Салиас Евгений Андреевич
Самокрутка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В старой Москве.

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ГРАФА
Е. А. САЛІАСА

Томъ IV.

НАЙДЕНЫШЪ -- САМОКРУТКА

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.
Типо-Лит. Д. А. Бончъ-Бруевича, Мясницкая, Козловскій пер., домъ Прянишникова.
1894.

http://az.lib.ru

САМОКРУТКА.
(ВЪ СТАРОЙ МОСКВѢ).

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВѢСТЬ
ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

І.

   Первопрестольная, бѣлокаменная, златоглавая матушка Москва необычно волновалась и гудѣла празднично изъ края въ край. Въ зубчатыхъ, высокихъ стѣнахъ ея древняго Кремля, вокругъ соборовъ и монастырей и по всѣмъ площадямъ города вокругъ "сорока-сороковъ" храмовъ Божьихъ, на всѣхъ улицахъ и кривыхъ переулкахъ, отъ Ивана Великаго надъ Москвой-рѣкой и до всѣхъ земляныхъ валовъ и заставъ -- былъ, какъ сказываетъ народъ,-- дымъ коромысломъ, пиръ горой!..
   Были первыя числа сентября мѣсяца, 1762 года. На дворѣ стояли теплые, ясные дни и солнце не палило, а какъ-то весело и ласково золотило улицы, переполненныя пестрыми толпами народа. Все густо и гульливо заливало улицы: и пѣшеходы, и всадники, и экипажи всѣхъ родовъ, отъ казенной брички приказнаго или курьера, отъ кареты небольшого барина или оберъ-офицера и до берлины или колымаги цугомъ, генерала и сановника. Пѣшеходы путались и переплетались, зѣваки стояли на углахъ площадей, экипажи, гремля или покачиваясь, двигались и спѣшили все болѣе въ одну сторону, къ Тверскому Яму, чрезъ ту заставу, въ которую выѣзжаютъ на Петербургскую дорогу, или пріѣзжаютъ, какъ питерскіе, такъ и заморскіе гости.
   Не простой, заурядный, воскресный день или праздникъ заставилъ всю Москву подняться на ноги и зашевелиться какъ муравейникъ.
   Въ стѣнахъ Бѣлокаменной ожидалось со дня на день событіе и торжество, какого не видано было уже ровно двадцать лѣтъ. Не одни москвичи наполняли улицы пестрой, разряженной и веселой толпой. Въ городѣ за послѣдніе дни собралась и съѣхалась отовсюду куча всякаго народу и всякій день прибавлялись гости со всей Имперіи. И дворянство, и чиновничество, и высшее духовенство, и военный людъ... Виднѣлись теперь чуть не на каждомъ углу сановники и вельможи безъ числа, въ своихъ дивныхъ, привезенныхъ изъ Питера каретахъ, желтыхъ и голубыхъ, съ золотыми гербами, запряженныхъ шестерикомъ и восьмерикомъ цугомъ, съ разряженными кучерами на козлахъ, съ форейторами на выносъ, съ скороходами и гайдуками на запяткахъ. Помимо того, повсюду сіяли и блестѣли разнообразные мундиры, какихъ Москва давно или совсѣмъ не видала. Чуть не полъ-гвардіи явилось тоже изъ Петербурга.
   Все поднялось на ноги и ликовало въ ожиданіи ряда празднествъ въ городѣ. Помимо многочисленнаго придворнаго штата, явившагося изъ Петербурга, нѣсколько сотенъ дворянскихъ семействъ собралось тоже въ Москву со всѣхъ краевъ и концовъ Россіи. Всякая семья явилась съ чадами и домочадцами, съ дворней и скарбомъ. Большая часть пріѣзжихъ разсѣялась въ домахъ родственниковъ, друзей и близкихъ. Въ иныхъ барскихъ хоромахъ, гдѣ уже съ десятокъ лѣтъ царила тишина и замѣчалось малолюдство, теперь по вечерамъ домъ горѣлъ огнями, гудѣлъ голосами. Будто отъ зари до зари шелъ пиръ горой. Иные родственники, явившись въ пяти экипажахъ, съ прибавкой десяти подводъ для холоповъ и поклажи, оравой вваливались во дворъ пріютившаго ихъ къ себѣ дяди, дѣда, братца, тетушки. И послѣ долгой разлуки, да еще ради свиданія при такой особой, праздничной обстановкѣ, когда весь городъ собирался ликовать -- встрѣчи происходили еще веселѣе. Будто на свадьбы съѣзжались всѣ и во всякомъ домѣ были женихъ или невѣста.
   Теперь на каждыхъ двухъ, трехъ москвичей, казалось, приходится непремѣнно по одному гостю -- столько вдругъ наѣхало народу въ Бѣлокаменную. И конечно, не изъ одного Петербурга, а изъ всѣхъ намѣстничествъ и областей обширнаго отечества.
   Причина на это была особая.
   Государыня Екатерина Алексѣевна, вступивъ два мѣсяца тому назадъ на престолъ, въ Петровъ день, тотчасъ объявила на сентябрь священное вѣнчаніе на царство въ древней столицѣ и тотчасъ же начались приготовленія къ торжеству и всѣмъ празднествамъ коронаціи.
   Въ эти дни, государыня, послѣ быстраго пути черезъ Новгородъ и Тверь -- явилась уже съ многочисленной, блестящей свитой и остановилась близъ Москвы, въ селѣ Петровскомъ, фельдмаршала графа Разумовскаго, въ ожиданіи торжественнаго въѣзда въ Первопрестольную.
