Салиас Евгений Андреевич
Найденыш

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Продолжение романа "Пугачевцы".)

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ГРАФА
Е. А. САЛІАСА

Томъ IV.

НАЙДЕНЫШЪ -- САМОКРУТКА

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.
Типо-Лит. Д. А. Бончъ-Бруевича, Мясницкая, Козловскій пер., домъ Прянишникова.
1894.

http://az.lib.ru

НАЙДЕНЫШЪ.
(Продолженіе романа "Пугачевцы".)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Lebt man denn -- wenn andre leben!
Goethe.

I.

   Минуло почти уже два десятка лѣтъ, что Пугачевъ прошелъ по Руси. Разливанное море крови людской давно высохло. Многіе пугачи и пугачевцы перемерли; другіе давно зачахли въ каторгѣ и по тюрьмамъ; третьи, увернувшись отъ суда и расправы, таятъ про себя боязливо все, что надѣлали, все, что видѣли и знаютъ о себѣ и о другихъ. И остались теперь только повѣствованія да росказни про страшныя времена...
   Съ тѣхъ поръ новое народилось поколѣніе. Юноши и дѣвушки-невѣсты едва вѣрятъ разсказамъ родныхъ и мамушекъ и дядекъ про Емельяна, который хотѣлъ всю матушку Русь на топоръ посадить. И теперь давно рѣшено въ усадьбахъ господскихъ, что бунтъ Пугачевскій былъ великое упущеніе начальства.
   Но на деревнѣ, въ избахъ, не такъ толкуютъ православные о недалекомъ времячкѣ. Вѣдь кому было за двадцать лѣтъ, теперь всего-то сорокъ. Помнится все хорошо! Помнится это времячко, когда чуть-чуть не потрафилось дѣло такое, что "рай бы на землѣ былъ". "Приходилъ Петръ Ѳедорычъ съ тѣмъ, чтобъ ихъ совсѣмъ искоренить, да видно прогнѣвили Бога, не выгорѣло дѣло. Не съумѣли или не судьба! Да Господь милостивъ -- авось еще"...
   "Болтаютъ нынѣ, якобы то былъ казакъ Донской, и его на Москвѣ шельмовали и казнили; да то пустое, ихъ выдумка. Жди его и старъ и малъ! Онъ, батюшка всероссійскій, паки придетъ. Сказываютъ, на Москвѣ по небу крестъ ходилъ, чрезъ все то небо прошелъ. Ну, стало, скоро"...
   Тому назадъ ровно восемнадцать лѣтъ, осенью 1774 года, громадное зарево пожара въ Азгарѣ цѣлую ночь освѣщало весь уѣздъ и даже видно было съ кремлевскихъ стѣнъ города Казани.
   Князь Данило Хвалынскій, вернувшись въ усадьбу Азгара, всю переполненную трупами, нашелъ въ числѣ прочихъ и трупъ своего отца, князя Родивона, и отроковицу сестру при послѣднемъ издыханіи, которую сначала тоже приняли за мертвую. Въ великолѣпныхъ хоромахъ все было переполнено изувѣченными мертвецами, все обрызгано и полито сивухой и кровью. Одинъ живой человѣкъ оказался въ домѣ -- безумный Михалка.
   Князь, похоронивъ отца, вернувъ къ жизни, почти воскресивъ, сестру Серафиму, рѣшилъ уничтожить всякій слѣдъ дома, гдѣ произошло столько страшнаго. И богатыя хоромы, со всѣмъ добромъ, накопленнымъ въ двѣсти лѣтъ, за исключеніемъ семейныхъ портретовъ и нѣсколькихъ вещей, уцѣлѣвшихъ отъ разбоя, были подожжены рукой самого князя и сгорѣли до тла.
   Но тотъ, кто видѣлъ этотъ пожаръ, видѣлъ громадное пространство сплошь покрытое однѣми головнями, теперь вспоминалъ объ этомъ какъ о сновидѣніи. На мѣстѣ огромныхъ хоромъ стояли точь-въ-точь такія же хоромы, будто тѣ же самыя...
