов от нас, слышалась сильная канонада. Привыкшие уже давно к беспрестанному грому пушек, мы более обращали внимание на то, что происходило вблизи нас. Мы здесь нашли большой военный обоз, нагруженный большей частью драгоценностями и съестными припасами из Москвы; много было здесь и женщин. Он, казалось, дожидал окончания боя, происходившего впереди. Женщины распаковывали свое добро, частью, чтоб снова рассмотреть его, но, главным образом, для того, чтоб обменять, продать и таким образом облегчить себя. Для этой цели многое было отложено в сторону и оставлено. Я видел здесь самые красивые одеяла и ковры, каких никогда не видел раньше, роскошные занавеси из самых дорогих материй, богато вышитые золотом и серебром, с каймой и бахромой. Много было целых кусков шелковой материи всех цветов, редкой красоты мужские и женские платья; кроме этого, у одних были драгоценные камни, у других шкатулки с брильянтами, или свертки дукатов, у третьих горы серебра. Я смотрел на всё это с удивлением. Весь этот блеск и богатство не вызывал во мне зависти и недоброжелательства, мной овладело чувство сожаления к этим счастливым, так как я был уверен, что это кратковременно. При таких наблюдениях и приключениях прошел день.

Ночью я, вместе с несколькими кавалерийскими офицерами, ушел спать под какой-то маленький навес. Мы давно уже спали, как вдруг три-четыре человека стащили пол крыши; нам на лицо посыпались мусор и песок, разбудивший нас. Что такое? Кто позволяет себе это? Каждый из нас хотел схватить одного из нарушителей нашего спокойствия с намерением серьезно его проучить. В темноте моя рука прикоснулась к голой, холодной, как лед, и такой худой груди, как будто по холодным ребрам была протянута сухая паутина. Я сам был тогда очень слаб и не мог грубо прикоснуться, но человек этот был так обессилен, что от моего прикосновения упал на землю и сказал по-французски: "О, мой Бог! Мой Бог! Какие люди, какая страна, как я несчастен, дайте мне умереть!" Я, кажется, был более испуган, чем этот человек, потому что, за исключением трупов, рука моя никогда не прикасалась ни к чему подобному. Мое участие в защите нашего ночлега окончилось; эти люди (то были французские пехотинцы) отправились дальше, и мы снова легли. Это приключение, одно из ужасных в моей жизни, воскресило снова в моей памяти все картины бедствия, пережитые во время этой войны, и скверно повлияло на мое душевное состояние. Я видел будущее в самом мрачном свете, тем более, что распространилась весть, что мы будем отступать снова по прежней дороге [Оказанное (24 октября) русскими при Малоярославце сопротивление (см. введение), заставило Наполеона покинуть избранную им дорогу в Калугу и отступить по большой дороге к Смоленску, по которой он пришел. Это отступление армии через совершенно разоренные местности вело ее к гибели]. 25 числа до обеда мы снова слышали пушечную пальбу; облака дыма всё приближались к нам. Скоро мы заметили, что армия отступает. Мы отступили снова к Боровску. Всюду говорили, что Наполеон не может проникнуть в губернии, богатые хлебом, что армия отступает по той дороге, по которой пришла, и эти слухи вскоре подтвердились. При возбуждающем ужас шуме, треске, огне и в облаках дыма армия прибыла в Боровск. Был дан приказ сжигать и предавать пламени всё, что оставляют. Деревни от Малоярославца уже горели, обозные фуры, которые не могли следовать за армией, были взорваны. Как русские, когда мы шли сюда, сжигали деревни, зерновой хлеб и сено на полях и лугах, так и мы еще бесчеловечнее и ужаснее приводили в исполнение новый приказ. Прибывшие, словно бешеные, быстро предали пламени романтически и красиво расположенный Боровск.

Мы получили приказ выступить и двинулись обратно в долину. Наша тяжелая артиллерия двигалась впереди. Вечер был чудный, всюду у нас царили порядок и спокойствие; превосходная дорога благоприятствовала началу этого похода, и мы все желали, чтоб она и дальше была столь хороша. Прибыв поздно ночью в деревню, мы расположились в домах: жители их не покинули. Солдаты нашли провиант. Покинутая нами местность горела со всех сторон, и пламя освещало окрестности. Ночью многие опередили нас, так что утром дорога была густо усеяна артиллерией, обозами, отдельными кавалеристами и пехотинцами. Много говорили об ожидающей нас судьбе на дороге в Смоленск. Как достать пищу, фураж и всё другое, необходимое для такого многочисленного войска там, где ничего нет? Пугала и приближающаяся зима, холода уже давали себя чувствовать. Не все были хорошо одеты; многие носили еще летние штаны; ни у кого в общем не было перчаток и тому подобных необходимых вещей. Мы достигли красивого небольшого города Верети, еще не сожженного, провели в нем несколько часов, и в это время мимо нас прошло и проехало много войска и экипажей. Здесь я видел также остаток польского 10 гусарского полка, имевший еще 20 лошадей. Подвигаясь дальше по хорошей дороге мы 27-го миновали, при хорошей погоде, Борисов, где нам пришлось питаться луком и капустой, без мяса и соли. На этой дороге, из Верети в Можайск, мы встречали поля, где еще не был сжат созревший хлеб. В Можайск мы прибыли поздно ночью 28 октября; шел снег. Я расположился спать на развалинах сгоревшего дома. На другое утро я узнал, что корпусный штаб провел ночь так же, как и я. Уголок полусгоревшего дома, где переодевался граф фон Шелер, именовался главной квартирой. Его свита сидела на грудах камней и балках вокруг огней, и некоторые были заняты погребением земных останков фон Денгера, умершего только что от военной чумы, у нас тогда уже свирепствовавшей. Мы пробыли здесь до полудня 29 и дальше двинулись по большой дороге, где уже раньше мы перенесли так много тяжелого. Здесь к нам присоединились войска, оставшиеся в Москве. Они долгое время жили хорошо, хорошо выглядели. Это были большей частью пешие кавалеристы, вооруженные, как пехотинцы, взятым в Москве в цейхгаузе оружием. Это вооружение так им не нравилось, что они, увидев беспорядок, тогда уже царивший у нас, побросали оружие и амуницию, и все разбрелись, продолжая путь с ранцем на спине и с шомполом вместо посоха в руке, и никто не мог этому помешать. Другие, прибывшие из Москвы, были частью выздоравливающие, частью страдающие еще от ран офицеры и солдаты. Господин фон Нагель, адъютант генерала фон Бреднинга, обоих я знал с 1805 года, были также в этом походе. Здесь я встретил первого, который повел меня к лежащему в овраге у большой дороги генералу, только что умершему от чумы. Тут у дороги лежали земные останки человека, бывшего моего друга, имевшего обыкновение серьезно и в шутку говорить товарищам и подчиненным: "Я увижу тебя, лежащим в шоссейном овраге!" или: "Ты умрешь и окрасишь своей кровью землю!" Ему выпало на долю умереть от часто быстро умерщвляющей болезни, названной нами уже тогда военной чумой; он заболел в Москве и умер около Можайска. Его адъютант рассказал мне о своих приключениях в Москве и расспрашивал с большими подробностями о моих.

Дорога вела нас через лес, лежащий между Можайском и Бородинским полем сражения. Он, со времени битвы, много пострадал. Мы двинулись через него густыми, беспорядочными кучами; артиллерия и армейские фуры посредине, кавалеристы и пехотинцы подле. Под нашими ногами лежало оружие и заряды, прибывших пешком из Москвы кавалеристов, и их гибельному примеру последовали затем очень многие. Миновав лес, мы увидели влево от нас поле битвы. Растоптанная в этот кровавый день рожь, за время нашего отсутствия поднялась, и в ее зелени мы видели трупы людей и лошадей. Наступил вечер; мы приблизились к Волоцкому монастырю, сделавшемуся со времени битвы госпиталем и складом всех собранных орудий, пушек и пуль. Вход был обнесен стеной, и на углах были поставлены для защиты пушки. Не всем желающим был разрешен вход. Я со многими генералами и штаб-офицерами ночевал в монастыре у разведенного нами огня. Здесь мы нашли магазин с провиантом. Холодная ночь с 29 на 30 миновала. Мы спали мало, потому что в монастыре, переполненном отступающими войсками, было чрезвычайно шумно. Наполеон также ночевал здесь. Рано утром был дан приказ взять с собой находящихся здесь раненых. Каждый проезжавший экипаж, принадлежал ли он полковнику или маршалу, каждый фургон, каждая маркитантская телега или дрожки должны были принять одного или двух раненых. Вюртембергская бригада, состоявшая из пеших егерей и пехоты, число которых простиралось до 200 человек, была назначена императором для исполнения этого приказа. Эти солдаты выносили раненых, а офицеры размещали их. В то время как офицеры видели в таком поручении предпочтение, почетную обязанность, солдаты горько сетовали. Всё же приказ был самым точным образом приведен в исполнение, и дело было окончено в полтора часа. Несчастным раненым пришлось плохо. Они были поручены грубым кучерам, гордым камердинерам, невежественным маркитантам, жестокосердым товарищам по оружию и преневежественным обозным солдатам; эти все заботились только о том, чтоб поскорее освободиться. Их оставляли на местах ночлега или дорогой, когда эти несчастные имели потребность слезть с лошади, или перевязывали свои раны. Уже на другой день я видел нескольких, лежащих у дороги и жалобно молящих о помощи; позже, хотя сами и не видели этого, мы слышали ужасные рассказы об их участи и о дикости и жестокости их провожатых.


## Глава X


30 октября мы двинулись к Гжатску. Император со своей гвардией был впереди; шли форсированным маршем. Кое-кто, правда, как исключение, сохранил еще бодрость духа. Так, я слышал, как один прусский гусар, окруженный многочисленным пестрым обществом, среди которого были и женщины, громким голосом декламировал какое-то юмористическое стихотворение. Утренний холод заставил меня с некоторыми друзьями, не ожидая выступления полка, двинуться вперед. В это время Наполеон и гвардия уже успели пройти довольно значительное расстояние по направлению к Гжатску. По дороге наше внимание привлекли свежие трупы русских солдат, незадолго, как ясно было видно, убитых выстрелом в голову; один труп нами найден еще теплым. Мы не могли себе объяснить этого странного явления, но в Гжатске мы узнали, что при обозе императора находятся пленные русские. Их конвоировали баденские гренадеры, которым был дан бесчеловечный приказ, тотчас расстрелять того, кто устанет и не сможет идти дальше. В этот день мы нашли приблизительно пять трупов русских. Правдивость приведенного выше объяснения подтвердилась тем, что баденские гренадеры действительно сопровождали до Березины багаж, казну и кухню Наполеона. Еще более подробные сведения по этому поводу я получил позже в Борисове при Березине, где два, взятые там в плен унтер-офицера -- баденские гренадеры -- часто рассказывали мне (они были моими вестовыми) об этом происшествии. Они говорили, что Наполеон сам дал этот приказ, что офицеры его штаба частью были за, частью против этого решения; среди последних они называли Бертье [Бертье, Людовик-Александр (1753--1815), генерал-майор наполеоновской гвардии, впоследствии маршал, приближенный Наполеона. Примечание переводчика] и еще другого, тайком убеждавших некоторых гренадеров позволить ночью понемногу спасаться бегством. Унтер-офицеры уверяли меня, что они делали всё возможное, чтоб помочь пленным убежать, они делали им соответствующие знаки, особенно ночью, посылали их за водой, но те всегда возвращались, приносили воду, не решаясь на бегство. Эта ужасная расправа с пленными прекратилась, когда на другой день между Гжатском и Вязьмой нас снова стали тревожить нападения казаков [Граф Сегюр в своем описании расстрела пленных уклоняется от истины, приписывая его не приказу Наполеона, а злобе солдат]. Мы, впрочем, с самого начала поверили в возможность существования свирепого приказа о расстреле пленных, т. к. всё наше отступление сопровождалось массой жестокостей, вроде поджогов деревень, через которые мы проходили. Каменные постройки, которых не мог разрушить огонь -- разрушались порохом: их взрывали.

Вид этой опустошенной дороги не мог приводить нас в радостное настроение: мы уже видели на пути, пройденном нами большей частью пешком (лошадей вели под уздцы), лежащих у дороги трупов, умерших с голоду и от истощения. Я часто думал: где же то место, на котором ты останешься лежать и умрешь от голода и истощения. Как-то погруженный в эти размышления, я вдруг увидел на дороге деревянную, красивой формы, ложку. Я быстро поднял ее и с этого момента видел в ней ниспосланное мне с неба знамение, что не умру голодной смертью, и мое малодушие исчезло. Прибыв вечером в Гжатск, я встретил лейтенанта Вейса, раненого 6 июля и лечившегося в Вильно. После своего выздоровления он собрал всех людей и лошадей, отставших по разным причинам от полка со времени перехода через Неман, образовал из них команду и привел ее к полку. Он хотел видеть Москву, но пришел слишком поздно. Мы с несколькими знакомыми, между ними был и полковник фон Норман [Карл Фридрих Лебрехт граф Норман-Эренфельз (1784--1822) перешел в 1813 году к союзникам и принял потом участие в войне за независимость эллинов и умер в Греции. Прим. издателя оригинала] устроили общий ужин. Вейс лучше всех умел варить; он отлично приготовил из лука и мяса клецки и фрикадели, удовлетворившие наш аппетит. За ужином мы узнали, что прибыл курьер из Штутгарта, который привез с собой деньги для войска, ордена и почетные сабли, золотые и серебряные медали для солдат и офицеров, представленных к наградам. В этот вечер мы должны были выступить и двинуться дальше и для ночевки расположились поздно ночью у деревни, далеко отстоящей от дороги. На одном из перекрестков большой дороги я встретил одного из своих знакомых -- штабного офицера. Он стоял, прислонившись к березе, изнуренный и дрожащий от холода и голода. Два дня спустя он умер, не перенеся лишении. Он сообщил мне, что прибывший курьер привез и для меня орден. Это известие хотя и застигло меня врасплох, но в правильности его я не сомневался и ответил: "Если б мы были в безопасности, ваше известие обрадовало бы меня, но теперь важнее всего забота о сохранении жизни, потому что смерть грозит со всех сторон". Ко всем бедствиям, что мы переживали, прибавилось еще одно -- гладкие подковы, лишенные шипов. Уже в Гжатске многие старались исправить подковы у лошадей или заново их подковать, но всё напрасно. Лошади постоянно скользили и падали и это бедствие преследовало нас всё время отступления, и оно было причиной бесчисленных несчастных случаев.

На другой день, 31 октября, мы остановились для отдыха на расстоянии приблизительно около мили от Вязьмы. Я, коллега Шауман, лейтенант Вейс и капитан фон Хюгель приготовили себе черную мучную кашу. Мы были уже готовы двинуться дальше, как вдруг рядом крик: "Казаки! Казаки!" Вейс поскакал рысью, а я поехал за ним так быстро, насколько только была в состоянии моя вороная лошадь; таким образом мы спаслись. Многие были взяты в плен, многие ранены; много печальных приключений рассказали нам прибывшие вслед за нами об этом нападении. Со времени Боровска это была первая стычка с казаками. Когда мы достигли Вязьмы, мы узнали, что южнее города идет упорный бой [Сражение при Вязьме, где русский генерал Милорадович пытался отрезать французский арьергард, чему помешал вице-король Евгений, было лишь 3 ноября. В тексте, по-видимому, числовые даты несколько неточны]. В городе было много раненых, особенно среди пеших егерей. Поздно вечером, после долгих поисков, нам удалось в какой-то отдаленной улице найти себе место для ночлега. Мы постучали в ворота нового деревянного дома, у окон которого видели людей.