   У самыхъ Тверскихъ воротъ, гдѣ толкалось и шумѣла наиболѣе народа, гдѣ постоянно проѣзжали кареты по направленію къ селу Петровскому и обратно, въ кучѣ простыхъ зѣвакъ, стоялъ измайловскій сержантъ и равнодушно хотя отчасти сумрачно, оглядывалъ толпу.
   Это былъ высокій и красивый молодой человѣкъ, лѣтъ 23-хъ, и если бы не военная служба и не обычай дворянскій тщательно бриться, то конечно у него была бы уже теперь изрядная черная борода и усы. Плохо выбритое лица лучше всего доказывало теперь его возрастъ и возмужалость. Народъ, двигавшійся кругомъ него, мало привыкшій къ его мундиру, почтительно и осторожно обходилъ его, нѣкоторые мужики даже ломали шапку, и сержантъ безсознательно кивалъ головой или произносилъ небрежно: здорово! здорово!
   Ему однако отчасти надоѣло, что всякій изъ прохожихъ оглядывалъ его, а иногда бабы или мальчишки останавливались предъ нимъ, составляя по неволѣ кучи, и добродушно глазѣли на его довольно простой мундиръ, никогда никого конечно, не интересовавшій въ Питерѣ.
   Сержантъ внимательно оглядывалъ всѣ кареты, которыя проѣзжали мимо него, а равно и сидящихъ въ нихъ, какъ еслибъ онъ за этимъ собственно и стоялъ на углу улицы.
   -- Борщевъ? раздалось вдругъ около него.
   Сержантъ обернулся и увидѣлъ молодого человѣка въ простомъ нѣмецкомъ платьѣ, который тянулся къ нему чрезъ толпу.
   "А? Деревня... Тоже изъ поры выползла на коронацію!" подумалъ онъ.
   -- Здорово, когда пожаловалъ въ Москву? продолжалъ статскій, обнимаясь и цѣлуясь съ сержантомъ.
   -- Вчера только. А полкъ уже съ недѣлю, коли не больше, отозвался сержантъ. Только меня задержали. А ты когда? Братъ твой давно здѣсь. Я чай ужь сегодня видѣлся съ нимъ...
   -- Нѣтъ еще... Никакъ не найду... Вотъ спасибо тебя встрѣтилъ. Вотъ я третій день въ Москвѣ -- справляюсь объ немъ чрезъ родню московскую, да никто навѣрно не знаетъ. Кто посылалъ на Воронцово поле, кто къ Земляному валу. День побѣгалъ и бросилъ. Ты скажешь?
   -- Вѣстимо. Я съ нимъ стою. На Плющихѣ, домъ дьячка Власова, не то Соврасова, не то Савелова. Не упомню. Да это и не нужно. Зеленый большой домъ... А за воротами вѣкъ торчатъ наши деньщики. Ты спроси объ Гурьевыхъ. Мы всѣ вмѣстѣ. Да насъ меньше знаютъ. А Сеньку Гурьева вся Москва знаетъ.
   -- Ну спасибо. А то бы еще недѣлю проискалъ. Москва не Петербургъ. У васъ всего три улицы да десятокъ домовъ... А тутъ гляди -- чуть не цѣлое государство.
   -- Ну ужь и три... Небось и у насъ городъ. Да почище этой деревенщины Москвы, отозвался насмѣшливо сержантъ. Да и народъ чуденъ. Глядитъ вотъ, на насъ, гвардейцевъ, якобы на какую заморскую птицу. Такъ всего и вылижетъ глазами. Ишь вѣдь таращутся. И онъ прибавилъ, обращаясь къ ближайшей бабѣ: Смотри, сглазишь!
   Вновь подошедшій, въ нѣмецкомъ платьѣ, человѣкъ лѣтъ 30-ти, былъ дворянинъ Хрущевъ, извѣстный когда-то въ Петербургѣ своими прибаутками и страстью къ тремъ вещамъ: къ вину, къ картамъ и къ крѣпкимъ шуткамъ, за которыя ему не разъ доставалось. Онъ и теперь съострилъ довольно грубовато на счетъ мундира сержанта, какъ бы оправдывая любопытство зѣвакъ московскихъ.
   Борщеву острое слово не понравилось, тѣмъ болѣе, что двое мѣщанъ прохожихъ слышали и разсмѣялись на шутку барина.
   -- А ты все по старому соришь языкомъ! На мнѣ одежда, а на тебѣ что?... рухлядь... Не то ты дворянинъ, не то -- купецъ изъ Данцига, съ устрицами или апельсинами.... Я помру -- эдакого не надѣну...
   -- Отчего?.. Чѣмъ не одежа? Грѣшное тѣло кроетъ, добродушно отвѣтилъ Хрущевъ, оглядывая себя. За то, голубчикъ, нашъ братъ ни отъ кого не зависить. Вольная птица!
   -- Вамъ и кличка: рябчики. Лучше говори, стало быть -- дикая птица.
   -- Дикая?.. Что-жь, не наша вина. Было прежде хорошее дворянское платье, боярское, сказываютъ дѣды. Петръ Алексѣевичъ спортняжилъ вотъ новое. Да еще при нашихъ зимахъ да морозахъ рожи всѣ повелѣлъ оголить.
   -- Я бы ни за что къ статскимъ дѣламъ не пошелъ! Срамота! Ты кажись самъ пожелалъ такъ? отозвался сержантъ.
   -- Да. Кабы вышелъ тогда указъ о вольности дворянской, такъ я бы вовсе ушелъ, да взялъ бы абшидъ. А тогда одно спасенье было отъ военщины,-- къ статскимъ дѣламъ пристроиться.
   -- Ты какъ именуешься то, по вашему, по приказному? насмѣшливо спросилъ сержантъ.
   -- Коллежскій ассесоръ.
   -- Ассессоръ?.. Коллежскій? Вѣдь это же совсѣмъ не понятно. Ничего не сказываетъ. Будто зря болтаешь языкомъ! разсмѣялся Борщевъ.
  