   Князь Данило хотѣлъ сначала уничтожить всякое воспоминаніе о прежнихъ временахъ. Онъ сгоряча хотѣлъ строить хоромы совершенно другія и на другомъ мѣстѣ. Но, выписавъ архитектора изъ Петербурга, вдругъ, по странному чувству, сталъ строить новыя хоромы точь-въ-точь такія же, каковы были прежнія. Домъ вышелъ до малѣйшихъ мелочей похожъ на прежній домъ, а затѣмъ даже мебель была заказана въ столицѣ или сдѣлана у себя, своими мастерами, совершенно схожая съ прежнею. Всѣ, отъ самаго князя Данилы Родивоныча и его сестры Серафимы до послѣдняго двороваго столяра и слесаря, помогали своими воспоминаніями и указаніями, чтобы создать вновь сожженныя хоромы князя Родивона и предковъ. Дѣло это было не легкое, къ тому же новыя хоромы все-таки вышли богаче и великолѣпнѣе старыхъ.
   Главный корпусъ дома остался внутри и по внѣшности тотъ же. Крыльцо, выходившее во дворъ, нѣсколько неуклюжее, съ большими ступенями, выстроенное около ста лѣтъ назадъ, было тоже возстановлено. Даже штукатурныя и лѣпныя украшенія по стѣнамъ дома были по памяти нарисованы Серафимой, и она сама наблюдала за работой, чтобы мастеровые не ошиблись, а также не выдумали бы чего новаго, различнаго съ прежнимъ. Одно только рѣшилъ князь измѣнить, а именно, какъ выражались, "рубашку дома". Во время Пугачевщины домъ былъ окрашенъ въ желтый цвѣтъ, теперь же его окрасили въ лиловато-сѣрый колеръ, какимъ онъ былъ всегда и какимъ его помнилъ князь еще въ дѣтствѣ. Но когда домъ былъ оконченъ, пришлось неожиданно отступить отъ первоначальнаго желанія князя, чтобы все было по старому, и по очень простой причинѣ. Обстановка князя Хвалынскаго была уже не та, что прежде, при его отцѣ и дядѣ. Тогда многочисленная дворня, сытая и одѣтая, помѣщалась чуть не хуже крестьянъ на селѣ. Всѣ жили по "семейникамъ" въ нижнемъ подвальномъ этажѣ и въ нѣкоторыхъ службахъ, надъ сараемъ, надъ кладовыми и даже въ одной приспособленной для жилья оранжереѣ, гдѣ разъ въ одну зиму погибли всѣ грунтовыя деревья. Каждая комната раздѣлялась досчатыми перегородками на нѣсколько маленькихъ конуръ, узкихъ и продолговатыхъ. Въ раздѣленіи комнаты руководились только однимъ условіемъ, чтобы каждый семейникъ имѣлъ свое окно. Только любимцы или черезчуръ многочисленныя семьи пользовались двумя окнами, то-есть получали конуру болѣе просторную. Въ такомъ помѣщеніи бывало тѣсно даже одинокимъ мужу съ женой; когда же прибавлялись дѣти или родня, отецъ, мать, сестра, то жить приходилось совсѣмъ "по звѣриному". Князь не захотѣлъ теперь имѣть такія помѣщенія для Азгарцевъ, которыя порицалъ одинъ изъ его сосѣдей, полу-Нѣмецъ и почти соперникъ по роскоши обстановки.
   Вдобавокъ у князя, прежде чѣмъ поспѣлъ новый домъ, уже успѣли появиться безъ числа новые обыватели, нахлѣбники всякаго рода и званія. И весь этотъ людъ, по выраженію старика дворецкаго Агаѳонова, "гости съ четырехъ вѣтровъ" были дворяне или полудворяне и иноземцы, которымъ требовались изъ приличія настоящія квартиры, такъ какъ многіе изъ нихъ были люди семейные и съ собственною прислугой. Всѣмъ этимъ пришельцамъ, которые стали рости какъ грибы когда пронесся слухъ, что именитый князь охотно оставляетъ у себя всякаго на хлѣба, было обѣщано помѣщеніе, когда домъ будетъ готовъ. Пока всѣ помѣщались гдѣ попало и даже у крестьянъ на селѣ, а самъ князь въ павильонѣ въ саду.