"Чего хотят товарищи?" -- спросили нас. Мы объяснили свое желание.

"Если у вас есть провиант и вы захотите поделить его с нами, то мы готовы вас принять", -- ответили нам.

Мы согласились. "У Вейса, -- сказал я, -- есть мука и мясо, у меня горох и кофе".

Нам открыли. В доме были молодой офицер саксонской конной гвардии и вестфальский капитан. Ночь прошла в варке еды и рассказах об ужасных событиях, которые мы переживали в последнее время и о том, что готовит нам будущее. Утром оба офицера отправились в Смоленск; Вейс отыскал свою команду, а я -- наш генералитет. Весьма жалкое состояние всех линейных войск (исключая гвардии Наполеона), побудили начальство послать из Вязьмы вперед в Вильно графа фон Шелера, главного корпусного хирурга, чтоб он устроил там к нашему прибытию два госпиталя, один для офицеров, другой для солдат. Для этой цели ему выдали значительное число дукатов; он должен был уехать еще в этот день, меня же назначили на его должность. Из 26 старших врачей армейского корпуса я был самым старшим по службе, и, при выступлении в поход, мне обещали при первой открывшейся вакансии дать повышение. Чувствовал я себя в это время довольно скверно, но всё же не терял бодрости духа. Я посетил тотчас больных и раненых офицеров и солдат и заботился, насколько мог, как о тех, которых можно было взять с собой, так и о тех, которых должны были оставить.

При выступлении 2 ноября из Вязьмы, мне показали тех солдат пехоты, которым доверили охрану знамен. Наш генералитет и раньше уже велел припрятать половину знамен, но теперь было приказано все знамена снять с шестов и частью просто обвязать их вокруг животов более сильных и более выносливых людей, частью запаковать, чтоб они таким образом лучше сохранились. Впоследствии мне сообщили, что вюртембергский корпус не потерял в России ни одного из своих знамен [В Казанском соборе в Петербурге, где хранятся все взятые во время этой войны знамена, нет ни одного вюртембергского]. Это было мне объявлено с той целью, чтоб, в случае болезни или ранения одного из этих знаменосцев, я возможно более о нем заботился и, в случае смерти, содействовал бы спасению знамени. В полдень мы выступили из Вязьмы. Наполеон приехал верхом в своем сером пальто, однако в этот раз он прикрыл свою венценосную голову не шляпой, а теплой зеленой шапкой с серым мехом. Подле него ехали его ближайшие родственники, находившиеся в армии [С одной стороны король неаполитанский, а с другой вице-король Италии]. Впрочем, его свита была немногочисленна, и здесь, несмотря на все неудачи похода, его ореол в глазах большинства не померк. Я слышал и здесь и впоследствии, как офицеры различных наций говорили: "Пока Наполеон с нами, мы не падаем духом, если только нас не покидают силы. Последние три дня стояла ужасная стужа, началась суровая зима, унесшая много жертв. Однажды я наблюдал такую сцену. На нашем пути сломалось несколько телег, сейчас же послышались восклицания: "Сахар! Водка!" Словно гонимая бурей, подбежала к телегам группа голодных солдат и через несколько минут всё было растащено. Порядок и дисциплина в это время в армии совершенно отсутствовали. При грабежах, а грабили теперь собственные обозы, водки больше проливалось, чем выпивалось; сахар, напротив, всегда тщательно сохраняли. Я многократно убеждался в питательном свойстве сахара; часто ничего не имея другого, кроме куска сахара, я съедал его во время перехода, и это облегчало переносить голод; иногда появлялось даже ощущение сытости. Правда, на некоторых, склонных к желудочных заболеваниям, употребление сахара действовало плохо.

Выпавший снег очень затруднил нам путь, особенно тяжело приходилось артиллерии. Кавалеристы должны были слезать с лошадей. Последних в полном снаряжении с их седельной сбруей впрягали в пушки; ввиду недостатка хомутов, постромки прикреплялись к подпругам. Всё это однако приносило чрезвычайно мало пользы. На другое утро пришлось оставить тяжелые орудия, потому что ночью пало множество лошадей. Земля крепко замерзла; стала неровной, вследствие чего путь сделался еще более трудным. Рано утром, 3 ноября, я был свидетелем того, как граф фон Шелер велел забить дула и распилить лафеты у восьми тяжелых пушек, 16- и 24-фунтовых. Эта необходимость опечалила всех присутствовавших: настроение было такое, как будто мы были принуждены покинуть родственника или друга в нужде и нищете, не имея возможности ничего сделать для того, чтобы оказать ему помощь и спасти его. Это были первые пушки, которые потерял в этой войне вюртембергский корпус.

На одном из привалов, возле почтовой станции у меня украли мою шпагу, которой я пользовался при приготовлении пищи. Здесь же я наблюдал, с каким усердием и проворством французы приготовляли лошадиное мясо. Двигаться приходилось по глубокому снегу, совершенно засыпавшему дорогу, при сильном морозе. На ночевку расположились в лесу; количество больных с каждым днем становилось всё больше и больше, на рассвете я увидел, что некоторые из них замерзли. 4-го, рано утром мы снова сделали привал опять у почтовой станции. Здесь был расположен небольшой отряд пехоты, состоявший из молодых, большей частью шестнадцатилетних рекрутов, только что пришедших, часть которых была еще в национальном платье. Эти молодые эльзасцы и лотарингцы рассказывали нам, что они должны сражаться, защищая почти ежедневно дом от казаков и провожая транспорты в армию и курьеров. Внутри почтовый дом, переполненный людьми, походил более на конюшню, чем на казарму; у них, однако, хлеб был в избытке и они продавали его нам по высокой цене. Я дал 4 монеты по 24 крейцера за порцию, насытившую меня ненадолго. Последние дни (4-го и 5-го) наше отступление сопровождалось ужасными мучениями, погода не позволяла сворачивать с дороги, чтобы отыскать пищу; морозы усиливались. Нужда принимала ужасные размеры. Павшие лошади тотчас подбирались солдатами, часто труп одной лошади окружали десятки голодных людей, отрезывавших себе куски мяса. Часто лошади еще двигались, еще жили даже и после того, как у них почти до половины срезывалось мясо. Постоянно приходилось наблюдать ссоры и драки, вспыхивавшие из-за самых незначительных причин. При малейшем противоречии всякий, имевший еще саблю, тотчас вынимал ее из ножен. Я видел даже, как обозный солдат из-за куска хлеба раздробил своему товарищу голову. Дни делались очень короткими, мы спешили и шли, поэтому, до поздней ночи. Утром мы выступали рано. На бивуаках оставались всегда трупы людей и лошадей. Потеря лошади обыкновенно выводила из строя и солдата, до того вполне здорового. Даже привычные к ходьбе умирали от холода и недостатка пищи [Подробные факты сообщают и вюртембергский офицер Хр. Л. фон Гелин, капитан Куанье, граф Хохберг и др. Прим. издателя]. Однажды я застал у огня товарищей, убивавших белую собаку. Сыну одного чиновника из Кингена, Вицигенрейтеру, досталась голова собаки. Он всю ночь варил ее, съел и скоропостижно умер. Когда мы утром выступили, мне показали его труп, лежащий в лесу у дороги. Прибыв 6 ноября в Дорогобуж (день рождения нашего короля), мы сделали на несколько часов привал, в надежде, что в магазинах найдется еще провиант. Но нам пришлось двинуться дальше такими же голодными, какими мы и прибыли сюда, потому что всё, что было, раздали уже гвардии. Мы разбили наш бивуак приблизительно на расстоянии мили за городом, на голой равнине, у главной дороги. Было очень холодно, и дул сильный северный ветер, который вместо того, чтоб раздувать огонь, тушил его. Я ночевал с нашей артиллерией, имевшей еще приблизительно девятнадцать пушек. 18 офицеров, у которых я был в гостях, не имели буквально ни крошки хлеба; ощущался также недостаток и в дровах. Капитан фон Бирги дал для поддержания костров военную фуру, которую он всё равно должен был оставить из-за отсутствия лошадей. Чтоб возможно лучше защитить себя от сильного ветра, каждый из нас брал патронный ящик, всовывал туда свою голову, обращенную к ветру, и ложился ногами к огню. Холод, сильный ветер, большая усталость и главное тяжелые мысли мешали спать. Отряд из нескольких солдат послали искать фураж. В полночь часть их вернулась с небольшим количеством сена и с известием, что их товарищи взяты в плен казаками. Эта весть еще более увеличила наши заботы из-за опасения нападения, которого, однако, не последовало. С другой стороны прибежали, запыхавшись, два полуодетые солдата и рассказали со смертельным страхом, что они вечером, чтоб поискать пищу, свернули с дороги в сторону, но в одной деревне на них напали с пиками и топорами вооруженные крестьяне и окружили их; большинство их товарищей были заколоты на месте, и только они с большим трудом избегли опасности. Уже за полночь прибыл из Дорогобужа артиллерийский офицер, оставшийся в главной квартире, чтоб принять какой-нибудь провиант. Он принес в рукаве своей шинели три хлеба, каждый весом в полтора фунта, и сказал: "Здесь всё, что генерал шлет ко дню рождения короля". Эти 41/2 фунта хлеба были разделены на 19 частей; сколько досталось каждому и мне, как гостю, можно догадаться. Я сварил суп вместе с артиллерийским офицером Фабер ди Фор, мы съели его с этим хлебом и легли спать.

После этой страшно холодной ночи моя лошадь побелела от инея и почти окоченела от холода. В эту же ночь у меня украли мой ранец. В нем находилась самая дорогая для меня часть наследства, оставленного мне отцом, карманная книжка, в которой были записаны им достопримечательные события рейнских походов. На том месте, где он остановился, я начал записывать. Зато самые интересные события нашей войны, грабежи и кражи сделались такими обычными явлениями, что не пощадили даже и высших офицеров. Вызывались они исключительно голодом; воровали, надеясь найти хлеб и другие съестные припасы. 7-го числа мы продолжали наш путь, окруженные густым туманом и страшно страдая от холода. Мы натягивали пальто выше рта и носа до самых глаз, чтоб предохранить эти части от отмораживания; туман не позволял различать третьего или четвертого человека впереди себя. Мы шли до полудня; туман в это время рассеялся. Сделали привал; растопили снег, чтоб приготовить кофе, и поспешно его выпить. К нашему огню подошел погреться отставший солдат. Сняв со спины ранец, он распаковал его и сказал утомленным голосом: "Я хочу продать все мои вещи, полученные мной в Москве, чтоб иметь возможность купить себе в Смоленске провизию". Самую большую ценность в его маленьком имуществе (он его, положим, считал неоценимым) имела пара дорожных сапог из бархата, на фланелевой подкладке. Их я купил за четыре гульдена, и им я обязан тем, что сохранил свои ноги. Вечером, когда стемнело и холод снова увеличился, мы достигли узкого и крутого спуска у деревни Соловьевой у Днепра. Об этом спуске, уже заранее много говорилось. При сильном морозе и гололедице, с истощенными и голодными лошадьми без зимних подков и часто совершенно без подков, этот спуск делался почти непроходимым, особенно с пушками и обозными фурами. Люди и животные мучились бесполезно; лишь с большим напряжением удалось перевезти несколько пушек. Наверху у дороги стоял маршал Ней с небольшой свитой, в парадном мундире без пальто; он крикнул нашим генералам на эльзасском наречии: "Господа, это не отступление, а бегство, ничего подобного я никогда не видел!" Едва мы отошли отсюда на расстояние четверти часа, как были настигнуты массой людей, страшно перепуганных. Оказалось, что казаки напали на наших на левом берегу Днепра у моста, захватили пушки и обоз, и вызвали такую панику и замешательство, что все бросились сразу на мост, оканчивавшийся упомянутым выше крупным спуском, и многие, конечно, погибли. Еще ночью приходили к нам раненые казаками, среди которых были и женщины. У этого узкого прохода осталась половина пушек, вюртембергской артиллерии, и многие другие, попавшие в руки русских; спасло нас только то, что казаки не продолжали преследования. За этим переходом следовала еще более ужасная ночь, не для меня, однако, так как я с нашим генералом нашел, хотя и чрезвычайно бедное убежище, но всё же довольно теплое, убогую крестьянскую избу, которую мы и заняли. Я нашел знакомую женщину в амбаре, занятую приготовлением еды, и был ей приглашен разделить трапезу. Кушанье было весьма вкусно, и, когда мы всё съели, она спросила меня, знаю ли, что я ел? "Нет, -- ответил я ей, -- но кушанье это было очень вкусно". Это было разрезанное на маленькие кусочки мясо в кислом соусе. "То лошадиное мясо, два раза вареное, с соусом из уксуса и муки, -- сказала она. -- Солдаты убили вчера молодую лошадь, мы запаслись ее мясом на много дней". Уже рассветало, когда мы проснулись. Генерал фон Кернер вышел на свежий воздух и через некоторое время вернулся в таком состоянии, как будто он перенес сильную боязнь. Он долго молчал и, наконец, сказал: "Теперь я увидел самое страшное в моей жизни. На равнине наши люди лежат вокруг огней, окоченевшие, замерзшие и мертвые в том положении, в каком они расположились вечером". Так в слово слово звучала речь генерала фон Кернер.

Рано утром, 8 ноября, мы выступили. Дорога наша шла через эту равнину. Множество трупов солдат различных частей лежало вокруг потухших костров. Эти костры, разведенные из срубленных, сырых сучьев, давали слишком мало тепла, чтоб при сильном холоде поддерживать слабую жизнь голодных и усталых людей. На этой остановке замерзло более 300 человек. Много трупов видели мы и у дороги. В эту страшную ночь армия потеряла большинство лошадей. Окутанные густым туманом, при сильном морозе, теснимые со всех сторон казаками, приближались мы к Смоленску, где надеялись хоть несколько отдохнуть. Когда мы, 11 ноября, достигли города, морозы несколько уменьшились. Город был полуразрушен, особенно пострадала крепость, казалось, что она выдержала продолжительную осаду. Всюду выгоревшие дома, открытые настежь церкви, частью опустошенные, частью обращенные в лазареты, солдаты в полуобгорелой и оборванной одежде, жалкие лошади, словом, все страшные признаки опустошительной войны. Однако всё же были здесь еврейские купцы и маркитанты, а на боковых улицах мы нашли еще довольно квартир. Для армии были приготовлены всякого рода запасы. Гвардейцы получили большую часть их, а для самых нуждающихся, для сражающихся, осталось мало. Наше главное начальство купило достаточно муки, рису, мяса и водки, и каждый приходивший получал их достаточно. Но многие этого не знали, и для таких Смоленск не был местом отдыха. Прибывали всё новые и новые голодные и оборванные солдаты и офицеры, в самом жалком состоянии, возбуждавшем в одно и то же время сострадание, отвращение и омерзение. Среди них я увидел бывшего со мной в лагере при Тарутино младшего врача Мейера [Сын придворного музыканта в Штутгарте] в таком жалком состоянии, что восстановление его потрясенного здоровья казалось невозможном. Он имел в руке стебель кочана капусты с корнем и, показав его мне, сказал: "Это было в течении пяти дней моей пищей; у меня нет денег, и я не знаю, как себя прокормлю". Я дал ему два альбертовских талера и указал ему место, где наше главное начальство раздавало пищу; я советовал ему присоединиться к нам, но я его больше не видел. Эти три дня, что мы стояли в Смоленске, мне было сносно. Здесь я получил пожалованный мне королем орден, и главное, достал пищи, которая для меня, изголодавшегося, была дороже всех орденов мира.