II.

   Молодые люди, перекинувшись еще нѣсколькими шутками, вмѣстѣ направились въ городъ. Хрущевъ, бывшій гвардеецъ, сталъ разспрашивать о братѣ своемъ, котораго давно не видалъ и который былъ уже поручикомъ измайловскаго полка. Понемногу бесѣда ихъ перешла на другой предметъ, на новости дня. Борщевъ, какъ петербургскій гвардеецъ, могъ многое, для него даже не интересное и старое, передать помѣщику, пріѣхавшему изъ подмосковной вотчины, т.-е. объ царицѣ, о коронаціи, о новыхъ наградахъ и милостяхъ, о придворныхъ толкахъ.
   Они двинулись тихонько по Тверской, но потомъ, чтобы уйти отъ толпы и толкотни, повернули въ переулокъ, потому что разговоръ снова перемѣнился и они заговорили уже вполголоса.
   -- Мы, измайловцы, первые примѣръ подали, какъ вышли къ ней съ хлѣбомъ и солью! говорилъ Борщевъ. Орудовали всѣ поровну и всѣ могли подъ экзекуцію попасть. Ну, а теперь изъ нашихъ одинъ Ласунскій пуще всѣхъ въ милости и будетъ награжденъ не въ примѣръ прочимъ. Возгордился тоже не въ мѣру, изъ-за дружбы тѣхъ двухъ братьевъ, Гришки да Алехи. Ну -- Орловыхъ...
   -- А что-жь тѣ... Орловы?
   -- Какъ что? Тѣ вѣдь коноводами сочлись! А враки! Говорю: всѣ равно старались. И мы, и семеновцы, и преображенцы... А теперь два ероя вишь только и есть, двое братьевъ Орловыхъ...
   Потихоньку и незамѣтно дошли собесѣдники до Никитской улицы. Здѣсь передъ ними вдругъ, съ большого барскаго двора, выѣхала на средину улицы, стуча и покачиваясь на высокихъ рессорахъ, изящная голубая карета. Замѣчательный цугъ въ восемь лошадей, вороной масти, въ красивой блестящей сбруѣ, а сзади на запяткахъ два рослые скорохода, въ придворныхъ раззолоченыхъ кафтанахъ -- были принадлежностью только вельможъ. Карета быстро пронеслась мимо и въ ней мелькнула фигура очень молодого офицера.
   -- Вотъ! Легокъ на поминѣ! Будто на смѣхъ изъ земли выросъ! досадливо воскликнулъ Борщевъ, останавливаясь и указывая пріятелю пальцемъ на проѣхавшую карету. Скажи на милость! Какой сановникъ! Цугомъ въ восемь коней.
   -- Кто такой? спросилъ Хрущевъ.
   -- А онъ самъ. Нынѣ вельможа! разсмѣялся даже съ оттѣнкомъ злобы Борщевъ. Изъ грязи, да въ князи! Самъ онъ! Гришка Орловъ!
   -- Вонъ какъ поѣхалъ! удивленно пробормоталъ Хрущевъ, Да вѣрно-ли? можетъ тебѣ почудилось... со зла! Все его поминалъ дорогой.
   -- Я его за сто верстъ узнаю...
   -- Я думаю, братецъ, ты маху далъ со зла. Повѣрь, что это Разумовскій! настаивалъ Хрущевъ.
   Въ воротахъ, изъ которыхъ только что выѣхала карета, показалось двое дворовыхъ людей. Борщевъ спросилъ ихъ, чья карета, и получилъ въ отвѣтъ:
   -- Господина Орлова. Къ братцу пріѣзжали въ гости. Это вотъ ихъ родителя покойнаго домъ будетъ.
   Молча снова двинулись молодые люди и, отойдя нѣсколько шаговъ, заговорили.