   Когда вѣрная копія стараго дома была окончена, то разумѣется нашлось много ненужныхъ парадныхъ комнатъ, гостиныхъ и диванныхъ и много такихъ, гдѣ жили прежде близкіе родственники и дѣти, ихъ пестуны, мамки, дядьки, кормилицы, гдѣ жилъ въ дѣтствѣ и самъ князь съ братомъ Иваномъ, а еще прежде незамужнія тетки со своею прислугой. Всѣ эти комнаты по главному фасаду, около гостиныхъ, не вдалекѣ отъ кабинета и опочивальни князя, разумѣется, нельзя было приличія ради отдать нахлѣбникамъ и приживальщикамъ. Близость помѣщенія въ нѣкоторой степени равняла бы ихъ съ княземъ. Такимъ образомъ пришлось прибавить къ дому два крыла, въ два этажа каждый. Такъ какъ пожаръ дома уничтожилъ ближайшую растительность, за исключеніемъ одного вѣкового громаднаго дуба, чудомъ уцѣлѣвшаго, то князь утѣшалъ себя мыслью, что флигеля займутъ пустое пространство. Въ этихъ пристройкахъ, выходившихъ дугообразно въ садъ, образуя вмѣстѣ съ домомъ какъ бы подкову, верхніе этажи были отданы дворянамъ и важнѣйшимъ иноземцамъ, а въ нижнихъ помѣстились люди вольные, не холопы, но и не благородные, а изъ таковыхъ состояла большая часть придворныхъ князя. Для дворовыхъ людей было выстроено отдѣльное зданіе, тянувшееся направо вдоль всего большого двора. Противъ него налѣво было такое же, гдѣ были сараи и конюшни. Экипажамъ и лошадямъ было еще просторнѣе, чѣмъ дворнѣ.
   Только послѣ двухлѣтнихъ усиленныхъ хлопотъ и огромныхъ затратъ князь Данило Родивонычъ поселился въ новыхъ хоромахъ, и глазамъ своимъ не вѣрилъ, что собственною рукой сжегъ обиталище своихъ предковъ, настолько новый домъ былъ вѣрною копіей прежняго. По крайней мѣрѣ теперь князь жилъ среди стѣнъ и среди обстановки, которая, за исключеніемъ портретовъ, не видала предсмертныхъ мукъ его отца и по этому полу не проливалась кровь его. Все, что было свидѣтелемъ страшной кончины отца, уничтожилъ пламень. И то же самое, точь-въ-точь, дорогое, но новое, иное, какъ бы по мановенію жезла волшебнаго, снова возстало изъ пепла!
   Черезъ два, три года жизнь въ этихъ хоромахъ и во всемъ Азгарѣ пошла снова какъ будто на тотъ же ладъ. Какъ будто не только домъ этотъ никогда не сгоралъ, но и Пугачевщины никогда не бывало. Все пошло и шло по старому, по бывалому. Глянешь на эти хоромы,-- да они никогда и не горѣли; глянешь на жизнь князя Данилы Родивоныча,-- да это тотъ же Родивонъ Зосимычъ, только помоложе, да посуровѣе. Тотъ былъ вдовъ, да и этотъ будто вдовъ. У того были сыновья, но въ отсутствіи, и предъ Пугачевщиной въ домѣ прыгала и рѣзвилась одна княжна Серафима. Теперь въ домѣ тоже одна княжна, такая же рѣзвая, такая же любимица всей дворни. Пойдешь на деревню, глянешь въ лицо православныхъ, переберешь одного, другого, третьяго, да и усомнишься... Да кто жь это бунтовалъ? Да кто жь это топоромъ крошилъ помѣщиковъ и дворянъ? Гдѣ жь они? Такихъ и лицъ нѣтъ! Или они всѣ въ Сибирь ушли? Нѣтъ не всѣ! Сказываютъ, вотъ, Карпушка кузнецъ, которому теперь лѣтъ шестьдесятъ, всему былъ заводчикъ, много дѣловъ натворилъ, самъ Пугачемъ былъ. Пять городовъ, какъ "енаралъ" какой, приступомъ взялъ! А глянешь ему въ лицо, посмотришь какъ онъ опять съ молотомъ надъ подковами для господскихъ коней орудуетъ въ кузницѣ, да какъ шапку ломитъ предъ управителемъ и какъ ласково улыбается... Пустое! Не можетъ того быть! Гдѣ этому Карпушкѣ было бунтовать! Все, чай, росказни...
  

II.

   Князь Данило Родивонычъ за эти восемнадцать лѣтъ мало измѣнился лицомъ. Тогда ему было за тридцать лѣтъ, теперь около пятидесяти. Былъ онъ и прежде суровъ, гнѣвенъ, не мягкосердъ, а теперь сталъ еще неприступнѣе.