Обилие пищи после долгой голодовки, конечно, пагубно отражалась на здоровье, тем более, что об умеренном потреблении пищи не могло быть и речи. Но с этим слабому желудку пришлось очень плохо; чего-нибудь поешь, едва, кажется, что насытился, как снова появляется голод, начинаешь есть снова, и появлялись боли в желудке. На настроение это влияло страшно. В нас заглохли чувства честности, дружбы и любви. Из всех офицеров полка я, например, был очень дружен с ротмистром Рейнгардтом. В течение пяти лет мы жили с ним по-братски, а со времени этой войны всегда делились тем немногим, что имели. Здесь, в Смоленске, случилось, что граф фон Шелер подарил мне несколько бутербродов и стакан красного вина. Этот редкий дар издали заметил Рейнгардт и подошел ко мне со словами: "Сегодня вы поделитесь со мной?" "Нет!", -- ответил я ему. "Хорошо, это я вам припомню!", -- сказал он. Он удалился, а я съел всё принесенное один. Я долго упрекал себя в этом поступке, пока пять лет спустя Рейнгардт на мое извинительное письмо не написал мне из Эльзаса, между прочим, следующее: "Мне очень жаль, что вы до сих пор еще упрекаете себя за свой отказ поделиться со мной бутербродами. Вы должны были лучше знать меня; я не злопамятен, да и тогдашнее печальное положение побуждало многих поступать вопреки желаниям сердца". Ротмистр фон Рейнгардт, участвовавший со времени заключения союза немцев и французов во всех войнах и сражениях полка, не был никогда ранен и умер в чине полковника, вследствие падения с лошади во время прогулки вблизи гарнизона Лудвигсбург, где стоял полк, которым он командовал. Моя должность главного хирурга давала мне в Смоленске много дела. Я посещал больных и раненых офицеров и солдат, находившихся еще здесь с августа месяца, принимал устные и письменные рапорты немногих, оставшихся еще в живых врачей нашего корпуса, и заботился об оставшихся в этой крепости больных и раненых, которых нельзя было более везти дальше. Всех их поместили в церкви, находившейся на возвышении; чистота и порядок в этом госпитале были такие, каких я не видел еще за всё время этой войны. Мы должны были оставить 50 больных с младшим врачом, имевшим письмо от командира корпуса к русскому военному начальству. Он сам добровольно и с большой решимостью вызвался на это; ему поручили значительное число дукатов, чтоб ими, где возможно помогать своим больным. Но, когда все наши покинули Смоленск, он приуныл, оставил своих больных и украдкой ушел. Я провел в этом городе три ночи; одну в разрушенном доме, другую под открытым небом и третью у польского обывателя. Этот, державший сторону наших, говорил хорошо по-немецки, приютил в течение двух дней большое число вюртембергских офицеров и теперь, после ухода их, я квартировал у него. Он радушно угощал меня солеными почками, картофелем и водкой; он послал мне постель (первая со времени этой войны), и занимал меня разговорами, касавшимися скорого победоносного нашего возвращения, в которое он твердо верил. Ночью он кормил и ухаживал за моей лошадью, утром седлал ее; взял за квартиру и стол альбертовский талер.


## Глава XI


В ночь с 13 на 14 ноября, Наполеон и большинство французов покинули Смоленск. Я выступил со штабом корпуса еще до полудня. В течение последних двух дней наступили снова сильные холода, и гололедица. Не успели мы пройти и двух верст, как снова нас окружили казаки, теснившие до самого вечера. Нам пришлось всё время отражать со всех сторон атаки. Вечером стало спокойнее, и мы расположились лагерем за лесом, вблизи нескольких домов, влево от дороги к Красной, приблизительно на полдороге от Смоленска. Начиная со Смоленска, я часто замечал прибывшего из Москвы офицера нашей легкой инфантерии, фон Трелтш, совершившего отступление на нагруженной мешками чая телеге, в каких в Германии возят овес. Этот расположился сегодня у моего огня. Он приготовил себе чай, пил его и позволил также своим денщикам воспользоваться испитым чаем. Эта бесчеловечная бережливость при невероятном запасе чаю на телеге, возбудила мое негодование, и я упрекнул его в скупости. "Что вы думаете, -- ответил он мне, -- мой чай, если я его счастливо доставлю в Германию, сразу сделает меня богатым человеком". Мы выступили очень рано. Но этот офицер возился со своим чаем и запоздал; тотчас же после нашего выступления казаки напали на наш лагерь, и, вероятно, взяли его в плен с его телегой чая, потому что с тех пор его более никогда не видели.

Весь день 15 ноября нас беспрестанно тревожили казаки. Наполеон с гвардией давно опередил нас. Мы следовали в арьергарде, и поэтому должны были постоянно отражать атаки казаков, вернее удирать от них. Приблизительно на расстоянии часа от Красного, мы натолкнулись на значительные кавалерийские силы неприятеля, занявших окружающие возвышенности. Мы не могли двинуться ни вперед, ни назад, дорога шла через крутой спуск, оканчивающийся узким мостом, переброшенным через небольшую речонку. Мост был занят нашим обозом и артиллерией. На этот пункт, по-видимому, русские обратили всё свое внимание, и там сосредоточили огонь своей артиллерии. Наша толпа отсталых, офицеров и солдат всех наций, носившая громкое название "арьергард", состояла из 300 человек. Генералы фон Штокмейер и фон Кернер постарались выстроить эту толпу в боевом порядке; большинство имело в руках палки и шомполы и держала их на плечах, как ружья. Я сам примкнул с моей лошадью к правому флангу, чтоб увеличить строй. В это время подъехала одна из наших пушек, но она была так нагружена ранцами, что прошло много времени, прежде чем ее приготовили для стрельбы, и когда она наконец выстрелила, выстрел был до того слабый, что один из наших заметил: "Ну, мы дошли до крайности, даже порох теряет силу, как люди и лошади". Когда до нас долетело несколько неприятельских снарядов, раздалась команда храброго генерала фон Штокмейера: "Направо кругом! Вперед! Марш!" И мы двинулись к мосту. Ручей замерз, и большая часть наших перешла по льду, несмотря на стрельбу русской артиллерии, наши потери были незначительны. Перейдя реку мы свернули вправо от дороги, потому что вся она была загромождена повозками. Мы благополучно достигли ночью Красного. В этот день, вместе с другими неприятель отбил и последние вюртембергские пушки. На базарной площади Красного, в угловом доме, мы нашли всех офицеров нашего корпуса, покинувших раньше нас Смоленск. В этом тесном помещении квартировали все чины, теперь не давали преимуществ, и генералы довольствовались теми же помещениями, что и младшие офицеры; остаток нашего корпуса, носивший еще оружие, расположился перед воротами. Наступил день 16 ноября. Маленький город был переполнен людьми, лошадьми и повозками. То там, то здесь вспыхивали пожары. За стеной весь день шла пальба из ружей и пушек. Граф фон Шелер получал со всех сторон рапорты раненых и больных, так что у меня, как у исправл. должность старшего хирурга, работы было вдоволь. Одному старику артиллеристу, старшему наводчику, пушечное ядро раздробило голень. Я нашел его с женой в снятой квартире. Раненый был перевязан, и за ним был хороший уход; всё-таки у него была лихорадка, сильные боли, и рана кровоточила. Я удалил вчерашнюю перевязку и исследовал повреждение. Кости были раздроблены, и кожа, мускулы, сосуды были разорваны. При этом поранении единственным средством сохранить жизнь была бы ампутация ноги выше сустава; хотя я и потерял мои хирургические инструменты, однако, всё же ампутацию кое-как можно было бы сделать. Но едва я заикнулся об ампутации ноги, как жена раненого перебила меня: "Как, -- сказала она, -- вы так жестоки, что хотите еще увеличить наше горе?" -- и, рыдая, в отчаянии, она продолжала: "С тех пор, как мы вступили в эту страну, мы боролись с голодом, жаждой, стужей и заботились только о том, чтоб как-нибудь сохранить свою жизнь, и бог охранял нас до сих пор. Я не хочу просить его отомстить этому жестокому человеку, доведшего нас до этого несчастья и не сочувствующего человеческим страданиям". С этими словами она без памяти упала на пол; я занялся ей, а затем перевязкой ноги. Но храбрый человек сказал: "Оставьте мою ногу так, как она есть; я так же спокойно покоряюсь здесь моей судьбе, как спокойно ожидал я часто смерти у моей пушки. Только заботы о моей жене и детях, оставшихся дома, делают теперь для меня медленную смерть тяжелой". Не менее трогательную сцену застал я в военном госпитале. На небольшой кучке соломы, превратившейся в навоз, лежало много раненых и больных лихорадкой. В этой толпе я разыскал нескольких, принадлежавших к нашему корпусу; из них один молодой обозный артиллерийский солдат, сказал мне: "Ах, как хорошо, что мы пришли", -- обратился он ко мне и рассказал: "Вчера на мосту сидел я спокойно на своей лошади, как вдруг мне в ногу попала пуля. Ночью меня доставили сюда, и никто не пришел, чтобы взглянуть на меня". Он был ранен в левую голень с раздробленным переломом икряной трубки. Во время перевязки он держался спокойно и всё время говорил: "Я сын кирпичного мастера Иоганна из Оберленнингена (или Унтерленнингена) у Овена. Если вы там когда-нибудь будете, передайте моему отцу привет и скажите, что видели меня. Я умру здесь, но прежде я хочу за него помолиться". На улице, в чем-то вроде кибитки, я нашел тяжело больного военным тифом (военной чумой) капитана Шмидта. Он был почти без сознания, в страшном поту. Язык был сух и покрыт черно-бурым налетом. Пульс бился очень быстро. Вместо того, чтоб приветствовать его, я не видел его со времени войны 1805 года, я сказал ему в утешение: "Если теперешнее ваше состояние -- кризис -- то вы скоро выздоровеете". "Я не верю в выздоровление, а потому я прошу только об одной дружеской услуге: доставить мне воды с вином", -- ответил он в каком-то экстазе. Спорить с ним и успокаивать его я, конечно, не стал, так как мы каждую минуту ожидали нападений русских и приказа к выступлению. Я постарался поскорее исполнить его желание. Когда я донес графу о том, что я видел и сделал, он дал мне бутылку вина для капитана и горсть серебряных монет в 40 крейцеров для раздачи самым нуждающимся солдатам. Исполнив последнее поручение, я застал внизу в военном госпитале французских хирургов, занятых ампутацией раненых вчера и сегодня. Здесь были пять врачей, работавших под руководством почтенного старика; последнего я принял за господина Ларрея. Врачи очень ловко оперировали, а солдаты, большинство из молодых гвардейцев, мужественно переносили свое несчастье. Вообще я удивлялся, что врачи до сих пор сохранили свою хорошую одежду, а их пациенты не были изнурены. Мы, не принадлежавшие к гвардии, ходили давно уже оборванцами, исхудалыми, особенно мы, пришедшие из Тарутино. Наступил вечер. Я встретил моего коллегу Шафера, недавно прибывшего со стороны Двины; у него было (словно он также был в Москве)--много провианта и "добычи": лошади, экипажи, одеяла и проч. Провизию он щедро раздавал знакомым, особенно кофе и чай. Ночью я нашел другого друга, аудитора Фаулгабера. Слабый и исхудалый, он походил на старика. "Друг, будь добр, достань мне суп", -- приветствовал он меня. Супу не было, но я ему принес нашу армейскую, черную мучную кашу. "Достань мне также ложку". Я вытащил из кармана свою, но не отходил от него, чтоб не потерять ее. Холодной, дрожащей рукой подносил он с благодарностью эту пищу ко рту. Он был уже до того слаб, что не мог более ходить, и я полагаю, что он умер в Красном. Я провел ночь у Шефера; хотя у нас горел костер, но было холодно под открытым небом. Наступило утро (17 октября), а с ним снова пришли в движение порох, свинец и железо. Вскоре замечены были и первые признаки выступления, и до полудня мы двинулись туда, где неприятель уже занял в ожидании нас высоты дороги, ведущей в Ляды. С этих высот, вправо от дороги, по которой двигался Наполеон со своей гвардией, на нас полился дождь ядер и пуль, и мы должны были проходить снова, как и третьего дня, под огнем неприятеля. Примкнув к гвардейским частям, среди которых шел пешком император, мы, без больших потерь, поздно ночью прибыли в Ляды.

Уже задолго до рассвета был отдан приказ выступить из Ляд, но выступление замедлилось. Причина этого осталась мне неизвестной. Я, с небольшой группой офицеров, двинулся вперед, не зная, что армия задержится. Мы продолжили наш путь, не ожидая остальных, и вечером достигли Дубровны, сделав этот переход вполне благополучно. Здесь мы нашли очень мало войск, но жители, христиане и евреи, не покинули своих домов. Мы вскоре нашли квартиру, а генерал Вейс достал где-то провиант. Вскоре прибыл сюда и император, гвардия, мои генералы и остаток нашего корпуса. Я указал нашим генералам удобный дом для помещения вблизи моей квартиры, который они и заняли. Император тоже остановился неподалеку от нас; гвардия расположилась лагерем за городом. Наступила оттепель, и ночью начался дождь. Спалось в теплых комнатах необыкновенно хорошо. 19 ноября мы выступили. Гололедица, как и всегда, была причиной многих несчастий. Если случалось, что упавший не мог уже более подняться, то ближайшие его товарищи бросались на него и самым безжалостным образом срывали с него одежду. При дележе ссорились и дрались, а раздетый товарищ оставался лежать и, понятно, замерзал на дороге. Наполеон на этом переходе несколько раз делал привал, что и помешало нам достигнуть Орши. Он, как это часто случалось в последнее время, шел в рядах гвардии и иногда разговаривал с офицерами союзных войск. У одного он похвалил его собаку; с другим, капитаном нашей легкой пехоты, фон Гринбергом, вступил в более длинный разговор. Он спросил его, между прочим: "Как вы можете при этих стесненных обстоятельствах тащить за собой корову?" (Слуга вел ее за веревку, а его жена погоняла). Капитан ответил: "Моя болезненность и мой слабый желудок, переваривающий только кипяченое молоко, принуждают меня это делать; с потерей этого молока погибну и я". Давно мы заметили уже, что солдаты стали плохо видеть, и многие совершенно ослепли, но особенно заметили мы это снова на этом переходе. Видно было, как люди вели за собой своих товарищей за палку, как нищих. Натирание глаз снегом помогло несколько. Некоторые, благодаря этому, даже сохранили свое зрение, другие ослепли. Часто таких несчастных постигала жестокая участь: товарищи их покидали. Болезнь глаз вызывалась, главным образом, от дыма бивуачных костров: чтоб возможно лучше согреться, люди держали ночью голову и руки над огнем. С другой стороны, плохо действовали и снежные равнины, по которым мы шли. У лошадей также замечалось ослабление зрения и слепота. Этим животным выпал на долю тот же жребий, что и нам. Моя лошадь давно служила мне только для того, чтоб везти провизию, если таковая у меня имелась. Я шел пешком со времени наступления сильных холодов, и часто мне стоило большого труда тащить за собой это изможденное животное. После бегства из Вязьмы мне часто хотелось пожертвовать ее в пищу, однако меня всегда удерживало от этого чувство благодарности за все оказанные мне ею услуги. В эту ночь у костра я и капитан Лезуир, адъютант генерального штаба, порешили, что он возьмет мою лошадь и заплатит за нее после заключения мира или на родине. 20 ноября погода стала мягче; моя шуба была слишком тепла и тяжела, а я сам слишком слаб, чтоб носить теперь лишнюю тяжесть. Пришлось бросить ее. Дальнейший путь я прошел в сюртуке и шинели, с кожаной сумкой с перевязочным материалом, перекинутой через одно плечо, и с офицерской патронной сумкой через другое. Я был такой же оборванный и полуобгорелый, как большинство окружавших меня. В полдень достигли мы Орши. Понтонный мост, перекинутый через широкий уже в этом месте Днепр, ввел нас в город, как в гавань спокойствия и отдыха. Здесь был гарнизон; жители, как и в Дубровне не разбежались; в особенности было много евреев. С последними можно было делать дело; у них были припасы, а у нас деньги, следовательно можно было столковаться. Гвардия Наполеона здесь освободилась от собранных ею в Москве банковых ассигнаций... Я только один раз видел в Гжатске синий билет, оказавшийся ассигнацией, цены которого никто из нас не знал. Познакомившись впоследствии с этим родом денег, я понял, как ужасно были обмануты солдаты в Орше евреями при размене денег. На этой остановке некоторым удалось даже достать себе белье. Грязны все были ужасно, даже генералы по количеству насекомых не уступали солдатам. В Орше граф Шелер захотел вознаградить меня за понесенный мной убыток и подарил мне, вместо похищенной у меня сумки, очень красивый портфель и карманные часы. Я дружески поблагодарил его и сказал ему, что подарок я буду беречь и так же высоко ценить, как и потерянный в сумке подарок отца; что касается часов, я просил его разрешить мне распорядиться ими по своему усмотрению. Я подарил их в ту же ночь человеку, заботившемуся о продовольствии всех генералов и офицеров штаба нашего корпуса и бывшему, так сказать, экономом главной квартиры. Этот человек, Баслер, совершал во время трудного отступления от Вязьмы до Березины в своем роде чудеса: когда всё должно было голодать, у него одного находили хлеб; часто он доставал вдруг, как бы из облаков или из земли, мясо и имел по дороге водку, и никто не мог угадать, откуда он ее получил; словом, этот Баслер оказал большие услуги генералам и офицерам и часто прямо спасал меня и многих других от голодной смерти; он был скромен, вежлив, услужлив, охотно всем делился, но любил это делать втайне и давал всегда втихомолку. Этот полезный нам во время войны человек убежал с ввереннными ему деньгами, был задержан в Богемии, где военный суд приговорил его к повешению, что и было приведено в исполнение.


