# Сказки и правдоподобия

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Сказки и правдоподобия


Эдуард Лабулэ. Волшебные сказки. Перевод с французского Е.Г. Бартеневой, М.Л. Лихтенштадт и С.С. Миримановой. С.-Петербург. 1900.

Большой и превосходно изданный том заключает в себе тридцать внимательно и местами художественно переведенных сказок Лабулэ. Некоторые сказки связываются в преемственную нить поучительных фантазий; такова "Народная мудрость, или Путешествие капитана Жана". В предисловии сам Лабулэ так описывает свое отношение к предмету: "Между другими своими слабостями я доныне сохранил любовь к волшебным сказкам. И вечером, когда все спит вокруг меня, когда дневная работа уже закончена, когда, утомленный изучением этого сборища всяких ужасов и безумств, называемого всеобщей историей, я считаю себя вправе отдаться самому себе, я снова возвращаюсь к своим друзьям детства, спрятанным в уголке, известном мне одному. Там, позади Лафонтена, который так любил "Ослиную кожу", -- Вольтера, который был бы царем рассказчиков, если бы был не так умен и несколько более сдержан, -- Гете, этого великого философа, который всю свою жизнь так любил Восток, сказки, детей и цветы, -- у меня спрятаны Сказки Перро и Тысяча и одна ночь. А рядом с этими великими творениями я храню сборники пленительных сказок Севера и Юга, доказывающих, что везде люди нуждаются в чудесном, скрашивающем их серенькую жизнь. Там у меня Сборник бр. Гриммов и неаполитанский Pentamerone, полный веселости и остроумия. Там рядом со скандинавскими сказками у меня стоят и кельтские; Восток имеет своим представителем роман "Антар", санскритские сказки Сомадевы, переведенные на немецкий язык ученым Брокгаузом, Хитопадешу, Заколдованный Трон, Панча-Тантру. Персам там отведено также надлежащее место, и, право, они не менее изобретательны и не менее смелы, чем другие народы. Но, увы! наш ученый Жульен не перевел нам еще с китайского Лиао-чай-чи-и, -- двадцать шесть томов волшебных сказок; а они без него никогда не попадут в наши коллекции" (Предисловие, стр. VII).

Детский мир -- еще не затуманившийся небесный мир, и каждое прикосновение к нему очищает взрослого, соскабливает заношенную старую кожуру с ученого и очищает из-под гражданина -- человека.

Вернуться к детям -- значит вернуться к истине и здоровью; а задернуть занавескою шкафы серьезных книг и открыть хоть бы один из 26-ти томов Лиао-чай-чи-и -- это значит сразу сбросить с плеч несколько лет старости, опыта и раздраженной печени. Кто знает, через век, через два не сделается ли серьезною политическою программою лозунг: "Опять -- к детям!", "все -- к детям!"; да и -- не только политическою, а культурно-религиозною программой! Ибо, в самом деле, такая программа есть нечто цельное и очень содержательное, и о качественной ценности сего никто не подымет спора. Сказка есть прекрасный литературный мостик к такой программе: ее читает ребенок, а пишет взрослый, пишет утомленный политик и опытный литератор, как Лабулэ, т.е. она занимает обоих, обоих общит между собою. Сейчас я не могу забыть впечатлений одного лета: был критический момент в моей служебной деятельности; в ожидательном положении я попал к маленьким моим племянникам и нашел у них, в каком-то сокращении, Тысячу и одну ночь. Ничем не занятый месяца 1 1/2, я открыл их "для пополнения образования" и ознакомления с знаменитою литературною вещью. И все эти 1 1/2 месяца, забыв о должности, о тревожном своем положении, я провалялся на кровати, точно в песках Аравии, утопая в фантазиях Шехеразады. То же может пережить и всякий, -- и сказка вообще лучшее утешение в недоумении, смущении или, например, среди житейского унижения. Только около больного не следует читать сказок.

Сказки Лабулэ представляют местами знаменитый политический памфлет; увы, в наше время, человеку нашего века, трудно быть сказочником на манер древних. У Лабулэ жгуч самый язык, который щиплет совесть, как горчичник щиплет кожу.

" -- Сударыня, -- говорит Перлино богатой старухе, сманивающей его, -- сказывают, что работа -- ремесло быков; ничего нет здоровее отдыха. Я хотел бы иметь такое положение, чтобы мне ничего не надо было делать, но чтобы я мог получать так же много, как каноники св. Януария.

-- Как! -- вскричала дама Звонких Червонцев. -- Ты уже теперь хочешь быть сенатором?

-- Вот именно, сударыня, да еще двойным, чтобы получать двойной оклад жалованья" (стр. 276).

И эти жгучие слова сменяются у него наивно прелестным тоном, исполненным первобытной стихийности:

"Вдруг Виолетта услышала шепот соседних деревьев... Способность понимать все творения Божии дается лишь невинным.

-- Сосед, -- сказало рожковое дерево оливковому, -- как неосторожно эта молодая девушка ложится там на земле. Через час выйдут волки, и если они пощадят ее, то роса и утренний холод наградят ее такой лихорадкой, что ей уже не подняться. Почему не взберется она на мои ветви? Она спокойно могла бы спать здесь, и я охотно предложил бы ей несколько из моих стручков, чтобы она могла восстановить свои силы.

-- Ты прав, сосед, -- ответило оливковое дерево, -- но было бы лучше, если бы дитя, до отхода ко сну, просунуло руку в дупло моего ствола. Там спрятано платье и волынка странствующего музыканта. Даже и для того, кто не боится ночной свежести, теплый плащ -- не лишняя вещь. Что же и говорить о девушке, на которой нет ничего, кроме кружевного платья и атласных башмачков?