   Вслѣдствіе огромнаго богатства и многихъ большихъ вотчинъ, вслѣдствіе его замкнутой жизни въ пышныхъ хоромахъ Азгара, его гордости и высокомѣрія, а отчасти вслѣдствіе громаднаго штата дворовыхъ и разнаго рода нахлѣбниковъ всѣхъ возрастовъ и состояній, князь Данило Хвалынскій назывался во всей округѣ "азгарскимъ царькомъ".
   Прежде, еще при жизни стараго князя, не очень любили старшаго князеньку Данилу, всѣ обожали младшаго, Ивана, и теперь будто привыкли къ новому князю и онъ всѣмъ "батюшка, отецъ родной"; можетъ быть и рады бы его не любить, да такъ боятся, что съ виду будто и любятъ. Теперь только старъ и малъ, кто помнитъ князя Родивона Зосимыча, вспоминаетъ его зачастую, и убіенный князь чтимъ теперь всѣмъ Азгаромъ, какъ святой.
   Этотъ князь, Родивонъ, былъ горячъ и вспыльчивъ, но дѣйствительно доброй души человѣкъ, правдивый и тепло-ласковый. Виноватый бывалъ у него иногда и шибко виноватъ, но невинный никогда виновенъ не бывалъ. Если же случалась иногда ошибка въ расправѣ, то князь замаливалъ свой грѣхъ по-своему. Начиналось съ вопроса безвинно-наказанному: "Ну, чѣмъ тебѣ отплатить? Проси, чего хочешь!" И просьба, какъ бы безразсудна ни была, исполнялась по мѣрѣ возможности. Одинъ дворовый попросилъ женить его на казанской мѣщанкѣ, которую за него не выдавали. Князь съ большимъ трудомъ, но устроилъ свадьбу, хотя пришлось начать съ дачи "вольной" жениху и кончить дачей приданаго невѣстѣ. Всѣ эти подробности и мелочи быта при убіенномъ князѣ вспоминались теперь будто въ укоръ нынѣшнему владѣтелю.
   Даже пороки князя отца ставились ему теперь въ заслугу. Рѣдкая молодуха изъ дворни и съ села проходила мимо рукъ князя Родивона. Jus primae noctis какъ-то само собою издавна, завелось и вошло въ обычай въ Азгарѣ, а при свирѣпомъ и жестокомъ князѣ Зосимѣ укоренилось будто освященное преданіемъ и затѣмъ неукоснительно соблюдалось за всю жизнь князя Родивона. Съ юношества и до старости, чуть не до послѣднихъ дней князь просто, открыто, не тая и не обращая въ забаву бралъ къ себѣ въ хоромы всякую молодуху, которая оставалась и день, и недѣлю, и мѣсяцъ, смотря по прихоти князя, и затѣмъ отпускалась домой съ сундукомъ всякой рухляди. Князь лично и близко зналъ почти всѣхъ женщинъ въ своихъ владѣніяхъ. Къ нѣкоторымъ на всю жизнь оставалась у него какая-то короткость и фамильярность отношеній. Женщина шла безъ страху въ случаѣ нужды, горя и всякаго дѣла къ князю, напоминала о себѣ, объясняла когда она была въ "милости". Иногда князь почему-либо хорошо припоминалъ себѣ время пребыванія въ домѣ просительницы и вспомнивъ исполнялъ просьбу, помогалъ, заступался, входилъ на время во всѣ нужды и заботы...
   Но женщинъ этихъ была масса, слѣдовательно такія почти всѣ близкія князю личности являлись постоянно, чуть не черезъ день, а слѣдовательно постоянно, всю жизнь князь Родивонъ озабочивался и устроялъ судьбу своихъ подданныхъ, стариковъ и молодыхъ чрезъ ихъ женъ.
   Конечно, не безъ грѣха было. За послѣдніе два десятка лѣтъ жизни князя матерямъ приходилось приводить во дворъ уже дочерей невѣстъ... Бояринъ становился лицомъ къ лицу съ этимъ вопросомъ безпомощно, какъ бы предъ велѣніемъ судьбы или предъ закономъ.
   -- Не годно-бы... Да что-жь тутъ подѣлаешь!
   Князь Данило Родивонычъ, менѣе грѣшный въ этомъ дѣлѣ, обставлялъ все иначе и конечно только къ соблазну Азгарцевъ, привыкшихъ однако ко многому. Князь-сынъ прихотливѣе обращался со своими подданными; онъ не соблюдалъ правъ ихъ освященныхъ не закономъ, а обычаемъ. Отецъ, бывало, жалѣетъ временную наложницу, а все-таки отпуститъ къ молодому мужу и проситъ простить, что "малую толику ее задержалъ при себѣ", а сынъ въ случаѣ прихоти или напоминанія сошлетъ мужа, а то и обоихъ вмѣстѣ въ Сибирь на поселеніе.