## Глава XII


Русские между тем подвинулись к левому берегу Днепра и стояли близко около города. После прибытия маршала Нея разрушили мост. Мы выступили в полночь с 21 на 22 ноября и снова оставили больных и всё лишнее в Орше, чтоб легче было отступать. Чтоб не быть замеченными с левого берега русскими, мы выступали насколько возможно тихо и шли окольными путями. Пройдя некоторое расстояние, мы снова вышли на большую дорогу и сделали, когда рассвело, привал в какой-то деревне. Здесь мы получили самые прискорбные известия о том, что русская армия, бывшая в Молдавии, выступила уже из Минска в Борисов, завладела всеми магазинами, и генерал граф фон Витгенштейн идет от Двины к Березине, которую нам предстояло перейти, и что баварцы отступают так же, как и мы [Молдавская армия под начальством Чичагова первоначально действовала против Турции, но после заключения мира присоединялась к главным силам неприятеля и должна была преградить Наполеону дорогу через Березину].

24-го числа после полудня мы достигли Бобра. Бобр не пострадал от пожара, пока я там находился, но не могу этого же сказать о деревне Немоница, в которой мы ночевали 25 числа. Я сам должен был, как это часто случалось, носить бревна для костра и напрягать свои ослабевшие силы. Здесь было много швейцарцев, голландцев и других союзников, добравшихся сюда частью из Минска, частью со стороны Двины. Ночь прошла без сна, в тревожном ожидании перехода через Березину, где мы были окружены тремя русскими армиями. В ночь с 25 на 26 за полночь мы выступили, я в обществе нескольких офицеров. Бодрым шагом, озаренные звездным небом, шли мы к Борисову. Отдав свою лошадь, я принужден был теперь выпросить себе денщика-солдата, который должен был носить мою будущую провизию. В эту ночь предложил мне один артиллерист купить у него лошадь. Я приобрел ее за один дукат. Мой денщик должен был вести ее. Когда рассвело, Баслер мне сказал, что эту лошадь украли у него ночью, однако он не требовал ее обратно. Недалеко на мосту, перекинутом через какую-то речонку, скопилось масса людей, экипажей и телег, и как всегда, произошла страшная давка. В это время один из моих спутников украл у кого-то мешок и передал его моему денщику. В мешке находилась ветчина, немного хлеба, луку и картофеля. В Борисове всё это мы, конечно, съели.

Из этого города мы отдельными кучками двинулись вверх по течению реки Березины; на правом берегу ее, против города, видели русские батареи, пушки и солдат. Мы подошли к лесу, где дорога должна была соединить рассеянных до сих пор людей, экипажи и всё, принадлежащее к армии. Нам русские не помешали. Мы знали, что Наполеон с гвардией был впереди нас. За лесом дорога шла мимо поместья "Старый-Борисов", где Наполеон провел ночь с 25 на 26. За этим имением мы сделали привал. Я лежал на снегу. Недалеко от нас шла ружейная стрельба, но на нее никто не обращал внимания, и она не мешала мне вспоминать далекое прошлое, проведенное у родного очага. Мы выступили отсюда с наступлением сумерек и достигли деревни Студянки, где застали императора и гвардию. Всюду был ужасный беспорядок. Я, с генералами нашего корпуса, занял сарай на краю деревни; остаток же нашей пехоты, приблизительно человек сто, расположился в нескольких шагах от нас, в маленьком лесу, на покрытом снегом холме. Неподалеку от нас остановился прибывший сюда из Москвы, с семейством и экипажами, художник, родом из Страсбурга. Он сказал нам, что видел по дороге русских по ту сторону реки.

Я с одним офицером лег спать в боковой пристройке. Мы проснулись на рассвете. Я не могу описать, как мы испугались не найдя никого из прибывших с нами вечером. На первые же наши вопросы нам ответили, что все выступили ночью в два часа и перешли через реку. Присутствие вблизи нас императора, гвардии и многих лиц нашего отряда успокоили меня и моего компаньона в первый же момент. Всё же мы сделали попытку перейти реку, чтобы догнать наших, но не могли приблизиться к мосту, занятому множеством пушек и войск, загромождавших в ожидании перехода всё пространство до моста. В полдень мы сделали вторую попытку, но встретили те же препятствия и услышали, что прежде всего имеют право проходить только вооруженные и сражающиеся. Вечером давка сделалась еще большей, в толпе ожидающих говорили, что поправляют мост и что теперь никого не пропускают. В деревне и окрестностях ее видны были всё еще прибывающие отряды войск, артиллерия и обозы. Со всех сторон раздавалась артиллерийская канонада. Все прибывавшие хотели тотчас протесниться к мосту, это только увеличивало давку и беспорядок. Говорили, что сам Наполеон стоит у моста, и жандармы не пропускают его, что все фургоны и экипажи офицеров сожжены. Вечером говорили, что как только император и жандармы перешли мост, ожидавшая толпа хлынула туда; и теперь нет возможности подойти к мосту, что нельзя его перейти без опасности для жизни, потому что он угрожает в каждый момент обрушиться. Огорченный тем, что я отстал от своего отряда, я сделал пять безуспешных попыток перейти через Березину, но всякий раз попадал в такую давку, что меня оттесняли, и я не только не достигал моста, но даже и не видел его. Я удивляюсь еще теперь, как не случилось там со мной какого-либо несчастья [При Студянке и противолежащей деревне Стахове произошла собственно битва при Березине]. Штаб-офицер нашей кавалерии сказал мне: "Наполеон будет на другом берегу так ловко маневрировать, что мы все беспрепятственно перейдем реку, потому что к нему присоединились новые войска из Минска и Вильны, и Чичагов уже отступает". Поверив этим речам и надеясь на счастье Наполеона, я забрался ночью в карету генерала фон Хигеля [Эрнст-Евгений-Фр. фон Хигель, позже вюртембергский военный министр. (Прим. издателя)], доверенную почти ослепшему кавалеристу из Штутгардта, в которую, дожидаясь переезда, улегся и заснул. Рано утром 28-го толкотня в деревне Студянке и вокруг нее, а также у моста, была такая же, как и в предыдущие два дня, и все наши старания совершить снова переход были безуспешны. Я с двумя офицерами приготовлял в одном каком-то сарае кофе; зерна были уже поджарены, как вдруг сообщили о приближении русских. А скоро раздались и крики: "Казаки! Казаки!" -- одновременно послышались выстрелы и слова: "Коли! Коли!" -- которые я научился понимать уже 4 октября. Поднялась страшная суматоха, вызванная промчавшимися за нашим сараем казаками. Вскоре ее усилили упавшие поблизости несколько ядер. Положение стало серьезным, и пора было покинуть сарай. Сначала тронулся мой солдат с лошадкой, а я последовал за ними. Обозные повозки, пушки, экипажи, фургоны и телеги так напирали друг на друга, что трещали их спицы и оси. Ругаясь и проклиная на всех европейских языках, пехотинцы прокладывали себе дорогу прикладами, кавалеристы саблями, а обозные солдаты за неимением другого оружия действовали кнутами; отовсюду неслись крики и плач женщин и детей. В этой невероятной давке не потерять своих было почти невозможно. Скоро и я очутился среди чужих; русские пушки продолжали нас обстреливать. В этой давке меня почти вплотную притиснули к одной повозке, я влез на нее и увидел, к моему величайшему ужасу, наше отчаянное положение. Военный обоз из тысячи, может быть, фур, в самом большом беспорядке столпился у моста, русские вступили уже в деревню и тесным кольцом охватывали нас. Вправо от меня, у реки, вверх по ее течению я заметил место, не занятое русскими и толпу многих наших, направлявшихся туда. "Это единственное средство спастись", -- сказал я стоявшим вокруг нашей повозки. Во время нашего пребывания у Студянки распространился слух о том, что построено два моста, из которых один здесь для нашего перехода, а другой выше для баварцев; впрочем, некоторые уверяли, что оба моста здесь перед нами. Я до сих пор не видел еще ни одного моста, даже стоя на повозке, так как мешало множество телег и людей. Я быстро слез с повозки; в это время ядро попало в колеса телеги, производя ужасный треск, и ранило жену солдата. Я поспешил к месту, где мы думали найти спасение. Нас пошло много, но еще больше встречалось возвращавшихся. Наверху нет моста, утверждали они. В этом мы убедились, пройдя лишь версту по направлению к деревне Веселово. На обратном пути я увидел в лесу огни и солдат с оружием. Желая отдохнуть и главное составить новые планы -- подошел к ним. Это были польские гренадеры, они стерегли несколько голов серого убойного скота. Они также подтвердили, что там дальше нет моста. Отдохнув, решили вернуться обратно в деревню. Когда мы подходили к опушке леса, мы увидели бежавшую прямо на нас толпу наших, а за ними казаков. Я повернул было уже влево, чтоб снова спрятаться в лесу, как вдруг один казак схватил меня за воротник пальто. "Ты офицер?" "Да", -- ответил я. Как ни испугался я сразу, но всё-таки в этот момент я несколько успокоился и был доволен, что не чувствую холодного железа его пики в своем теле. Я приготовился мужественно перенести всякого рода несчастья, но на деле оказалось всё-таки иначе: я, как всегда это бывает с пленными, оробел. Казак, взявший меня в плен, был молодой человек, приблизительно 24 лет, без бороды, с рябоватым добродушным лицом. Он отвел меня в сторону и приказал распаковать и передать ему всё, что я имею. Прошло много времени прежде, чем я добрался до карманных часов, находившихся под пальто и сюртуком, и, вытащив 14 дукатов, завернутых в бумагу, передал ему. Он посмотрел на них, спрятал, а затем, вонзив пику в землю, знаками, держа обе руки у правого уха и щелкая языком, спросил: есть ли у меня часы? Я отрицательно покачал головой. Он рассердился, схватил висящее у него на спине оружие, пистолет, взвел курок и прицелился. Тут меня совершенно покинули хладнокровие и мужество, я опустился на колени и произнес, дрожа, почти бессознательно слово: Pardon! Понял ли он это, я тогда не знал, но он слез с лошади и принялся меня обыскивать. Нашел лейпцигские часы, приложил их тотчас к своему уху и бросил на меня угрожающий взгляд. Не удовлетворившись дукатами и часами, он обыскал еще раз, и нашел мой орден с лентой, завернутый в бумагу. Я сам его еще ни разу не надевал, потому что у нас ордена носили только на мундире, а не на сюртуке. Найдя орден, он чрезвычайно обрадовался, и, казалось, почувствовал ко мне дружеское расположение; обыск его однако, этим не закончился. Из моей офицерской патронной сумки он вынул мои альбертовские талеры, хранившиеся у меня с бородинской битвы вместе с полученными от поляка при Лесне серебряными рублями, а из кожаной сумки он вынул мой хирургический карманный футляр. Я настоятельно просил вернуть мне обратно последнее, но просьбы мои были безуспешны. У меня остались трубка для табаку, ножницы, и несколько перевязочных средств. Казак имел георгиевский крест, мой орден он тотчас же прикрепил рядом со своим. После этого он велел мне идти за ним. Серьезный бой разгорелся вправо от нас, и я вскоре убедился, что нахожусь за русской боевой линией. В это время пригнали кучу пленных, среди них я увидел молодого офицера нашего пехотного герцога Вильгельма полка. Я мигнул ему; он подошел ко мне, я схватил его за руку, и с тех пор мы крепко держались друг за друга. Ему пришлось хуже, чем мне: у него отняли шляпу, пальто и все вещи. Он остался в одном мундире с непокрытой головой. "Моя фамилия Шефер, я сын пастора из Филдерн", -- начал он свой рассказ. Когда он кончил, я рассказал ему о себе. Нас тем временем присоединили к еще большей куче пленных. Молодой казак, взявший меня в плен, пристал к своим, а нас поручили охранять другим. Мы двинулись снова вперед за русской армией. Вправо от нас шла сильная пушечная пальба. Шефер предложил мне покончить вместе самоубийством, так как надежды у нас на что-либо хорошее не было. Он страдал от голода и жажды; и я тоже был натощак и вчера не насытился. Шефер предлагал купить водки, выпить, чтоб захотелось спать, а затем зарыться в снег и заснуть, чтоб никогда больше не просыпаться. Я одобрил его совет, но предложил постараться утолить жажду холодной водой, потому что у нас нет денег и возможности купить водки, а вода при нашей усталости и увеличившемся сегодня морозе окажет то же самое действие. По пути мы встречали много русских отрядов, большей частью ополченцев в серых сюртуках, круглых шляпах, с желтыми крестами; они были вооружены ружьями. Их офицеры были одеты в зеленое с красным и носили такие же, как и солдаты, кресты на шапках. Мы удивлялись той военной выправке, с которой маршировали сомкнутыми колоннами эти походившие на крестьян войска. Многие французы, особенно офицеры нашего транспорта, жаловались офицерам ополчения, что их ограбили; последние, не обращая внимания, шли со своими колоннами далее: казаки, сопровождавшие нас, нагайками заставляли жалобщиков возвращаться обратно в ряды.