Эти слова оживили заблудившуюся Виолетту. Когда ощупью она нашла грубую шерстяную куртку, плащ из козьей шкуры, волынку и остроконечную шляпу странствующего музыканта, она храбро взобралась на рожковое дерево, поела его сладких плодов, утолила жажду вечерней росой и, закутавшись, устроилась насколько возможно удобнее между двух ветвей. Дерево приняло ее в свои отцовские объятия; дикие голуби, покинув свои гнезда, укрыли ее своими листьями; ветер укачивал ее, как ребенка, -- и она уснула, думая о своем возлюбленном" (стр. 378).

Это благоухание природы -- в той же сказке, откуда мы взяли и желчную выходку.

Замечательно родство сказок с мифами; т.е. мы хотим сказать, что в сказках есть часть вечной истины, бесспорно, заключенной в мифах. Миф есть прикровение истины, которую мы не хотим сказать прямо и которая остается истиною в наше время, как и в древнее. Читая, например, сказку "Три лимона", я был поражен сходством одной ее части с известным мифом о халдейской Истар и Издубаре. Карлино (в сказке "Три лимона"), желая вернуть себе прекрасную невесту, приплывает, по указанию вещего старичка, на остров "Трех Парок" и обращается к первой:

" -- Спасайся, несчастный! -- вскричала ему она. Я знаю, что привело тебя сюда, но я ничего не могу для тебя сделать. Обратись к моей сестре: может быть, она и сделает, что ты хочешь.

Она -- жизнь, я -- смерть.

Он бежит к той. Страна изменяется; на место пустыни появляется плодородная долина. Но вот вид самой Парки: слепая женщина, под тенью фигового дерева, наматывает на веретено золотые и шелковые нити:

-- Дитя мое, -- говорит она, -- и я не могу ничего для тебя сделать! Я -- несчастная слепая и сама не знаю, что делаю. Эта кудель, которой не я выбирала, будет располагать участью всех тех, которые родились в этот час. Я не знаю, богатство или бедность, счастье или несчастье связаны с этой нитью, которой я не вижу. Раба своей судьбы, я ничего не могу создать. Обратись к другой моей сестре, -- может быть, она сделает то, чего ты желаешь. Она -- рождение, я -- жизнь.

-- Благодарю, -- сказал Карлино. И с легким сердцем он побежал к самой младшей из парок".

И вот дальше -- замечательное описание:

"Он скоро отыскал ее; она была красива и свежа, как сама весна. Вокруг нее все произрастало, все получало жизнь: хлебные зерна пробуравливали землю и вытягивали свои зеленые ростки на черных нивах; на апельсинных деревьях распускались цветы; у почек больших деревьев лопались красноватые чешуйки; цыплята, едва покрытые пухом, бегали вокруг беспокоящейся наседки, а ягнята сосали молоко своей матери. Это была первая улыбка жизни".

Читатель, знакомый с древностью, узнает Цереру, римские статуи которой представляют женщину, увитую пшеничными колосьями. Но полная аналогия проходит в мифе об Истар (Астарта). Потеряв возлюбленного Думмупи, она во что бы то ни стало хочет вернуть его на землю.

" -- Он в Преисподней и ты должна сойти туда за ним", -- узнает она волю судеб.

И вот Истар "спускается в преисподнюю". Та, которая есть "сама жизнь", -- входит в пасть смерти, сочетается со смертью; до известной степени, по природе своей, -- она супружится со смертью, ибо ничего другого, кроме супружества, не содержится в ее понятии и существе. Какой ужас! что-то необыкновенное!! Но что же происходит на земле? Обратное картине, нарисованной Лабулэ в "Трех лимонах"! Боги, принудившие Истар "сойти в Преисподнюю", сами пугаются последствий своего решения: земля и все на земле теряет силу, инстинкт, умение, в конце концов -- тайну рождения; и это в картинном мифе проведено по царствам животному и растительному. Невольно вспоминается и восклицание мемфисских жрецов, когда стены храма Сераписа дрожали от ударов римских таранов:

" -- Если храм Сераписа разрушится -- Вселенная рухнет".

Грубые римляне, не понимая аллегории, продолжали разрушать; и разрушили вещественный храм Сераписа. Но ведь богу этому поклялись через храм и в храме!? Разрушен ли был и даже доступен ли для таранов самый бог? Около стен храма пальмы качали свои ветки. Каждая клеточка в стволе пальмы, в листе пальмы, а более всего -- в цветке пальмы, в ее тычинке и пестике -- "есть храм Невидимого и Неуничтожимого". Разрушьте, однако, клеточку, "сошлите Истар в преисподнюю", отнимите -- и притом метафизически, вечно -- у природы уменье из сахара и клея ткать эту клеточку, инстинкт ее ткать, тайну ткать ее. И вот, как жрецы сказали, -- "Вселенная не устоит"!

"Клеточка"-то и есть "храм Бога живого"! -- А каменный храм есть лишь ее увеличенное в объеме подражание. Отсюда, на что не обратили внимания ученые, первые на земле храмы, да и до сих пор существо храма, -- есть собственно соединение клетей, клеток; есть организм клеток, с частями главными, "святейшими", и -- второстепенными, менее святыми. Но мы несколько отклоняемся в сторону, хотя и очень интересную сторону.

Сказки Лабулэ исполнены глубокомыслия и остроумия, а их острота и жгучесть уничтожают единственное неприятное качество, присущее или возможное в сказках; деланную наивность или излишнюю слащавость. Такими недостатками, между прочим, страдают многие сказки Андерсена.

1900 г.

Впервые опубликовано: Новый журнал иностранной литературы. 1900. No 7. С. 92--94, под названием "Первый полный перевод сказок Лабулэ".