   -- Вотъ тебѣ и наградилъ! шепчутъ Азгарцы.-- Нѣтъ, покойный-то князь бывало не такъ...
   И главное что вредило князю Данилѣ во мнѣніи его крѣпостныхъ -- это невольное, общее и постоянное сравненіе его съ отцомъ.
   Къ этому присоединялась еще черта его характера, рѣзко сказывавшаяся въ управленіи и отзывавшаяся на жизни подданныхъ -- крайняя строгость безъ тѣни ласковости.
   -- Добра отъ него не жди, а худо всегда за пазухой, говорили про князя.
   И чѣмъ дальше отодвигается назадъ то время, чѣмъ болѣе всякое былье заслоняетъ прежнія азгарскія времена и прежніе порядки, тѣмъ яснѣе и кротче смотритъ изъ-за этого былья свѣтлый ликъ убіеннаго князя Родивона Зосимыча на всѣхъ дворовыхъ и крестьянъ азгарскихъ, тѣмъ жесточе кажется всѣмъ нынѣшній князь, тѣмъ труднѣе кажетъ житье теперешнее.
   Много народу въ день именинъ нынѣшняго князя сходится отовсюду съ низкими поклонами. Мнится князю Данилѣ Родивонычу, что онъ заслужилъ любовь и преданность своихъ холоповъ своею справедливостью. Но когда наступитъ день кончины убіеннаго раба божьяго князя Родивона и въ азгарскомъ храмѣ служитъ заупокойную обѣдню приглашаемый ежегодно изъ Казани архіерей, то несмѣтныя тучи и своихъ и даже чужихъ крестьянъ покроютъ весь Азгаръ.
   Дивится князь этой любви къ покойному отцу. Ничего вѣдь онъ имъ, кажется, не сдѣлалъ особаго за всю свою жизнь.
   Да и почемъ знать, быть можетъ въ этомъ морѣ людскомъ, что добровольно заливаетъ храмъ азгарскій и усердно молится надъ могилой убіеннаго князя... можетъ-быть есть еще сорока и пятидесятилѣтніе молодцы, которымъ дѣло убіенія и разгромъ азгарскій -- дѣло не чуждое.
   Каждый разъ, каждый годъ князь Данило со своего высокаго барскаго мѣста въ церкви, обитаго краснымъ сукномъ, озирается ястребинымъ взоромъ на эту толпу, колыхающуюся предъ алтаремъ, глядитъ на эти сильныя закорузлыя руки, что мелькаютъ по плечамъ молящихся, и думаетъ:
   "Быть-можетъ вотъ эта самая рука, этого самаго Семена или Ивана и нанесла родителю послѣдній ударъ".
   Князь правъ. Но чудное дѣло не въ томъ, а въ томъ, что этотъ Семенъ или Иванъ тоже правы. Этотъ Семенъ, прибѣжавшій на поминки убіеннаго князя верстъ за двадцать, еще вчера ввечеру, при свѣтѣ лучины, въ полусумракѣ грязной, ветхой и холодной избы слушалъ рѣчи захожаго человѣка безъ рода и племени. И сказывалъ захожій человѣкъ:
   -- Крестъ-то по небу и вправду вѣдь ходилъ на Москвѣ. Опять придетъ, батюшка!.. Жди, люди...
   Вчера онъ слушалъ эти рѣчи, вспоминалъ о томъ, что видѣлъ, слышалъ и самъ надѣлалъ шестнадцать лѣтъ тому назадъ, а утромъ побѣжалъ съ другими въ Азгаръ на поминки убіеннаго барина-князя. Зачѣмъ? Изъ лукавства? Какъ можно! Такого не видывано!.. А такъ...
   Князь Данило Родивонычъ зналъ хорошо своихъ крестьянъ и зналъ, что они таковы же, какъ и всѣ на Руси. И всѣхъ тѣхъ, кто былъ мало-мальски замѣшанъ въ прошломъ бунтѣ, князь Данило перебралъ. Но попались тѣ, что попроще, а тѣ, что поувертливѣе, уцѣлѣли. Во всемъ Азгарѣ былъ только одинъ тотъ кузнецъ, Карпушка, про котораго упорный слухъ ходилъ, что его рыло въ пуху. А мало-ли ихъ было, которые были, быть-можетъ, еще виновнѣе и которыхъ князь видалъ всякій день, а уликъ на лицо не было. И эта мысль, что около него живутъ цѣлы и невредимы убійцы его отца, отчасти отравляла существованіе злопамятнаго и мстительнаго князя.