Я и Шефер продолжали идти под руку, без всяких неприятных случайностей, как вдруг раздалась команда: "Офицеры вперед!" Мы оба повиновались этому приказу и заняли указанное нам место. В это время, я не могу объяснить, почему, один старый казак обогнал меня и предложил мне сесть на лошадь, которую он вел под уздцы; я сел на нее, но казак предложил то же и Шеферу. Мой казак, имевший, несмотря на свою седую голову и бороду, такую воинственную благовидную наружность, захотел вступить со мной в разговор. Я на все его слова отвечал по-немецки "да" или "нет", кивал головой, стараясь схватить значение его слов. Он дал мне кусок хлеба и жестяную бутылку с водкой, а немного спустя еще кусок сахару. Но его щедрость была не бескорыстна. Он думал, что в моем черном шелковом галстуке есть дукаты; он ощупал его два раза и, наконец, присвоил. Он заменил также свою простую шинель моей более хорошей и очень хотел завладеть бархатными дорожными сапогами, давая мне понять, что уступит мне за них свои; этого намерения он однако не осуществил. Мы подошли тем временем к деревне, где находилось много пленных. Здесь же были и русские войска. Вправо от нас продолжалась пальба из пушек и ружей. Пожилой офицер, которого я принял за немца, остановился здесь верхом на лошади. Я спросил его, куда вела эта дорога? В Борисов! В дальнейшем разговоре он сказал: "Сегодня, вероятно, окончится эта война, сегодня мы поймаем и птицу в ее гнезде". Стало холоднее, падал снег. Шефер без шляпы, перчаток и пальто, почти замерзал. Конвоировавшая нас команда уменьшилась; мой старый казак также удалился, и я снова должен был идти пешком. Усталые до крайности, мы прибыли поздней ночью в Борисов, где со страхом ожидали того, что пошлет нам судьба в дальнейшем. Нас долго водили по улицам, пока казаки не нашли человека, который заведовал пленными, и который бы над нами начальствовал. Остановились, наконец, перед маленьким домом. Один из наших вожатых вошел туда, другой остался караулить перед дверью, а прочие окружили нашу толпу. Несколько французских офицеров хотели зайти в этот дом, но и здесь караульные прогнали их нагайками. Мы стояли здесь, верно, с час, прежде чем последовал приказ относительно нас. В невероятной сутолоке, при свете пожара, нас пригнали теперь к ряду горящих домов. Тут вдруг среди нас распространился слух, что нас вгонят в это огненное море. Раздались крики, рыдания, плач и мольбы, причем отличились преимущественно несколько женщин. Оказалось, однако, что намерения русских были вовсе не так ужасны; нас не думали сжигать, но желали, чтобы мы не замерзли. С этой целью и был отдан приказ привести нас сюда, где мы застали сотни других пленных, греющихся у горящих домов, как возле костров. Вокруг нас разместились русские пехотинцы, как мы скоро узнали -- Тобольского полка. Мы улеглись на голой земле. Вначале спать мешали караульные, обыскивавшие нас и отбиравшие то, что еще оставили казаки. Многие, сохранившие еще ранцы, должны были расстаться с ними; сопротивлявшихся били. Подошел и ко мне один с вопросом: "Ты капитан?"

-- Да -- ответил я.

Скажи я "нет", меня, вероятно, тоже не освободили бы от обыска; впрочем, скоро другой солдат обыскал и меня. Скоро однако обыски прекратились, и мы, тесно прижавшись друг к другу, заснули.

Я проснулся часа через два. Все вокруг меня мирно спали. Я решил поискать земляков. Я долго ходил никем не останавливаемый среди пленных, но мои поиски оставались тщетными. Наконец, я нашел у костра четырех кавалеристов легкого егерского полка, один из них был вахмистр. Я тотчас присоединился к ним. Они говорили именно о возможности бегства и полагали, что им это удастся, так как один из них немного знал по-польски, другой имел у себя еще несколько дукатов, кроме того, они думали, что вблизи есть мост через Березину, построенный для перехода баварцев. Я убедил их в противном и рассказал им, как желание найти мост явилось причиной моего пленения, они отказались от своего плана и принялись готовить пищу. Я имел еще размельченный кофе, а один из солдат -- пару маленьких картофелин. Было уже около полуночи; мы сидели, погруженные в невеселые размышления о грядущем. Вдруг к нам подошел немец, -- он был русским армейским чиновников. Видя, что мы не расположены говорить о событиях войны, он спросил, кто и откуда мы? Услышав, что я врач, он сказал: "О! врачам в теперешнее время можно устроиться; наш генерал принимает их, однако ж, согласно приказу, только немцев".

Эти слова не произвели на меня никакого впечатления. Чиновник ушел, и окружающие меня стали наперерыв убеждать меня обратить внимание на его слова; особенно старался вахмистр, желавший оставаться у меня в качестве денщика и надеявшийся, таким образом, сохранить свою жизнь. Миновала ночь; в холодное пасмурное утро 29 ноября жило, шевелилось и двигалось невероятное множество русских, казаков, пленных всякого рода, женщин и евреев, словом -- пестрая и многочисленная смесь на площадях и развалинах Борисова. Пообещав моему маленькому обществу возвратиться, я решил отправиться к начальству. Едва я сделал несколько шагов, как увидел того чиновника, который был у нас ночью. Я подошел к нему, заговорил с ним и сказал: "Я готов во время моего плена работать в госпиталях; укажите, к кому мне обратиться". Он повел меня к офицеру ближнего караула гауптвахты, говорившему по-немецки. Офицер приказал тотчас позвать унтер-офицера, тоже знавшего несколько немецких слов, и велел отвести меня к генералу. Вскоре я очутился перед русским генералом. Он с состраданием взглянул на меня. Теплая комната, в которой я опять очутился, чрезвычайно хорошо подействовала на меня. "Кто вы?" -- обратился ко мне генерал по-немецки. "Я главный врач; вчера рано утром попал в плен и хочу предложить свои услуги в качестве врача. Я слыхал ночью, что русские принимают немецких врачей". "К какой нации вы принадлежите? Откуда вы?" И узнав, что я из Штутгарта, задал несколько вопросов о живущем там графе Витгенштейне. Наша беседа продолжалась, вероятно, 3--4 минуты и была прервана приходом пленных французских офицеров. Генерал выслушивал каждого, несмотря на то, что некоторые имели прямо отталкивающий вид. Один был завернут даже в попону. На вопрос генерала: кто он? Он ответил: "Я эскадронный командир егерского полка". Но когда вошел французский врач, выглядевший куда плачевнее, чем я и все прочие, худой и черный, как труп негра, в разорванной и обгоревшей одежде, как нищий еврей, и произнес, указывая на смесь сырого ячменя, гороху и земли в своих дрожащих руках: "Вот моя пища в течение уже пяти дней; я пленный и больной; вы видите мое несчастье". Тогда генерал сказал близко стоящему денщику: "Давай хлеб! Страдания этих людей ужасны!" Денщик принес большой хлеб, весом приблизительно в 12--15 фунтов, и разделил его между нами. Я тотчас отошел с моим хлебом в сторону и спросил у одного, сидящего близко к выходной двери офицера, курившего из длинной трубки, кто этот генерал? "Это граф фон Витгенштейн", -- ответил он мне. Я удивился, как я не догадался об этом из его расспросов о Штутгарте; порядок мыслей был у большинства из наших столь же ослаблен, как и наши силы. Я потихоньку пробрался дальше и очутился у стеклянной двери, раскрывшейся, когда я слегка задел ее. Я вошел, и увидел там многих офицеров, сидевших и спящих на сене. Я уселся в угол, съел полученный хлеб и, думая о моем плачевном положении, заснул. Мой сон, верно, продолжался долго, потому что, когда я проснулся, всё вокруг меня изменилось. Офицеров не было, и сено, на котором они лежали, было убрано; я же сидел один в моем углу, и остаток моего хлеба лежал у меня на коленях. Господствующая в доме тишина побудила меня встать; я пошел к стеклянной двери и увидел графа, сидевшего за столом и что-то пишущего. Я хотел было выйти украдкой, но он заметил меня и обернувшись сказал: "Вы еще здесь? Теперь я советую вам походить по городу. Вы, наверное, встретите главного врача моей армии (он точно описал мне рост и всё, по чему можно было его узнать); он носит на своей спине коричневую кожаную сумку, с которой ходит из дома в дом, чтоб перевязывать и оперировать встречающихся раненых. Скажите ему о вашем желании и передайте, что вас послал я". Держа хлеб под шинелью, я отвесил ему поклон и вышел. На площади теперь было меньше народу, чем рано утром; к сожалению, я не нашел моих земляков, с которыми провел последнюю ночь: большинство пленных было уведено; всё-таки выглядело еще чрезвычайно воинственно. Я прошел лишь несколько шагов, как увидел человека, подходящего к описанию, сделанному графом. Он вошел в дом, а за ним шел другой, носивший кожаную сумку на спине. Я удвоил шаги, -- чтоб дойти до этого дома и зашел вслед за ними в кухню. Стоявшая у очага прислуга при виде меня испугалась и, крикнув: "Иисус, Мария!" -- поспешила в комнату. Тотчас появилась милая, молодая женщина, чисто и опрятно одетая. "Что вы желаете?" -- спросила она меня полным страдания голосом. "Меня прислал граф фон Витгенштейн". После этих моих слов она тоже исчезла, но также скоро вернулась обратно со своим мужем. После короткого рассказа: почему я пришел? кто я? как я попал в плен? -- он обратился (это был доктор Витт, тогдашний главный штабной врач армии графа фон Витгенштейна) с просьбой к своей жене позаботиться о том, чтоб приготовили для меня скорее что-нибудь согревающего. Вскоре появился чай, который я с такой же жадностью поглощал чашку за чашкой, как и последовавший затем обед. Шла оживленная беседа. Доктор Витт рассказал, между прочим, что третьего дня забрали в плен транспорт больных и раненых вюртембергцев с четырьмя врачами; они находятся все в деревне, в 10 верстах отсюда. Наступил полдень; обед, как и в мирное время, за накрытым столом, приготовленный самым опрятным и лучшим образом, очень ободрил и подкрепил меня. Четвертым за столом был русский врач Винцман из Гессена, носивший сегодня кожаную сумку. Он был взят в плен французами в июле месяце, должен был там оказывать услуги в качестве врача и у Березины снова попал к русским. После обеда явились к доктору Витту многие русские врачи, адъютанты графа фон Витгенштейна, гвардейцы и другие. Все они расспрашивали меня относительно нашего отступления. После обеда я побродил по городу, надеясь встретить земляков, но нашел лишь саксонских драгунов и французскую пехоту из дивизии Партуно, сдавшейся вчера ночью на капитуляцию и прибывшую в Борисов сегодня перед обедом [Дивизия Партуно, принадлежавшая корпусу маршала Виктора, была отрезана от армии и должна была сдаться Генштейну вечером 27 ноября]. Им разрешено было оставить у себя свой багаж и ранцы. Я опять вернулся к доктору Витту. Он и его достойная жена серьезно задались целью позаботиться обо мне. Эти добрые люди так много сделали для меня, что я вечно буду питать к ним благодарность и почтение. Я спал превосходно эту ночь в теплой комнате, на сене. Утром 30 ноября в городе появилось много пленных; прибывали и русские войска. Говорили, что в два дня забрали в плен 30,000 человек. В этот день привели многих врачей французской армии, предложивших свои услуги на тех же условиях, что и я. Доктор Витт однако принял только господина Дюкруа, родом из Кенигсберга. Мой новый благодетель назначил нас обоих сперва в деревню Шицкову, находящуюся в 10 верстах от Борисова, по дороге в Полоцк, где поместили 3.000 раненых и больных русских и пленных; при них до сих пор был только один русский врач.

1 декабря Витт, приняв все необходимые меры касательно множества больных и раненых и распорядившись о пересылке части их внутрь России, уехал. Он дал мне письменный приказ, по которому я должен был сменить врача в Шицкове; последнему нужно было идти за своим корпусом, а Дюкруа назначался моим помощником. Русская армия выступила из Борисова. Я остался в квартире доктора Витта и ожидал приказа о моей отправке в командировку от коменданта города. Не получив через три дня никаких приказаний, я и Дюкруа пошли к плац-коменданту. В той квартире, где жил граф Витгенштейн, я нашел штаб-офицеров, которым и рассказал по-немецки о предписании, полученном мной и о желании работать, чтоб быть полезным.

-- Все вы, немцы, так ревностно относитесь к делам службы? -- спросили они меня.

После некоторых расспросов о нашем отступлении, об отношении вообще немцев и союзников к французам, они отпустили нас, пообещав, что завтра мы получим соответствующий приказ.