   -- Важно! сказалъ Хрущевъ. Вонъ у васъ въ Питерѣ какое бываетъ...
   -- Да, братецъ... Вотъ они дѣла какія. Фортуна! Все на свѣтѣ Фортуна!.. сказалъ вдругъ Борщевъ.
   -- Это что такое? Новое слово! При мнѣ еще не сказывалось... Еще на кораблѣ привезено не было. Что оно значитъ?
   -- Фортуна-то... А чортъ ее знаетъ... Такъ стали сказывать.. Нынѣ все новыя слова слышишь. Не успѣешь учить... Да. Фортуна, т. е. кому счастье, а кому -- шишъ, во всю жизнь и до скончанія вѣка...
   -- Аминь! прибавилъ Хрущевъ смѣясь.
   -- Да, аминь... намъ. А ему съ братьями и "аминя" этого не будетъ. Пойдетъ дождить теперь всякое безъ конца. И чины, и ордена, и вотчины, и дома, и сервизы разные... Два мѣсяца тому съ половиной этотъ самый вельможа скороспѣлый занялъ у насъ въ полку, у капитана Горбова, полсотни рублей... Не съ чѣмъ было за карты сѣсть. Долженъ былъ во всѣхъ лавочкахъ да трактирахъ. Не было ему другого званья, какъ Гришка -- Вѣдмедь. А теперь, поди, у него червонцами всѣ карманы... Куда карманы! Всѣ комоды, поди, червонцами набиты биткомъ. Тьфу! Видѣть не могу!
   -- И чего это ты такъ раскипятился! удивленно наконецъ спросилъ Хрущевъ. Ну подивися, а злиться то чего же?
   -- Какъ же не злиться-то!
   -- Завидки берутъ! Стыдно-ста, сержантъ.
   -- Не завидки, братецъ... А справедливость нужна. Награждай заслуги отечеству. Возвышай достойныхъ за ихъ дѣла. А это что? Вчера на дохлой парѣ, а нынче цугомъ изъ восьми коней! Вчера былъ поручикъ и цалмейстеръ, а нынче вельможа!
   -- Нѣтъ, братецъ, прости прямое слово: у тебя поповы завидущіе глаза!
   -- Ахъ ты деревня! воскликнулъ сержантъ. Да нешто я одинъ! Вѣдь мы его теперь, этого остолопа, какъ чорта взлюбили. Ему даже головы не сносить. Вотъ что я тебѣ скажу. Ей Богу! Три, четыре мѣсяца тому будетъ, онъ лебезилъ, подлый, какъ бѣсъ передъ заутреней съ нами разсыпался. А теперь рукой не достанешь. Ну, просто вельможа. Да и будетъ скоро...
   -- Да. Годиковъ черезъ десятокъ, вѣстимо въ генералы...
   -- Черезъ десятокъ... Эвося! Это такъ-то бывало -- при царѣ Алексѣѣ, либо при Петрѣ... А при царицахъ не такъ, братецъ. Разумовскій, сказываютъ, какъ въ одинъ годъ шаркнулъ?
   -- Да, это вѣрно!... Изъ пѣвчихъ -- въ фельдмаршалы!-- Дистанція!
   -- Ну, и этотъ, гляди, въ коронацію гетманомъ либо графомъ будетъ, сердился Борщевъ.
   -- Ну вотъ тоже! Хватилъ! Графомъ!?
   .-- Вѣрно я тебѣ говорю. Объ этомъ ужь и слухъ есть. Всѣ Орловы -- графы будутъ.
   -- Графъ... да Орловъ... Оно вмѣстѣ какъ-то нескладно сдается, замѣтилъ Хрущевъ.
   -- Будетъ складно, какъ прикажутъ такъ именовать.
   -- Чтожь! Первый-то графъ тоже не графомъ родился! А то вѣдь эдакъ и Евѣ бы слѣдовало ужь графиней именоваться, разсудилъ глубокомысленно Хрущевъ.