  

III.

   Разумѣется, въ этихъ новыхъ и великолѣпныхъ хоромахъ Азгара тяжело было жить. Народу было много, всего конечно вдоволь, будто вѣчный пиръ горой. А всѣ обитатели больше все угрюмы. Дѣйствительно, изо дня въ день, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изъ года въ годъ, за эти восемнадцать лѣтъ, на всѣхъ обитателяхъ Азгара, на всей будничной жизни князя, домочадцевъ и крѣпостной дворни лежалъ какой-то гнетъ. Многое способствовало этому. И суровый нравъ князя, его гордость и неприступность, отчасти и страшное воспоминаніе о томъ, что совершилось здѣсь во дни Пугачевщины, отчасти и рознь, которая укоренилась между всѣми нахлѣбниками. Наконецъ, вліяло много на все отсутствіе хозяйки-княгини. Князь былъ словно вдовецъ. Не было женской правящей руки и мягкаго примиряющаго женскаго суда среди этого разнохарактернаго люда, ибо семейная жизнь Данилы Родивоныча была послѣдствіемъ необдуманнаго и рокового шага. У него была жена и дочь. Въ азгарскихъ хоромахъ жили теперь княгиня Софья Ивановна и княжна Аграфена Даниловна.
   Княгиня была не кто иная какъ прежняя красивая и крошечная, а нынѣ глупая и донельзя безобразная крымская Татарка Шерфе, прошедшая чрезъ много и много рукъ, прежде чѣмъ сдѣлаться наложницей, а потомъ супругой князя. Княжна Аграфена или Груня, какъ звалъ ее князь, была его дочь, изъ-за которой именно и женился онъ на Шерфе, что сдѣлало ее княгинею Софьей Ивановной. Прежнее имя Шерфе было, конечно, забыто всѣми. Всѣ звали княгиню Софью съ выдуманнымъ именемъ "по-батюшкѣ", такъ какъ Богъ вѣсть какой крымскій Татаринъ былъ ея отцомъ. Одинъ князь не забылъ этого татарскаго имени и теперь еслибы кто заглянулъ въ сердце Данилы Родивоныча, то быть-можетъ увидѣлъ бы въ этомъ сердцѣ кровью написанное или каленымъ желѣзомъ выжженное имя въ пять буквъ: "Шерфе"
   Князь вѣнчался въ азгарскомъ храмѣ вскорѣ послѣ Святокъ и узналъ потомъ, что случайно вѣнчался въ то самое утро, когда Пугачевъ клалъ голову на лобномъ мѣстѣ среди Москвы.
   Но во время вѣнца и послѣ того изъ года въ годъ, да и теперь смущенъ князь однимъ и тѣмъ же помысломъ. Гласъ народа -- гласъ Божій. А гласъ народа не хочетъ считать прежнюю, всѣмъ дорогую княгиню Людмилу Дмитріевну покойницей.
   Ежегодно въ роковой день исчезновенія княгини князь съ женой и дочерью, съ сестрой Серафимой, которая теперь замужемъ, съ ея семействомъ и со всѣми домочадцами совершаетъ поминки. Но людъ православный и любившій княгиню Людмилу, помнящій ее, ходитъ на эти поминки по приказанію, чуть не насильно.
   -- Нѣтути, сказываетъ каждый разъ послѣдняя глупая тетка или бабушка на селѣ,-- не пойду я грѣшить. Живую упокойницей ставить! Нѣтути. Безъ вѣсти пропала княгинюшка, не померла...
   И вотъ почти два десятка лѣтъ что не сходитъ съ устъ у Азгарцевъ, не выходитъ изъ головы и изъ сердца кѣмъ-то тогда же сказанное: "Безъ вѣсти пропавшій -- не мертвецъ"!..
   И князь Данило Родивонычъ невольно смущенъ. Онъ иногда вѣритъ, что Милуша на томъ свѣтѣ давно, что погибла, изрубленная въ куски промчавшимся дикимъ и пьянымъ Пугачемъ. А иногда, вспоминая при какихъ обстоятельствахъ, послѣ какого происшествія Милуша исчезла, онъ невольно начинаетъ вѣрить, что она умерла безповоротно... но только для него одного. И столько лѣтъ думаетъ и сомнѣвается князь, что Милуша умерла и что Милуша жива! А кто былъ когда-то невольною причиной погибели или исчезновенія Милуши? Та же Татарка Шерфе, нынѣ княгиня Софья Ивановна.