Лишь 7 декабря покинули мы Борисов. По дороге мы встретили многих отдельных солдат, принадлежавших к русской армии, и много разбросанных трупов наших. К ночи мы прибыли в Шицков и вскоре нашли врача В..., которого очень обрадовало наше прибытие, но еще более приказ догонять свою часть. Он принял нас очень радушно и угостил всем, что у него было. Здесь я нашел тех четырех вюртембергских врачей, о которых мне сказал доктор Витт; именно моего коллегу Ципперлена и младших врачей Кюнле и Гертнера; фамилию четвертого я позабыл; он умер вскоре после этого. Русский врач В... приготовлялся к отъезду. Передав мне больных и поколотив на другое утро своего денщика за то, что он не посолил приготовленную в дорогу жареную телятину, он уехал и вместе с ним Ципперлен. Старший в деревне офицер повел меня, вскоре после моего прибытия, в кладовую, наполненную тулупами, чтоб я выбрал себе из них, какой мне подойдет. Он дал также каждому из нас по одному солдату, знавшему немецкий язык, в качестве переводчика. Я получил двух самых расторопных, Ивана Криницкого из Риги, сына мясника, и Вреде, сына садовника из Петербурга. Эти провожали нас к больным, светили нам при перевязке, переводили наши вопросы и ответы больных, а дома прислуживали. Теперь началась работа. Со всех сторон посылали за мной раненые офицеры, которым отрекомендовал меня уже господин В... Я многих из них нашел в ужасных условиях в крестьянских избах. Еще хуже и более переполнены были помещения солдат. Вначале не хватало многого необходимого для лечения и ухода за больными; недоставало, между прочим, свечей, так что всю зиму нам приходилось работать, большей частью, при свете лучины. Как мы пробивались вначале, доказывает следующее. Не хватало также самого необходимого, корпия и холста для перевязок. Последний приходилось заменять грубым и грязным бельем, большей частью добывали холст из рубах окрестных польских крестьян. Чтоб приготовить себе длинные бинты, мы разрезали рубахи и получали чрезвычайно несовершенные бинты. Корпию приготовляли сами раненые офицеры и солдаты; пластыря совсем не было. Отсутствовали также все другие вспомогательные средства для надлежащей перевязки. Лубки для лечения переломов костей мы должны были приготовлять из щепок. Хирургических инструментов было мало; кроме бистурия, данного мне доктором Виттом, других инструментов не было ни у меня, ни у Дюкруа, старавшегося, впрочем, уклоняться от операций. Зато мой бистурий приносил большую пользу, правда, он был отличного качества. Я не преувеличу, если скажу, что в одном Шицкове вырезал им около двухсот пуль и других посторонних тел, сделал им столько же ставших необходимыми расширений у ран, вскрыл фистулезные ходы к ранам и удалил очень много гангренозных частей. Лекарств, чтоб доставить облегчение или помощь какому-нибудь больному, как бы он ни страдал, совсем не было. Таким образом, при посещениях больных приходилось ограничиваться назначением диеты и словами утешения. Рано утром, задолго до рассвета, мы начинали обход и перевязку больных. Мы разделили деревню, состоявшую из длинного ряда изб, тянувшихся за ними овинов и сараев, на три равные участка; каждый посещал ежедневно два раза свой участок. Все офицеры были чрезвычайно скромны, вежливы и благодарны. Их участие ко мне облегчало мое положение. Они делились со мной бельем и всем, что имели; благотворнее всего действовал на меня их чай, которым они часто угощали меня при моих посещениях. Военный тиф или военная чума появилась и у нас в деревне и с каждым днем распространялись всё сильнее и сильнее. Занесли эту болезнь мы, пленные, т. к. у нас я наблюдал отдельные случаи заболеваний еще в лагере при Черничной, и развитие этой болезни во время отступления от Москвы. Здесь я имел возможность более внимательно проследить течение этой болезни, сопровождавшейся, в большинстве случаев, смертью. Я отношу эту болезнь к разряду заразных эпидемических болезней; развивается она на почве неправильного питания и переутомления, последнее предположение подтверждается тем обстоятельством, что когда в отдельных единичных случаях представлялась возможность перевести больного на питательную диету -- болезнь протекала менее дурно и оканчивалась выздоровлением. Обыкновенно смертность доходила до 50%, причем среди пленных процент смертности был значительно выше, раненые почти всегда умирали. Объясняется это, конечно, страшным истощением сил, которым страдали все пленные. Среди умиравших от военной чумы был пленный унтер-офицер, которого знал доктор Кюльне. Ему в августе месяце пуля раздробила при Смоленске правое колено; нога была ампутирована, и рана начала заживать. При отступлении он был взят в плен недалеко от Бобра с транспортом больных и прибыл в Шицков. Здесь зажившая рана снова открылась; кожа и мускулы далеко разошлись, и наружу выступила черная гниющая кость, сам больной до крайности исхудал, был черен от дыму и грязи, как негр, его всё время лихорадило, но всё-таки он не терял сознания. Он часто обращался с вопросом к Кюльне: "Почему я должен так страдать и переносить так много несчастий?" Кюльне однажды сказал: "Так как вы часто повторяете этот вопрос, то я хочу вам на него ответить: небо воздает рано или поздно каждому за добрые и недобрые дела, и, мне кажется, что настал час возмездия и для вас за ваше грешное озорничество, за жестокое убийство, совершенное вами в Штейермарке. Ваша болезнь такого рода, что нельзя ожидать улучшения ни от нашего искусства, ни от вашей физической силы, наоборот, условия, в которых мы теперь живем и ваше истощение предвещают плохой конец; потому просите у бога простить вам ваши грехи, он может вас скоро отозвать". Беда научает молиться! Этот грубый человек начал в нашем присутствии читать отходную молитву: "Кто знает, как близок мой конец". Мы покинули его со словами утешения, и через несколько дней он стал трупом. Я вспомнил печальную историю, о которой напомнил Кюльне умиравшему. Когда мы вскоре после битвы при Ваграме шли к Фиуме и проходили через Штейер, этот унтер-офицер застрелил в одной деревне молодого пекаря только потому, что несчастный не отпустил ему хлеба, так быстро, как он требовал. Эта дикая расправа наделала тогда много шуму. Тотчас был возбужден процесс, полгода он был под арестом, в цепях, и почему, наконец, его простили, мне осталось неизвестным. Много работая и хорошо питаясь, я очень поправился. Прибавились силы и пополнел, настроение тоже улучшилось, и на душе стало спокойнее. Замечая, что у меня с каждым днем всё прибывают силы, я часто размышлял о странности этого явления. Кругом меня ежедневно умирали, а мое здоровье делалось всё лучше и лучше, и силы прибавлялись, что называется, не по дням, а по часам. Я благодарил небо за спасение от гибели и выздоровление. Часто, однако, в голову мне приходили слова Гуфеланда: "Что особенно хорошее самочувствие есть предвестник близкой болезни". Однажды утром, в Рождественские праздники по русскому стилю, вышел я так же рано, как и всегда, для осмотра больных. Чувствовал я себя хорошо, настроение духа также было отличное. Посетив, осмотрев и перевязав большую часть моих больных, я, переходя из одного дома в другой, вдруг заболел, словно пораженный молнией. Силы оставили меня, я упал на землю и потерял сознание. Так силен был припадок военной чумы, этой злокачественной и смертельной болезни, что я из всего происходившего со мной с этого времени помню только то, что два русских солдата принесли меня в мою квартиру. Без сознания и в бреду провел я много дней в бричке, устланной сеном и соломой и заменявшей постель. Когда затем в январе 1813 года болезнь моя начала ослабевать, и у меня явилось сознание, однажды пришел молодой французский врач к Дюкруа, он выразил свое удивление по поводу состояния моего здоровья и крепости моего организма, без лекарств боровшегося с этой ужасной болезнью. Он дал мне на сахаре несколько мятных капель. Я принял их и поверил теперь, что выдержу борьбу со смертью. Когда я принял лекарство, я подумал в первую минуту, что сойду с ума: во рту было такое ощущение, словно я принял горячий металл; жгло и кололо. Я извивался по полу, словно червь, но никто не дал мне глотка воды. Долго мучился я, однако, перенес это жестокое мучение; сознание стало возвращаться ко мне, но врач, давший мне лекарство, между тем ушел. Мой русский денщик, очень заботившийся обо мне во время моей болезни и выздоровления, исполнял долг не только человека, но и христианина: он часто и горячо молился о ниспослании мне выздоровления и часто к немецким молитвам присоединял те, которым он научился у русских. Я поправлялся чрезвычайно медленно и немало беспокоился за восстановление слуха и зрения. Длинные ночи, которые я проводил всё еще без сна, были для меня мучительными и казалось, что они длятся вечно. К концу февраля 1813 года я настолько поправился, что снова мог приняться за работу. К этому времени выздоровели также около 500 наших раненых и больных, ожидавших теперь отправки во внутренние губернии. Многое между тем улучшилось; пища стала обильнее и разнообразнее; были уже необходимые лекарства, прислали также некоторые инструменты. Комендант Борисова прислал мешок корпий и перевязочных материалов, целый транспорт которого он получил от императрицы Марии Феодоровны. Теперь в нашей деревне появилось молоко, масло, вино, мед и жизнерадостные люди. К концу марта число наших больных значительно уменьшилось; выздоравливавшие отсылались в армию, а пленные были переведены в Полоцк. Удачное лечение и операции, внимательность и предупредительность по отношению к больным, как к русских офицерам и солдатам, так и к пленным, всех бывших в этой деревне наций, создали мне популярность. Меня приглашали теперь также и к больным окрестным помещикам. О моей полезной деятельности узнал комендант Борисова, фон Швистхцин, тогдашний начальник московской милиции, и перевел меня в апреле 1813 года в этот уездный город в качестве врача при главном госпитале. С этого времени я стал его домашним врачом; его примеру следовало дворянство, шляхтичи всей окрестности и офицеры Борисова. С этого времени поле моей деятельности всё расширялось, и я приобретал всё большую славу, о чем расскажу в последней главе. Так пережил достопамятный 1812 год, достопримечательнейший в моей жизни! Я спасся от сабель, пик, копий и стрел, пуль, холода и в конце концов от чумы. Я могу сказать вместе с Геллертом: "Господи, ты не оставил меня; твоя рука направляла меня".


## Глава XIII


За 8 дней до Пасхи 1813 года прибыл я к моему новому местожительству и нашел еще всюду, как в домах частных лиц, так и в квартирах офицеров, в помещениях, занятых военными канцеляриями, на улицах и площадях города замечательные следы войны, закончившейся для этой местности в конце ноября. Базарная площадь была вся заставлена захваченными пушками, военными фурами и обозными повозками, фургонами высших офицеров и т. д.; на улицах валялось еще брошенное оружие, пули, неразорвавшиеся снаряды, и всюду кишели русские солдаты и ополченцы, пленные всех вражеских наций в разодранной одежде различных цветов, торгующие евреи и крестьяне, привезшие на рынок свои продукты. Как здесь, так и в окрестных деревнях были заняты собиранием оставленных неприятелем оружий, сжиганием брошенной им одежды, конной сбруи, утвари и устройством домов для жилищ. Должностные лица города поручили врачу еврею Гиршу прокурить их квартиры согласно предписанию. Неопытный в химии, он старался буквально следовать предписанию, но ему в этом мешала робость, незнание простейших химических реакций и боязнь взрыва при обливании селитры серной кислотой. Он старался как можно дальше держаться и отворачивал свое лицо, словно опасаясь потерять зрение. Когда я взял у него бутылку и он увидел, что я делаю спокойно и хладнокровно то, чего он так опасался, сделал такое смешное замечание: "Боже мой; я думал увидеть чудеса, а тут всё так просто", -- мы принялись громко хохотать. Я лечил военных, имел частную практику, и работы было по горло. Не место здесь говорить подробно об очень интересных, с медицинской точки зрения, случаях из моей практики, это будет слишком пространно; я остановлю внимание читателя на других более занимательных предметах той достопримечательной эпохи. Проходя с остатком великой армии 26 ноября (по новому стилю) через Борисов, я увидел в этом городе, состоявшем из деревянных строений, одноэтажный каменный дом, выстроенный на базарной площади. Во время этой войны он был французами обращен в госпиталь. Какой беспорядок господствовал там, можно судить уж по тому, что я, доставленный в Борисов 28-го числа, как пленный, увидел, гуляя 29 числа, рано утром на этой площади, лежащие один на другом трупы умерших в этом госпитале. Этот в высшей степени разрушенный и зараженный дом русские не обратили уже вторично в госпиталь, а поместили в нем свыше 300 найденных и взятых в плен при переходе через реку женщин, девушек и детей, самых несчастных существ в этой войне.

Можно себе представить глубокое горе их, оставшихся на произвол судьбы; в чужой стране, совершенно беспомощных и лишенных средств к существованию. При них было много детей разного возраста, (много было лишившихся своих родителей), и взрослые девушки, последовавшие за французами из разных местностей Европы, преимущественно из больших городов Германии, особенно из Гамбурга. Среди прибывших уже сюда было много больных или предрасположенных к заболеванию, благодаря перенесенным нужде и лишениям. Теперь, живя в помещениях, где раньше так страшно свирепствовала военная чума, их тяжелое положение сделалось еще хуже; заболели почти все. И вот, лишенные возможности ухаживать друг за другом, страшно нуждаясь в пище, эти несчастные стали жертвой огня; вероятно, рука какой-нибудь женщины, в своем отчаянии дошедшей до безумия, подожгла дом.