   Молодые люди замолчали. Досада сержанта прошла. Онъ очевидно думалъ уже о другомъ о чемъ-то, не веселомъ, ибо лицо его стало добродушно, но слегка печально. Хрущевъ раздумывалъ о слышанномъ.
   -- Головы ему отъ васъ не сносить, говоришь, произнесъ онъ наконецъ. Какой вы, гвардейцы, народъ. Баловники. Вольница. Тутъ вотъ за услуги царица коней подарила... Отличаетъ милостями. И ужь, вѣдомое дѣло, не зря. Что ты тамъ ни толкуй -- не повѣрю. А поглядѣли бы вы, что у насъ въ глуши, въ иномъ какомъ намѣстничествѣ, воевода какой, а то и просто судья, либо приказный какой... Что они говорятъ! Поѣдомъ ѣдятъ -- и вотчины, и помѣщиковъ. Этотъ по винѣ монарха высоко взлетѣлъ и никого не обижаетъ! А тотъ вѣдь тля, мразь, иной вольно-отпущенникъ, вчера самъ былъ холопомъ у барина. А нынѣ нашему брату дворянину кричитъ: "Я тебя въ бараній рогъ согну!" У насъ въ губернской канцеляріи, регистраторъ, мѣсяцъ съ тому будетъ, приводилъ мѣщанъ къ присягѣ по случаю восшествія на престолъ и якобы налогъ въ казну -- бралъ по гривнѣ со всякаго присягавшаго... Я, дворянинъ и тоже бывшій гвардеецъ, а не прохвостъ какой, сунулся было ему перечить, сказалъ, что это незаконный поборъ съ темныхъ людей. Такъ меня по его жалобѣ воевода призывалъ, да объявилъ мнѣ, что яко смутителя народнаго по этапу пошлетъ въ Петербургъ. Ну я и замолчалъ!...
   -- Напрасно, по суду бы очистили! замѣтилъ Борщевъ.
   -- Да, очистили бы чрезъ десять лѣтъ, какъ ужь верстъ тысячу отмахалъ бы по этапу съ ворами да душегубами... Нѣтъ, братецъ, поживи-ко вотъ въ нашей глуши, въ деревнѣ... А что -- Орловъ! Никому отъ него разоренія нѣтъ, даже и обиды нѣтъ. Завидки васъ взяли! Больше ничего!
   -- Да мнѣ-то... чортъ съ нимъ! добродушно отозвался Борщевъ. Я въ генералы или сановники не лѣзу. У меня этой корысти нѣтъ. Выйду въ офицеры послѣ коронаціи -- я самъ абшидъ возьму.
   -- Что такъ? А самъ меня рябчикомъ обозвалъ?
   -- Къ статскимъ дѣламъ не пойду. Мундиръ останется...
   -- Что-жь дѣлать будешь. Въ вотчину поѣдешь.
   -- Женюся или... Да прямо скажу: женюся или покончу съ собой!
   -- Вона какъ! воскликнулъ Хрущевъ.
   -- Услышишь -- повѣришь. Вспомнишь, что правду сказывалъ... Ну, прости, мнѣ пора, тутъ недалече по одному дѣлу...
   -- Прощай. Ввечеру свидимся. Я прямо къ брату на Плющиху...
   Молодые люди простились. Борщевъ прибавилъ грустно:
   -- Вотъ что, другъ. Ты тамъ у Гурьевыхъ не сказывай про то, что слышалъ сейчасъ отъ меня.
   -- Про Орлова-то? Зачѣмъ! Я не болтливъ.
   -- Кой чортъ, про Орлова! Они тамъ съ твоимъ братомъ и не то тебѣ наскажутъ. Всю вселенную разнесутъ по клочкамъ! улыбнулся Борщевъ. А ты про мое-то помолчи, что я собираюсь дѣлать... Это у меня впервой такъ съ языка сорвалось! Коли женюсь -- самъ скажу. Коли убьюсь -- услышутъ послѣ...
  