   А какъ не пристало этому дикому существу это имя! Она впала будто въ дѣтство и про нее словно забыли, а когда вспоминали, то съ презрѣніемъ. У ней было нѣсколько комнатъ, но теперь она полюбила одну изъ нихъ, ту самую маленькую съ лежанкой, гдѣ когда-то жила и была найдена убитою Пугачемъ старуха Кирилловна.
   Комната эта, конечно, была не та же самая, но точь-въ-точь такая же, какъ и та. И Софья Ивановна отъ зари да зари лѣтомъ сидѣла у окошка, а зимой лежала на лежанкѣ. Комнаты этой не любили дворовые, говорили, что не слѣдовало князю строить верха такіе-жь, какіе были прежде. Низъ пускай бы сдѣлалъ, каковъ онъ былъ, а верхъ надо было перемѣнить. А то грѣхъ вышелъ...
   И говорили дворовые про верхній этажъ, выстроенный въ подражаніе прежнему, что тамъ не чисто... Ходитъ тамъ убитая Кирилловна и любитъ она пуще всего ту самую свою горницу, гдѣ живетъ теперь княгиня. И только одна княгиня безстрашная, потому что не Русская, можетъ тамъ жить. Многіе видѣли старую, сѣдую старуху, бродящую въ полночь по верху, но корридорамъ и по горницамъ, и всѣ признали Кирилловну. Нашлись и такія въ числѣ сѣнныхъ дѣвушекъ, которыя божились и клялись, что видѣли какъ Кирилловна ночью приходила, ложилась рядомъ съ княгиней на лежанкѣ и душила вторую жену князя. А та хрипитъ и спитъ!... И это обстоятельство, что княгиня Софья Ивановна полюбила ту самую лежанку, гдѣ погибла насильственною смертью старушка няня первой любимой княгини, всѣ считали плохимъ предзнаменованіемъ для второй княгини.
   -- До добра не доведетъ ее...
   Князь конечно видѣлъ и сознавалъ, въ какомъ презрѣніи у всѣхъ его жена. Человѣкъ не вѣрующій, онъ иногда смутно чувствовалъ, что эта вторая жена послана ему судьбой въ наказаніе за то, что онъ извелъ и погубилъ первую. Часто думалъ князь и желалъ смерти для этого дикаго существа, которое позорило его, служа посмѣшищемъ для враговъ его. Но княгиня обѣщала прожить повидимому до глубокой старости.
   Князь жилъ замкнутою жизнью. Когда вокругъ него каждый баринъ былъ хлѣбосолъ, онъ заперся, по милости этой княгини, про которую тайкомъ послѣдніе изъ дворовыхъ людей говорили: "какая же она княгиня!"
   Князю стыдно было давать пиры и балы, на которыхъ появлялась бы такая княгиня Хвалынская.
   Дѣйствительно, Софья Ивановна или Шерфе сидѣла вѣчно у себя, неряшливо одѣтая, и ко всему относилась совершенно безучастно. Она никогда не была умна, а теперь отсутствіе не только разума, но всякаго смысла проявлялось постоянно. Даже обстановка ея любимой горницы и ея маленькая, тщедушная, дикая фигурка напоминали какъ бы большую собачью конуру съ лохматою собаченкой. Княгиню такъ и звали тайкомъ. Часто слышался въ усадьбѣ между дворовыми вопросъ:
   -- А что собака?!
   Къ довершенію всего, единственнымъ проявленіемъ существованія Шерфе была безпричинная злость. Одно, чѣмъ занималась она всякій день, это мучить и терзать всячески своихъ безчисленныхъ сѣнныхъ и горничныхъ дѣвушекъ. У нея былъ цѣлый штатъ женщинъ и дѣвушекъ отъ сорока до пятнадцати лѣтъ. Княгиня по цѣлымъ днямъ придиралась къ нимъ по поводу всякаго пустяка и постоянно отъ слова переходила къ дѣлу: дралась съ ними, щипала ихъ, сама рѣзала имъ въ наказаніе косы, ставила на колѣни, привязывала на веревкѣ къ кольцу въ стѣнѣ. Въ этомъ не было предѣла ея фантазіи. Почти ежедневно она посылала за дворецкимъ и приказывала ему наказать то одну, то другую дѣвушку или женщину.