В Рождественскую ночь показался огонь, пламя быстро охватило и пожрало всё горючее и всех тех, которые не были в состоянии спастись. Эта страшная участь постигла, однако, не всех доставленных сюда. Иные уже раньше, еще до мира, нашли приют у добросердечных и участливых людей, и многие бедные дети, покинутые или потерявшие родителей, нашли новых родителей. Русских и поляков поражало присутствие при союзной армии такого множества женщин и детей, тогда как при русской армии не было ни одной женщины. Я отвечал им на их частые вопросы по этому поводу, что издавна при немецких войсках было две или три женщины в роте или эскадроне, которые должны были заботиться о белье для солдат и торговать в лагерях и на переходах. Однажды услышал я на боковой улице, куда я зашел по обязанности службы, серьезный спор между еврейкой и немцем. По голосу последнего я предположил, что он молодой человек, а по диалекту, что он земляк. Я вошел в комнату и застал молодого человека в русской военной одежде; он назывался Вейкард, был сыном врача и племянником Мельхиора Адама Вейкарда, родился в Гейлбронне и вырос в Петербурге. Он служил в русском кавалерийском корпусе графа фон Ламберта и отморозил себе в ноябре, во время суровой зимы, пальцы ног. Из его рассказов выяснилось, что он участвовал в сражении, происшедшем 21 ноября между поляками, французами и русскими, и что он видел также в этот день, как сражался у моста прибывший из Данцига вюртембергский полк  7, понесший большие потери. Когда я, однажды, заставил его рассказать и указать мне на место этой стычки, он повел меня к обуглившимся остаткам сгоревшего дома, среди которых валялись обуглившиеся человеческие кости. "Это, -- сказал он, -- кости наших земляков, раненых в сражении и перенесенных в этот дом из-за холода; вскоре после этого он загорелся, и кто сам не мог спастись, должен был погибнуть в пламени". Когда же весной высохли дороги, деревья покрылись свежей зеленью и семена пустили ростки, в одно воскресенье приведен был в исполнение давно задуманный план отправиться верхом в Студянку, к месту, где Наполеон перешел Березину. Мы выехали рано утром в обществе инженеров-офицеров, назначенных в эту местность для очищения реки, постройки мостов, и учителя уездной школы, точно знавшего эту местность и ее историю. Мы избрали дорогу через Старый Борисов, по которой шли остатки великой армии, и по которой проходил я сам. Прибыв в совершенно разрушенную, сравнявшуюся с землей Студянку, мы увидели, к нашему великому изумлению, что почва покрыта красивой, роскошной зеленью, особенно там, где находилась деревня. Рассыпанные войсками в этой деревне в дни перехода рожь, овес и т. д. теперь взошли. Уже значительно выросший овес образовал приятную зелень, из которой там и сям торчал еще остаток прежней печи. Мы слышали, что сейчас после ухода армии жители этой деревни хотели вновь ее выстроить и заселить, но в этом им помешал приказ императора Александра, по которому деревня Студянка уничтожалась и впредь не должна была более существовать. На восточном и западном конце этой бывшей деревни высились большие могильные насыпи. Одна близко от того места, где я провел ночь с 26 на 27 ноября, была высотой с крестьянскую избу, и давно уже обросла елями. По утверждению бывшего в нашем обществе учителя, эта могильная насыпь, оставшаяся до сегодняшнего времени, образовалась на этом месте 100 лет тому назад, при попытке шведов перейти через эту реку под начальством Карла XII. Он сказал нам, что нетрудно убедиться в истине этих слов, потому что при раскопке скоро бы нашлись кости. Новообразовавшаяся могильная насыпь на западном конце бывшей деревни Студянки, заключающая в себе столь многих из наших товарищей по оружию, частью погибших здесь в сражениях, частью умерших от голода и холода, была гораздо выше и больше, чем вышеупомянутая. Число находящихся в ней трупов определяли в несколько тысяч. Прибыв на берег, неширокой в этом месте реки, где Наполеон приказал навести два моста, мы нашли майора корпуса шоссейных и водяных сообщений с офицером и несколькими солдатами. Этот майор получил приказ очистить в этом месте реку. Он рассказал нам многое о результате своих работ. Река (ширина ее в этом месте согласно нашему общему определению была 16--18 саженей) с крутым и твердым берегом по эту сторону и плоским, болотистым по ту, с небыстрым течением, была переполнена не только человеческими трупами и трупами лошадей, но и многими другими предметами, взятыми с собой армией. Много было вырыто уже зимой из-под льда и снега; в близлежащих лесах встречали невероятное множество закоченевших трупов, сидевших или под деревьями, или валявшихся на земле; при них находили много ценного, как например, часы, деньги, орденские значки, оружие, эполеты и т. д.; в особенности часто находили множество подобных предметов определенные для этой работы крестьяне, но они должны были их отдавать своему владельцу. Майор сам также вытаскивал из воды много чемоданов, сундуков, ранцев, ящиков и т. п. и имел большие запасы оружия, седельной сбруи и т. п. Вообще в этой местности были собраны невероятные количества этих предметов, и евреи Борисова хорошо торговали этим, несмотря на то, что большая часть оружия была отобрана в казну. Этот майор велел вытаскивать из воды даже пушки и различного рода экипажи и знал, где в болотах и под водой лежит еще более пушек. Этот офицер принял нас в лачугах, выстроенных по его приказанию на берегу из остатков моста и деревни для него и для его команды, и наделил нас подарками. Его добыче мы могли бы позавидовать. Он нашел в сундуках, ящиках и т. д. серебро сплющенное и в виде кубов значительной величины и веса, золото, драгоценные камни и много красивого и полезного; он всё это и показывал нам. Он не пожалел всего этого и для своей команды; его солдаты не могли удержаться, чтоб также не показать нам своего имущества: часы, кольца, золотые и серебряные монеты, платья и т. д. Я получил в подарок от этого майора шпагу, саблю и английское седло. Отсюда мы побродили по окрестности, нашли еще много оружия, лоскутьев платья, но особенно много касок, шляп, шапок и т. п., бумаги, книги, карты и планы. Я нашел офицерские свидетельства, записи о смерти от тех войск, к которым принадлежал и я, переданные мной два года спустя посольству в С.-Петербурге. Моя частная практика случайно привела меня также в Цембин и далеко на дорогу в Вильну, по которой направился Наполеон с остатками армии, после перехода через Березину. В Цембине были видны еще многие следы войны. Далеко по дороге в Вильну остатками домов и деревень были только по большей части печи и камины деревянных строений; всё же остальное погибло в огне. В этом городке Цембине переночевал я летом с одним господином, Вольговичем, приехавшим за мной за 80 верст от Борисова, чтоб везти к своей больной жене. Мы поместились у католического священника, и на другой день в дороге я заметил исчезновение моей денежной сумки. Через два дня мы вернулись и снова остановились у этого же священника. Последний тотчас допросил свою прислугу, и парень 17 лет, убиравший нашу постель, -- она состояла из сена, -- сознался, что он нашел деньги, и я получил их обратно. Но тут-то началась экзекуция, какой я раньше никогда не видывал. Священник достал кнут; парень должен был снять куртку, стать на колени и получать от него значительное число ударов, которое сопровождалось словами: "У тебя нет достаточно хлеба?". Священник всё более разгорячался и сильнее бил парня. Господин Вольгович находил удовольствие в этом наказании, но я с просьбами о снисхождении стал между строгим экзекутором и его жертвой, чтоб положить конец страшным крикам последнего и всё более возрастающему усердию первого. Это мне и удалось. В следующую зиму я снова поехал по этой дороге с господином Вольговичем, и тут-то подтвердилось сказание о том, что стаи волков следовали за армией; я еще и теперь видел несколько стай на снегу, близко от главной дороги, как некогда я видел на родине, близко от дороги, оленей, козулей, вепрей. Также и следы медведей несколько раз приводили в большое беспокойство наших четырех быстрых, чубарых, запряженных рядом лошадей. Работы по восстановлению моста через Березину, производились крестьянами из ближайших сел и деревень. На работах находилось много пленных, взятых в этом году, уже за границей, в сражении при Бауцене, и среди них было много еще крепких и бодрых, в особенности вюртембергцев, взятых лишь в прошлом году. От одного фельдфебеля, Г. Ф. Вальца, я узнал о судьбе оставшихся еще в живых друзей и знакомых, вернувшихся из России, о наборе новых войск, о походе в Саксонию и о событиях вплоть до вышеупомянутого сражения. К этому Вальцу его земляки относились с таким же уважением, как к офицеру, и он в общем был им полезен своим вниманием и заботой как при раздаче их порций и жалованья, так и составлением правильных списков. Уже до его прибытия я имел многочисленный список умерших в Шицкове и Борисове вюртембергцев; он помогал мне пополнять его. Внезапно он заболел тифом и умер. Его бумаги я взял к себе, но они были украдены у меня вместе со всем тем, что вновь приобрело для меня ценность. Я лишился таким образом возможности оказать услуги моему отечеству сообщениями о смерти его подданных. Офицер нашего гарнизона, лейтенант Свиницын, собрал в прошлую зиму в большом количестве найденные при Студянке бумаги отступавшей армии, среди которых было много писем, книг, карт и планов, он их рассортировал. По его просьбе я читал ему многие из них на немецком языке, содержание коих составляли только приказы полкам, бригадам, переводы бюллетеней и т. п. Интереснее было для него содержание французских бумаг, язык коих он знал в совершенстве. В этих он нашел корреспонденции маршалов, дневники их, даже письма Наполеона к его супруге и к министрам в Париже. Из первых видно было, что этот император мог быть нежным, а из последних, что он серьезно интересовался, несмотря на несчастное отступление, всем что происходило во Франции. Майор Сазонов старался о том, чтоб сделать мне приятным мое пребывание в Борисове; он говорил мне: "Приходите ежедневно ко мне; мои офицеры большей частью немцы или говорят по-немецки; они ежедневно кушают у меня и будут вас занимать и позаботятся о том, чтоб вам у нас понравилось". Такой любезности я был обязан всё возраставшей моей известности как опытного и знающего врача. Бывший при его батальоне капитан фон Шилдер, теперешний майор, дал мне для развлечения несколько переписанных стихотворений Шиллера; я невероятно быстро выучил наизусть "Колокол" и другие баллады. В высшей степени был ко мне также предупредителен и городничий Андрей Кириллович Шаталов, расположение которого я снискал счастливым лечением его глаз и исцелением от перемежающейся лихорадки. Одним из его многих благодеяний, оказанных им мне, было и то, что он меня заново одел. Насколько сердечны и благосклонны были эти люди ко мне, настолько же хорошо относились ко мне и прочие офицеры гарнизона, чиновники, заведующий и учителя уездной школы и несколько еврейских семейств. Все хотели улучшить так или иначе мое пребывание, эти добрые люди даже хлопотали о моей женитьбе. Красивая, белокурая панна Текля, вероятно, покорила бы мое сердце, если б оно уже не принадлежало кому-нибудь на родине. В один прекрасный день меня обрадовало прибытие большого, организованного внутри России, отряда войск немецкого легиона, состоявшего из пленных всех немецких провинций и направлявшегося к армии в Германию, через Борисов. Они вступили в него отдельными отрядами с немецкими песнями. В этот день я научился понимать по себе о чувстве, которое должно овладевать швейцарцем, страдающим тоской по трубным звукам горных пастухов и по снежным вершинам гор его родины. Среди многих офицеров этого корпуса я, однако ж, не нашел ни одного земляка, а среди солдат вюртембергцев было только трое. На дневку остановились в Борисове, и я беседовал с большинством офицеров и нашел, что они все еще приверженцы Наполеона. Только немногие скрыли от меня, что они поступили на службу только потому, чтоб освободиться от плена и перейти границу. На другой вечер мне удалось познакомиться также с командиром этих войск; это был немец, родившийся за границей, но давно состоящий уже на русской службе. Все бывшие при нем офицеры, а также их жены, -- трое из них поженились в плену на молодых, красивых русских, которых они взяли с собой в Германию, составили в этот вечер приятное общество. Будучи врагом Наполеона, командир считал себя призванным убить его. Он сказал громко с большим жаром: "Я хочу освободить Европу и весь свет от этого тирана; этой моей рукой и этим кинжалом (он вынул его из-за пазухи) я совершу это дело!" Он был самый горячий патриот и самый большой почитатель своего императора. О своих офицерах он говорил: "Они все преданы мне и нашему святому делу, за исключением только некоторых, но этих я образумлю, и если они не исправятся, -- я призываю в свидетели бога! -- я накажу их в пример другим". На третий день эти войска выступили из Борисова; я провожал их до Березины. Впрочем, я полагаю, что полковник в отношении последнего своего обещания сдержал слово, так как здесь говорили, что он на границе приказал расстрелять двух своих офицеров. Знакомство, сделанное мной позже, было для меня интересно и полезно. Барон Корсак, главный управляющий имений князя Радзивилла, живший в Старом Борисове, едучи однажды вечером домой, вылетел из экипажа, причем получил вывих левого плечевого сустава. За мной послали сани, запряженные тройкой. Я быстро проехал это расстояние и прибыл туда в полночь. Здесь я застал многочисленное общество поляков, сидящих кругом, словно на сейме, а посреди них моего пациента. Тотчас принялись за вправление вывиха, и я должен был согласиться, чтоб все оставались присутствовать при этом. Я быстро вправил вывих при общем одобрении всех присутствующих и к радости барона, переставшего чувствовать боли, и снова свободно двигавшего своей рукой. В собрании произносились, по обычаю страны, длинные польские речи с пожеланиями счастья при вправлении руки, и пили круговую чашу. Все без конца выражали мне благодарность, похвалу и одобрение поцелуями в плечо, руку, лоб и щеки, а также пожатием руки, и я должен был остаться ночевать. Больной просил навещать его ежедневно. Мне приходилось ездить каждый вечер, и всякий раз я заставал здесь многочисленное общество; были здесь и некоторые мои друзья из города. Новые пациенты из этого круга, настолько сблизили меня с ним, что вскоре отношения наши стали интимными. Темой для разговоров служил большей частью поход прошлого года и теперешний в Германию. Я еще ближе изучил здесь известные мне уже политические воззрения поляков, обнаружившие самую большую приверженность Наполеону и сильную надежду на его возвращение. Последняя была так велика, что они воображали, что слышат снова в отдалении выстрелы из пушек. В этом доме я видел много вещей, оставшихся от французской армии. В кабинете барон имел редкое оружие. Я впервые увидел железные мельницы, привезенные Наполеоном из Франции для армии, которыми пользовались здесь с успехом. В этом доме мне снова возвратили потерянный мной орден. Барон фон Корсак давно заметил в петле моего фризового сюртука кусочек черно-желтой ленты и часто расспрашивал, за какие заслуги получил я этот орден, какова была величина, форма и все внешние признаки его? Когда на последний вопрос относительно надписи на нем я ответил, что она гласила "Bene merentibus", он повел меня в свой кабинет, раскрыл комод, в котором находилась огромная коллекция орденских звезд и крестов почти всех наций, привезенных Наполеоном в Россию и сказал: "Найдите себе среди них один, который бы заменил ваш потерянный; я буду рад вам его уступить". Из пяти находившихся здесь вюртембергских орденов "за военные заслуги" я взял себе один, вместе с находившейся при нем желто-черной лентой. Всё это собрание орденов и прочие упомянутые коллекции Корсак достал при помощи крестьян. Он жил близко от моста переправы; большинство жителей окрестности были его крепостные и потому принуждены были приносить ему всё найденное ими; кроме того, он многое откупил у казаков и у других русских солдат, продававших за деньги свою добычу. Однажды вечером, это было в субботу, пришел я домой усталый от работы; переодеваясь, я услышал, что хозяйка моей квартиры, еврейка, что-то читает в соседней комнате. Не обращая внимания ни на нее, ни на то, что она читала, я вдруг был поражен, всё более и более явственно и чаще слыша немецкие слова. Я стал внимательнее прислушиваться и скоро догадался, что она читает библию, а именно книги Моисея. Благодаря что ли моему вниманию, чтение становилось яснее, произношение чище, и я понял слово в слово написанное на чистом немецком языке, так как мне был известен предмет ее чтения. Прочитав исторические книги, она принялась читать песни Соломона и закончила некоторыми псалмами Давида. Отделенный от еврейской семьи тонкой дощатой перегородкой, я имел сейчас возможность убедиться, как хорошо и чисто сохранился немецкий язык в произведениях еврейского народа. Когда моя хозяйка окончила чтение, я зашел к ней и попросил ее показать мне библию, которую она читала. Последняя лежала еще на столе, и я увидел знакомые мне древнееврейские буквы. Когда пришел домой ее муж, я и его заставил прочесть мне из древнееврейской библии и на другой день требовал того же самого от почтосодержателя и других евреев. Из писем и различных книг я узнал, что их язык чисто немецкий, но они пользуются при этом древееврейским шрифтом, на котором они могут выражаться так же чисто и хорошо, как исковерканно, плохо и непонятно они выражаются на нем в обыденной жизни. Этот факт часто впоследствии служил темой для разговоров и вопросов во время моего пребывания в Польше. Откуда происходят эти евреи? Как сохранился немецкий язык, смешавшись указанным образом с древнееврейским? Обменивались подобными вопросами, но всё, что говорили, были лишь мнения и гипотезы, не содержавшие в себе исторической правды. Заканчивая книгу, хочу сообщить еще несколько рассказов, переданных мной русским и полякам, по просьбе их, в длинные вечерние часы того времени. К самым достопримечательным событиям из моей военной жизни относится также и сражение при Екмюле 22 апреля 1809 года. Немногими днями раньше мы форсированным маршем достигли Дуная и городка Вобурга в Баварии. Во время страшного дождя Наполеон укрылся в маленьком доме, на возвышении перед мостом у этого городка, а я в это время со своим полком находился на кирпичном заводе. Мы видели отсюда через окна, как император и несколько офицеров говорили с тремя просто одетыми крестьянами. Поздно вечером перешли мы Дунай в темноте и под дождем; на другой день мы соединились с нашими соседями и давнишними товарищами по оружию, баварцами, и с большим успехом сражались вместе с ними в битве при Абенсберге. 21 апреля мы вышли на дорогу, ведущую из Ландегута в Регенсбург; первый город виднелся вдали направо. На большой равнине, по которой промчался наш полк, к которому я принадлежал, захватил много австрийских телег с провиантом, а затем мы после полудня разместились в одной деревне, на расстоянии приблизительно трех часов от Ландегута. В полночь с 21 на 22 апреля мы должны были спешно выступить, чтоб с пешими егерями сделать нападение на одну деревню. Последней, расположенной у большой дороги, мы достигли на рассвете и нашли все дома наполненными спящими венгерскими гусарами. Стреляли в окна и привели их в страшное смятение; были раненые и мертвые, но большей частью пленные. После нескольких часов пребывания в той деревне снова затрубили тревогу, и мы форсированным маршем двинулись по дороге в Регенсбург. Нас догнал генерал Вандам со штабом; за нами следовали многие войска, среди которых от 10 до 12 полков французских кирасиров в железных блестящих доспехах производили ужасный воинственный шум. Прибытие Наполеона, как и всё окружающее, говорило о близости сражения. Мы прибыли в расположенную на возвышенности деревню, которая называется, кажется, Эхгаузен; когда наш полковник граф фон Волбург получил приказ предпринять с полком, насколько возможно скоро, рекогносцировку перед фронтом неприятеля, чтоб сосчитать их батареи, нам стало ясно и понятно, что дано будет сражение. Мы скоро покинули эту деревню и столь же скоро увидели перед собой на обширном протяжении боевые линии австрийцев. Передовые отряды начали перестрелку, сейчас-же появились раненые, а затем стало так много, что первый дом названной деревни был весь наполнен ими. Полк герцога Луи вюртембергского начал сражение, и мне пришлось позаботиться о первых раненых. По разрастающейся ружейной стрельбе и грому пушек очевидно было, что битва сделалась общей. Многие войска прибывали из Ландсгута к армии, спрашивая только мимоходом: "Где император? Где Наполеон?" Сделав все необходимые перевязки у раненых, я поехал отыскивать полк и нашел его вне выстрелов, он занимал самый лучший пункт, откуда можно было обозревать битву, и здесь-то я видел самые искусные маневры войск, какие я когда-либо видел. Вправо от нас находилась деревня Экмюль, взятию которой Наполеон придавал большое значение. Деревня лежала довольно высоко, окруженная стеной, и была хорошо защищена австрийцами. Два приступа французов были отбиты. Тогда Наполеон приказал вюртембергской легкой бригаде снова пойти на приступ. Четыре батальона, ходившие рано утром с нами в атаку, воодушевленные еще счастливым утренним успехом, быстро двинулись со страшными криками к деревне; их встретили градом ружейных пуль, и вся деревня Экмюль была покрыта огромными облаками дыма. Вступили в рукопашный бой, мало-помалу наступила тишина, и когда дым рассеялся, мы увидели, что наши земляки завладели деревней и церковью. Тогда на нашей стороне раздались радостные крики, каких я никогда не слыхал ни раньше, ни позже, и от которых будто просветлело мрачное чело Наполеона. Еще серьезнее и страшнее были маневры кирасиров, влево, впереди нас. На равнине они, под грохот орудий, окруженные пороховым дымом, сделали диверсию на линии австрийской пехоты, пробились сквозь них и взяли в плен несколько рот. Правда, мы видели, как от действия неприятельских орудий летали в воздухе железные шлемы и падало много людей и лошадей, но всё же минутами казалось, что эти 10--12 кирасирских полков, маневрируют на учебном плацу, а не пробиваются сквозь неприятельские линии и решают сражение; так спокойно и в таком образцовом порядке они выполнили этот маневр. Наступил вечер, солнце закатилось; отовсюду раздавалась теперь военная музыка. Победа! Радость среди победителей была неописуемо велика, но у чувствительных она омрачалась лежавшими там сям ранеными, по которым приходилось ездить, преследуя убегающего неприятеля. Самая страшная сцена воинственного опустошения и человеческого горя, из виденных мной до войны с Россией, разыгралась в этой войне 1809 года у маленького местечка Эберсберга при Трауне, на расстоянии двух часов ниже Линца, в Австрии.