III.

   На углу Маросейки и Лубянки, въ глубинѣ большого двора, стояли двухъ-этажныя палаты всѣмъ извѣстнаго въ Москвѣ большого барина и хлѣбосола князя Лубянскаго. Домъ этотъ, низкій и длинный, съ простыми стѣнами, безъ всякихъ украшеній, плохо выкрашенный, мѣстами съ обвалившейся штукатуркой, гдѣ пестрѣли красные кирпичи, съ тусклыми стеклами въ окнахъ -- угрюмо выглядывалъ изъ глубины двора. Видно было, что владѣлецъ -- бояринъ и князь, мало заботился объ внѣшности своего жилища. Чужому человѣку можно было даже подумать, что бояринъ или скупецъ, или же поразстроилъ свои дѣла кутежемъ или картами... Но всякій москвичъ зналъ хорошо, что угрюмый и запущенный видъ этого дома ничего худого не доказываетъ.
   Всѣ знали давно князя Лубянскаго, знали, какая у него большая казна, сколько вотчинъ, жалованныхъ его отцу еще Петромъ I, и знали всѣ, что состояніе князя въ полнѣйшемъ порядкѣ. Князь былъ одинъ изъ первыхъ богачей Москвы.
   Всѣ знали и отвѣтъ князя, когда понукали подновлять палаты, выбѣлить или "отмалевать стѣны подъ глазурь", или выкрасить крышу.
   -- Чего я буду украшать... Мой домъ, что я самъ, въ какое платье ни наряди -- ни хуже, ни лучше не будетъ. Человѣкъ душою блеститъ, а домъ -- горницами опрятными, да хлѣбомъ-солью.
   Домъ князя былъ выстроенъ еще во время правленія царевны Софьи Алексѣевны, его отцемъ, княземъ Алексѣемъ Михайловичемъ Лубянскимъ.
   Князь увѣрялъ теперь, что отъ его дома и по его имени вся площадь ближайшая прозвалась Лубянкою, но это было не совсѣмъ вѣрно, или на половину вѣрно.
   Родъ князей Лубянскихъ литовскаго происхожденія, неизвѣстно какъ появился въ Московскомъ государствѣ и поступилъ на службу къ царямъ, но зато и площадь у Китай-города звалась Лубянскою тоже испоконъ вѣку. Конечно могло быть, что когда-нибудь, за двѣсти лѣтъ предъ тѣмъ, литовскіе выходцы дали площади свое имя, но на это доказательствъ не было. Вѣроятнѣе, что площадь была сначала "лубяная", а потомъ стала Лубянскою. Что касается до совпаденія того обстоятельства, что домъ князя помѣщался на углу одноименной площади, то покойный князь Алексѣй Михайловичъ умышленно купилъ когда-то тутъ мѣсто и выстроилъ этотъ домъ.
   Его сынъ, нынѣшній владѣлецъ, родился въ этомъ самомъ домѣ въ началѣ столѣтія, въ 1701 году, когда домъ, начатый стройкой уже давно, окончательно принялъ свой теперешній видъ, т. е. когда правое его крыло было покрыто крышей, и дворня перешла туда на житье изъ наемнаго помѣщенія.
   Поэтому князь говорилъ, что онъ -- ровесникъ дому своему, по этой же причинѣ особенно нѣжно относился къ своему жилищу, звалъ его то "пріятелемъ", то "братцемъ". Украшать же и ухаживать за домомъ, подновлять его почаще не хотѣлъ изъ какого-то простого упрямства.
   -- Вѣдь не стѣны валятся! А глина, да краска стѣнамъ не нужна. Что дѣлать? Вонъ у меня все новыя дырки дѣлаются, показывалъ онъ на свои морщины. Этого изъяну и совсѣмъ не поправить. Ну, а каковъ я становлюсь, пускай таковъ и домъ мой будетъ. А то у меня старика на него зависть разгорится, какъ онъ вдругъ моложе меня будетъ выглядывать.
   Въ этомъ была дѣйствительно единственная причина того, что домъ не подновлялся. И въ малой прихоти сказывался и вырисовывался весь характеръ князя. Многое, что его друзья или дальніе родственники считали упрямствомъ или прихотью, имѣло однако всегда основаніе. Часто приходилось князю дѣлать что-нибудь, или наоборотъ отказывать въ чемъ-нибудь, не соглашаться,-- безъ всякой видимой разумной причины. Но это было такъ для постороннихъ. Самъ князь отлично зналъ, почему и на какомъ основаніи онъ что-либо дѣлаетъ. Когда онъ объяснялся, выходило дѣло хоть и чудно, но понятно и просто. Когда князь таилъ причину, всѣ говорили:
   -- Упрямица извѣстная... Что съ него взять.