   Крутой, сухой и безсердечный князь Данило Родивонычъ часто находилъ, что княгиня переходитъ границы здраваго смысла въ своей жестокости. Но князь разъ навсегда сказалъ себѣ, что не будетъ вступаться въ бабьи дрязги на верху, что ему неприлично судить, права ли княгиня въ своей расправѣ съ женской прислугой.. Лишь за нѣсколько лѣтъ назадъ князь Данило призвалъ однажды дворецкаго и приказалъ ему исполнять повелѣнія княгини съ разумомъ.
   Случилось это вслѣдствіе полученія одной вѣсти, которая тогда быстро облетѣла всю Россію: вѣсть о помѣщицѣ Салтыковой или Салтычихѣ и о томъ, какъ отнеслась къ ней и къ ея дѣйствіямъ царствующая императрица. Вся Россія помѣщичья удивилась и испугалась, узнавъ, что дворянка и старуха, которая, правда, распоряжалась со своими холопами звѣрски, посажена въ клѣтку и показывается народу какъ дикій звѣрь. И во многихъ русскихъ усадьбахъ въ это время стало дворовымъ жить нѣсколько полегче. Князь тоже побоялся срама, если какой-нибудь казанскій чиновникъ донесетъ въ Петербургъ о дѣйствіяхъ княгини Хвалынской, происхожденіемъ изъ простыхъ Татарокъ.
   Отношенія князя съ этою женщиной, которая все-таки была его женой, были самыя странныя. Ей было приказано не являться, по выраженію князя, "растерзанною" и не срамить его при гостяхъ, которые могутъ случайно пріѣхать въ Азгаръ. Для княгини одѣться въ богатые наряды, которые у нея были, перетянуться, причесаться, вообще убраться, было такою пыткой, что она предпочитала сидѣть на верху. Самъ князь приходилъ на верхъ разъ, два въ мѣсяцъ, но онъ приходилъ не къ женѣ. Онъ просто положилъ себѣ сроки, когда онъ долженъ обойти весь домъ какъ хозяинъ, вмѣстѣ съ дворецкимъ и осмотрѣть разныя мелочи, требовавшія исправленія или перемѣны.
   При такого рода обстановкѣ отъ зари до зари тяжелая тишина царила въ громадныхъ хоромахъ.
   Только въ одномъ углу, противоположномъ кабинету князя, въ нижнемъ этажѣ, жилось по-людски, бывало весело, дышалось свободнѣе. На краю этого дома была комната, гдѣ когда-то останавливался князь Иванъ, пріѣзжая къ отцу изъ Казани. Теперь тамъ жила семнадцатилѣтняя княжна Аграфена. Это было единственное существо, которое дворовые любили и съ которымъ отводили душу.
   Князь Данило тоже любилъ свою дочь, которую звалъ Груней. Но княжна Груня не знала этого и была убѣждена, что отецъ ненавидитъ ее. Дѣйствительно, князь по характеру своему относился къ дочери такъ странно, что княжна не могла видѣть въ немъ привязанности къ себѣ. Во-первыхъ, за всю ея жизнь отецъ никогда не приласкалъ дочери, никогда не поцѣловалъ ея такъ, какъ цѣлуютъ другіе. Между отцомъ и ею не было тѣхъ отношеній, которыя она видѣла ежедневно въ средѣ дворовыхъ. Князь даже мало говорилъ съ дочерью. Когда случалась длинная бесѣда, то она, касаясь князя и его прошлаго, была самовосхваленіемъ; если же касалась Груни, то это былъ выговоръ, поученіе какъ вести себя, чего не позволять себѣ. Утромъ и вечеромъ она получала по холодному поцѣлую. И Груня слишкомъ чуждалась отца, чтобы любить его.
   Къ матери уже давно, съ первыхъ лѣтъ, когда она сознательно оглянулась вокругъ себя, явилось у княжны тяжелое чувство грустнаго презрѣнія. Но иначе и быть не могло. Между матерью и дочерью не было ничего общаго, кромѣ поразительнаго сходства въ лицахъ. Княжна была вторая Шерфе, и это обстоятельство, къ несчастію, какъ бы уменьшало любовь отца къ дочери. Груня часто черезчуръ напоминала ему ту вертлявую крымскую Татарку, которую онъ