3 мая мы находились в Вельсе, слышали сильную канонаду, видели на востоке облака дыма, а при наступлении вечера -- свет пламени. Настала дождливая погода; мы получили приказ выступить, и 4 мая мы всё более приближались к столбу дыма, вчера уже виденному нами. Мы подошли близко к месту Эберсбергу, откуда до нас доносилась почти невыносимая вонь и дым сгоревших животных. Мы сами увидели в нем, насколько простиралось наше зрение, только разрушение и опустошение: все дома представляли выгоревшие черные пещеры без крыш, иные даже были совсем обращены в мусор. Равным образом, заняты были раскапыванием трупов и изувеченных, частью еще живых людей, -- особенно в замке города. На улицах валялись еще трупы, преимущественно французов, множество ружей и особенно много гренадерских шапок, потому что здесь, главным образом, действовали гренадеры из Удино, которых австрийцы во множестве не только убили, стреляя с крыш и через окна, но которые и задохнулись при появлении огня, охватившего сразу со всех сторон это место. Таким образом, здесь погибло огромное число победителей, и еще более плачевную смерть нашли защитники-австрийцы, погибшие в огне. Мы прошли мимо этих страшных сцен в городке, но на длинном мосту на реке Трауне перед нами снова предстали новые возбуждающие картины. Мост сильно пострадал от схваток, происходивших на нем; между поперечными балками перил торчали еще трупы, и под мостом, где течение было медленнее, также плавали трупы, были они и на песчаных равнинах. Словом всюду были трупы, трупы и трупы. После всех этих скорбных зрелищ мы с наступлением ночи прибыли в Линц. Наш генерал приказал сделать привал, вызвать трубачей и певчих четырех кавалерийских полков, и мы вступили в этот красивый и любимый нами город с музыкой и песнями. В Линце мы были приняты обывателями, как друзья, достойные этого красивого города. Самое интересное из поранений, -- которое мне пришлось видеть, также относится к этому походу. Оно редкое до невероятности, но не единственное в своем роде. После того как мои земляки, под начальством генерала Вандама, 17 мая того же года, разбили австрийского генерала графа Беллегарда на левом берегу Дуная, в виду Линца и Урфарна, мы продолжали маршировать в Вену, через Эберсберг и Эмс. Вскоре прибыли для кантонировки в местность монастырей Мелк, Ст. Пелкен и в их окрестности, где 31 мая напали на нас австрийцы, перешедшие Дунай у Штейна и Кремса. Наши пешие егеря и легкая инфантерия вскоре оттеснила их до самого Дуная к их судам, и наша легкая артиллерия сильно обстреливала их на обратном пути. Но и они не преминули открыть огонь, частью с судов, частью с левого берега Дуная, и причинили нам некоторый вред. При этой стычке я видел, как пушечное ядро оторвало капитану артиллерии его покрытую седыми волосами голову, что нельзя было найти и маленькой части ее. Среди многих вопросов, задаваемых мне русскими и поляками в Борисове, относительно последней войны был и такой: "Какая нация союзников и какие люди лучше переносили тяготы этой войны, в особенности голод и холод?" Господин Ларрей решает это в пользу французов, родившихся в южной Франции; я же убедился, что люди различных наций, перенесшие много тягостей, научившиеся во многом себе отказывать и умевшие сами себе помочь в удовлетворении своих потребностей, дольше всех выдерживали. Напротив того, молодые, неопытные люди, слабые, нежно воспитанные, так называемые "маменькины сынки", изнеженные, неловкие, ленивые и, наконец, такие, которые привыкли получать всё из рук их служащих и заставлять их для себя всё делать, многие из этих отстали уже во время похода в Россию и гибли от летней жары. На вопрос, какое из союзных войск легче всех мирилось с недостатком пищи и питья и довольствовалось грубой пищей, я должен был прямолинейно сознаться, что моя нация -- немцы в этом отношении были слабее всех. Уже во времена моей юности я видел в лагерях при Рейне, что в то время как венгерцы, богемцы, кроаты и т. п. довольствовались хлебом, мясом и водкой, немцы варили себе кофе и требовали вина и жаркого. Если французы в Германии и ели только белый хлеб, то они всё-таки вскоре приучились в России и к черному, и к каше без соли и жира, в то время как немец должен был иметь соль и жир и, не будучи в состоянии обойтись без них, употребляли в качестве суррогата порох и свиное сало. Французы, даже гвардия Наполеона, быстро решились есть лошадиное мясо, немцы, напротив того, дожидались, когда наступит самая большая нужда, и ели его лишь после долгой возни с ним. Поляки в этом отношении превзошли все другие нации, ибо они первые при недостатке в лагере при Тарутино варили и ели убитых или палых лошадей, также и при отступлении, они и французы с большим пылом, чем другие, бросались на павших лошадей и торговали даже их языками и сердцами. В отношении же храбрости, немцы не уступают ни одной нации.

Зимой 1813 года у нас стало известно о мире с Германией. Находившиеся в плену австрийцы потянулись уже обратно через Борисов на родину, и я попросил отпустить меня, но получил в ответ, что об этом должно испросить разрешение у высших властей. Моя полезная деятельность на врачебном поприще не была безоблачна. Меня иногда огорчали или лично оскорбляли люди, посланные, ввиду тогдашнего недостатка во врачах, в армию или в военные госпитали еще до окончания курса учения; они по своей неопытности смотрели на меня как на пленного, и считали, что имеют право относиться к нам с презрением. Чтоб уберечь себя впредь от таких огорчений, я летом попросил высшее начальство разрешить мне сдать экзамен и для этого отослать меня в один из близких губернских городов, как например, Вильну. С этого времени до конца января 1814 года прошло полгода, и мы уже полагали, что начальство забыло нашу просьбу, как вдруг из Петербурга, пришел приказ, перевести меня туда, в качестве ординатора, в госпиталь сухопутных войск, с разрешением сдать там же экзамен при медико-хирургической академии. Теперь обнаружилось, как меня ценили в Борисове; прежде всего посыпались со всех сторон приглашения, затем последовали подарки из всех сортов монет России и Польши; мои дорожные сани нагрузили всякого рода вещами, пищей и напитками. Охваченный разнородными ощущениями, сел я в сопровождении одного инженера-офицера Денгелштедт в дорожные сани, расставаясь со множеством любящих меня людей, со слезами желавших мне самой лучшей участи. Погода была благоприятна, дорога хороша, на почтовых станциях нас не задерживали, и через семь суток мы оказались в С.-Петербурге, встречая по пути возвращавшихся на свою родину пленных. Тут я тотчас вступил на службу при госпитале сухопутных войск; и должен был также явиться в медицинский департамент военного министерства. Наш разговор с тогдашним директором его, почтенным доктором Рускони, принял очень серьезную форму: я требовал моего освобождения, так как мир был заключен, но он настаивал на том, что я должен подвергнуться экзамену, как я этого требовал, и потому был вызван сюда. Наш разговор кончился дружеским пожатием рук и словами: "Оставайтесь у нас, я это вам советую, вы никогда не будете в этом раскаиваться!" -- и т. д. Мне оставалось уступить, ибо я был в его власти, и он мог меня задержать или отпустить. Что ты должен делать, то делай сейчас! было мое решение. Отсюда я тотчас же пошел в медико-хирургическую академию. Здесь застал благородного человека и друга иностранцев, ученого секретаря доктора Орлай, благодаря ходатайству которого я уже через несколько дней сидел в кругу профессоров, подвергавших в течение нескольких часов испытанию мои знания и умение. Я хорошо выдержал по всем предметам, несмотря на то, что в течение двух последних лет ни одна медицинская книга не находилась у меня в руках. Этот экзамен закончился похвалами и незабвенными для меня словами ученого секретаря, сказавшего мне по поручению академического совета: "За три года, ни один иностранец не выдержал так хорошо экзамена, как вы". В конечном результате я защитил диссертацию и получил диплом русского доктора медицины. Это почетное отличие, прекрасное отношение, оказанное мне русскими и поляками, всё-таки не привели меня еще к решению оставаться в России. Из моего отечества прибыло сюда посольство. Тотчас я отправил с ними письмо к его величеству королю вюртембергскому. Я просил о вызове меня туда и об определении на службу, в случае же несогласия разрешить мне оставаться в России. В это самое время здесь был герцог Александр вюртембергский, тогдашний главный губернатор Белоруссии. Я просил его походатайствовать о моем увольнении от службы. "Вам худо жилось, но теперь, когда вам хорошо живется, я посоветовал бы вам оставаться", -- сказал он мне. Подобные советы получал я и с родины от моих доброжелателей и друзей, которых я просил походатайствовать там о должности. Наконец-то последовал ответ посольству от его величества короля вюртембергского с милостивым разрешением мне оставаться в России. Я окончательно решился остаться здесь. Моим родственникам на родине я уже из Борисова писал о моей судьбе, но письмо не дошло по адресу. Мои односельчане передавали им, что они видели мой труп у дороги, близ Вильны. В мою смерть в моем отечестве так верили, что я не только был вычеркнут из всех служебных списков, но мои родственники даже поместили в газетах объявление о моей смерти. Тем более они были обрадованы вместе с друзьями моими, когда получили вести о моем полном благополучии.

Летом 1815 года русские газеты получили от вюртембергского правительства бумагу о том, что все оставшиеся со времени похода 1812 года подданные, под страхом потери их имущества или прав, должны возвратиться в отечество. Такая газета с просьбой о моем увольнении от службы при госпитале сухопутных войск дошла до них, и в сентябре месяце этого года, закончилось мое поприще военного врача. Тут я снова исполнил долг подданного и объявил королю мою готовность вернуться на родину, прося определить меня на военную или гражданскую службу или же разрешить мне снова оставаться в России. В ноябре я получил от посольства копию королевского рескрипта с разрешением дальнейшего моего пребывания в России. С 1815 года я из военной службы перешел в гражданскую; как в том, так и в другом звании я работал на поприще медицины, и желаю из любви к нему иметь возможность еще долго служить. За этот промежуток времени я был на службе у одного герцога, курфюрста, трех царей и двух цариц, но служил только двум государствам, видел большинство регентов и самых великих мужей наших дней, участвовал в самых важных войнах до Наполеона и с ним, объездил большую часть Европы и в течение этого времени жил то в благосостоянии и избытке, то в нужде, и сделал на одре болезней и в опасностях войн наблюдение, что умереть не тяжело, когда совесть чиста.

Я узнал людей почти всех сословий, как в мирное, так и в военное время. Я узнал жизнь монахов в монастырях, больных в госпиталях, бедноты в хижинах, прилежание в мастерских, виноградниках и хлебопашестве, я ознакомился с бытом богачей, художников, ученых и учеников и вел знакомство с великими мира сего, но мне больше всего по душе было мое собственное звание.

Люди сходны между собой в этом отношении, что имеют дурные и хорошие стороны. Я почитаю тех, у которых преобладает всё хорошее: твердость убеждений, смелость в предприятиях, серьезность в действиях, терпение в беде и опасности, добросовестность в делах, участие при виде чужих страданий, терпимость к людям и их воззрениям, умеренность в наслаждениях. Противоположных же этому людей я никогда не признавал: ни воина с большими усами и бакенбардами, рассказывающего любопытным слушателям о своих военных подвигах и рисующего себя героем, позвякивая шпорами и бренча палашом (таких я нередко видел как среди офицеров, так и солдат, чаще всего на войне бывших за фронтом в обозе); ни служителя церкви, вызывающего слезы своими кроткими словами и смиренным видом привлекающего сердца и души, который по возвращении домой, сняв церковную одежду делается светским человеком; ни врача, присвоившего себе столь серьезное и важное выражение лица, что люди должны прочесть в нем бессмертность его пациентов, и умеющего лишь писать рецепты; ни юриста, знающего и творящего суд лишь за деньги; ни чиновника, полагающего, что служба и польза ее созданы для него, ему чужды противоположное понимание дела и более высокая точка зрения на свое призвание; и вообще никого, кто, при помощи маски старается казаться не тем, чем он есть на самом деле. Однако, таких людей можно найти во всех странах, населенных христианами. Наша жизнь была бы хороша и прекрасна, наша земля была бы раем, если бы провидение не допускало высокомерия среди ее обитателей; оно является причиной всего, что делает ее часто столь горькой, печальной и тяжелой, а именно: недоброжелательство, ненависть, лицемерие, ревность, навязчивость, старание перекричать другого и внушить ему уважение, поглядывание сверху вниз на равного себе и всё прочее дурное до кровожадности -- включительно. Но всё это зло необходимо на земле; без него не могло бы никогда выявиться прекрасное, доброе и благородное. Но самые ценные блага в жизни -- друзья, и не в обыкновенном, принятом в общежитии значении этого слова, а благородные, постоянные, добродетельные. Счастье человека, умеренность, довольство, веселье живет в нем самом; кто ищет его вне себя, где-то извне, тот заблуждается. Кто в этом сомневается и хочет знать, где живут счастливцы и кто они, пусть прочтет последние страницы заслуженного У. Х. Рейля, которыми он закончил свое призвание писателя, положив перо и вскоре после этого навеки закрыв глаза свои.


-----------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: С Наполеоном в Россию. Воспоминания врача о походе 1812 г / Д-р Роос; Пер. с нем. Д.Я. П[авловой]. -- Санкт-Петербург: Лит.-науч. кн-во, 1912. -- XVI, 176 с.; 19 см.