   Князь былъ крестникомъ сына знаменитаго боярина Матвѣева, погибшаго отъ рукъ возмутившихся стрѣльцовъ. Отецъ князя и бояринъ были большіе друзья, и даже князь Алексѣй Михайловичъ чуть-чуть тоже не погибъ отъ этого. При убійствѣ боярина Матвѣева, онъ сталъ на улицѣ громко и смѣло выговаривать бунтовщикамъ-стрѣльцамъ, обзывая ихъ лиходѣями и дьяволовымъ сѣменемъ за всѣ ихъ преступленія.
   -- Плаха и топоръ по васъ плачутъ давно! Дождетесь и вы суда и расправы! предсказалъ имъ князь.
   Родившійся впослѣдствіи сынъ названъ былъ Артамономъ, въ честь убіеннаго боярина-друга. А отцемъ крестнымъ былъ сынъ мученика, Андрей Артамоновичъ Матвѣевъ, любимецъ великаго императора.
   Эта дружба съ семьей убіеннаго боярина не мало содѣйствовала возвышенію отца князя и милостямъ государя къ нему. Государь любилъ, конечно, семью Матвѣевыхъ, черезъ которыхъ стала царицей его мать, любилъ часто говорить о погибшемъ въ смутѣ бояринѣ. Бывая въ Москвѣ, государь всегда заѣзжалъ на могилу мученика, служить панихиду по "убіенномъ бояринѣ Артамонѣ", а затѣмъ ѣхалъ кушать сосѣдству, въ домъ къ его первому другу, князю Алексѣю Михайловичу Лубянскому.
   При этомъ, когда мальчикъ, сынъ князя, былъ уже побольше, государь требовалъ, чтобы привели и за столомъ посадили и Артамошку, т. е. нынѣшняго владѣльца палатъ.
   Князь помнилъ хорошо свои разговоры съ государемъ, его шутки, или серьезные совѣты.
   -- Учись, Артамонъ. Будешь такой же умный, какъ твой теска. Вотъ твой крестный отецъ гляди какой молодецъ, а все оттого, что учился.
   Однако князь, помнившій хорошо царя и его совѣты,-- учился туго и теперь былъ только слегка грамотенъ. Умѣлъ безъ запинки прочесть по-русски и по-славянски, да умѣлъ письмо написать.
   Хоть и хлопоталъ сначала его отецъ объ ученьи своего Артамона, даже чуть было не собралъ его за границу ѣхать учиться съ другими сверстниками, но вдругъ неожиданно умеръ, когда сыну было только 18 лѣтъ отъ роду.
   Князь Артамонъ, еще прежде потерявшій мать и замужнюю сестру, по смерти отца остался совсѣмъ одинокъ. Тогда то вотъ онъ и началъ любить свой домъ и называть его "братцемъ". Ближе и дороже этого дома никого и ничего у князя не было. Дальнихъ родственниковъ, конечно, набиралось много,-- но князь относился къ нимъ добродушно, привѣтливо, но близко не сходился ни съ однимъ. Семья покойной сестры жила безвыѣздно въ деревнѣ.
   Вся жизнь князя Артамона Алексѣевича, отъ смерти отца, заставшей его юношей, и до теперешнихъ 60-ти лѣтъ, прошла, буднично, однообразно, изо-дня въ день.
   Ни разу не выѣхалъ князь изъ Москвы, за исключеніемъ, одной своей подмосковной вотчины, гдѣ проводилъ изрѣдка лѣто и осень. Ни разу князь не пожелалъ даже съѣздить въ. Петербургъ. Всѣ удивлялись чудачеству, какъ не возьметъ богача любопытство повидать новорожденный городъ, который какъ грибъ выросъ и быстро украсился не хуже древней Москвы. Какъ не пожелать -- и себя тамъ показать.
   Теперь князь былъ вдовъ уже давно и во всемъ большомъ домѣ, помимо его самого, было теперь только одно близкое и дорогое ему существо,-- 20-ти-лѣтняя дочь Анна.
   Князь почти до сорока лѣтъ прожилъ, не рѣшившись ни разу сочетаться законнымъ бракомъ. Много разъ и многія дѣвушки разныхъ дворянскихъ семей нравились ему, иногда и очень сильно. Всякая семья и всякая дѣвушка во всей Москвѣ сочла бы себя счастливой назвать князя женихомъ и породниться. Это еще болѣе облегчало, казалось, возможность жениться, но въ дѣйствительности было наоборотъ. При характерѣ князя -- это обстоятельство именно и было помѣхой.
   Чѣмъ болѣе ухаживали родители за княземъ, тѣмъ менѣе онъ считалъ возможнымъ жениться на ихъ дочери, убѣжденный, что его ловятъ за титулъ и состоянье.
   "Не я ей нуженъ!" думалъ онъ и сторонился.
   И такъ дожилъ онъ почти до сорока лѣтъ. Зато женился вдругъ, совершенно неожиданно, къ удивленію, какъ своему, такъ и всѣхъ знакомыхъ.
  

IV.

   Въ годъ смерти императрицы Анны Іоанновны пріѣхала въ Москву и поселилась небогатая женщина съ красавицей дочерью, происхожденьемъ съ Юга. Это была вдова именитаго, какъ говорили, владѣтеля Гирея, изъ Крыма, которая пріѣхала въ Москву хлопотать по своему дѣлу и просить защиты у русскаго правительства противъ хана Крымскаго, отнявшаго у нея всѣ земли, пограничныя съ русскими владѣньями. Вдова стала именовать себя "княгиней" Гиреевой, носила оригинальный, красивый и еще невиданный москвичами костюмъ и, конечно, сначала ни слова не знала по русски, но потомъ вскорѣ научилась очень изрядно объясняться. Съ ней пріѣхалъ десятокъ такой же дворни -- татаръ и татарокъ. Вдову-княгиню приняли въ московскіе дома, какъ всегда всѣхъ, гостепріимно и радушно, всюду звали, угощали, обѣщали помощь и покровительство въ ея дѣлѣ, но пока только забавлялись ея русскимъ языкомъ, ея свитой, ея одеждой: чардой, шальварами, бешметомъ и феской...
   Скоро шутники прозвали ее "бешметная княгиня", но всѣ любили. Болѣе же всего москвичи ухаживали за дочерью княгини, которая была замѣчательной красоты и казалась еще краше въ своемъ костюмѣ, въ ожерельяхъ изъ монетъ и въ пунцовой фескѣ, расшитой золотомъ и драгоцѣнными каменьями, несмотря на скудныя средства матери. Красавица-дочь -- "крымская княжна", какъ прозвали ее,-- съ ума свела всю московскую молодежь, а въ томъ, числѣ и пуще всѣхъ -- сорокалѣтняго холостяка князя Лубянскаго.
   Сначало мудрено было всѣмъ молодымъ людямъ знакомиться и бесѣдовать съ красавицей, но не прошло четырехъ мѣсяцевъ, какъ княжна, по имени Атыдже, отлично выучилась по-русски и совсѣмъ сжилась съ новыми друзьми и новыми нравами. Свой обычай, священный на родинѣ, носить чадру и вѣкъ скрывать лицо свое -- обѣ, и мать, и дочь, тотчасъ бросили. Красивой Атыжде было не болѣе 16 лѣтъ, но казалась она старше. Замѣчательные черные глаза, длинные, волнистые, черные, какъ уголь волосы, расплетенные на пятьдесятъ мельчайшихъ косъ, вѣчно разсыпанныхъ по бархатному бешмету, на спинѣ и на плечахъ, бp