Салиас Евгений Андреевич
Заира

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ГРАФА
Е. А. САЛІАСА.

Томъ XV.

ДЖЕТТАТУРА.-- ПАНЪ КРУЛЬ.-- ЗАИРА.

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.
Типо-Литографія Г. И. ПРОСТАКОВА, Петровка, домъ No 17, Савостьяновой.
1896.

   

ЗАИРА.
РОМАНЪ.

Orosmane: Zaïre, Vous m'aimez?
Zaïre: Dieu! Si je l'aime, hélas!..
Voltaire.

I.

   Шелъ тысяча восемьсотъ восьмой годъ...
   На окраинѣ Москвы, близъ Самотеки, на углу глухого и почти безлюднаго переулка стоялъ покосившійся маленькій ветхій домикъ, когда-то темно-сѣрый, но современемъ сдѣлавшійся совершенно пестрымъ. Весь переулокъ состоялъ изъ подобныхъ маленькихъ деревянныхъ домиковъ. При каждомъ изъ нихъ былъ большой дворъ или пустырь, безъ строеній, съ поваленнымъ заборомъ или съ отсутствіемъ какой бы то ни было изгороди, обозначавшей владѣніе. Поэтому на всемъ переулкѣ лежала печать запустѣнія и разоренія.
   Пестрый домикъ на углу былъ самый убогій изо всѣхъ. Можно было догадаться по нѣкоторымъ остаткамъ, что когда-то и около него былъ дворъ. Но теперь близъ самаго дома торчали только два столба отъ прежнихъ воротъ и кое-гдѣ виднѣлись остатки забора. Отличіе домика это всѣхъ прочихъ заключалось въ томъ, что изъ четырехъ небольшихъ окошекъ на улицу, только одно было настоящее, со стеклами. Изъ трехъ остальныхъ оконъ, два были заколочены досками, а третье окно казалось таковымъ только издали. Оно было фальшивое, нарисованное.
   Переулокъ этотъ -- Божедомскій, былъ сплошь заселенъ хозяевами мѣщанами и цеховыми, и только въ этомъ угловомъ домикѣ были жильцы-квартиранты. Сюда занесла судьба года четыре тому назадъ вдову-капитаншу Васютину. Конечно, капитанша поселилась здѣсь не по доброй волѣ, а перебралась изъ нужды, вмѣстѣ съ двумя крѣпостными людьми.
   Марья Евграфовна Васютина, женщина лѣтъ пятидесяти, маленькая, тщедушная, болѣзненная, явилась въ Москву, когда потеряла мужа тому назадъ ужъ лѣтъ пятнадцать. Судьба вдовы-капитанши была нѣсколько странная, а между тѣмъ такихъ барынь, какъ она, было въ Москвѣ не мало. Васютина послѣ смерти мужа, занимавшаго какую-то должность въ Пермской губерніи, продала свое движимое имущество всего на тысячу рублей ассигнаціями, поручила знакомому управлять имѣньицемъ въ пятьдесятъ семь душъ и выѣхала... Въ тарантасѣ на тройкѣ "своихъ" съ дворовымъ кучеромъ Ильей Дороѳеевскимъ, съ ключницей Улитой и лакеемъ Андреемъ двинулась она поневолѣ въ дальній путь, въ первопрестольную. Но предъ самымъ отъѣздомъ добрая барыня не устояла противъ моленій Ильи захватить съ собою маленькую дѣвочку, его единственную дочь. Кучеру-вдовцу не на кого было оставить крошку-дочь, которой не было еще и двухъ лѣтъ.
   По пріѣздѣ въ Москву капитанша наняла квартиру... Начались ея мытарства. Она явилась по дѣлу. Имѣньице, которымъ она владѣла, было ея собственное, полученное ею въ приданое; но покойникъ мужъ съумѣлъ утерять какія-то бумаги, не съумѣлъ написать новыхъ, и теперь совершенно неизвѣстные капитаншѣ дальніе родственники мужа требовали наслѣдства, желая выдѣлить вдовѣ седьмую часть изъ ея же собственнаго состоянія. Ей предлагали получить восемь душъ съ землей или шестнадцать душъ оброчныхъ, но конечно безъ земли.
   Васютина пріѣхала въ Москву, чтобы распутать дѣло судомъ, нанявъ ходатая у Иверскихъ воротъ, а затѣмъ -- Богъ дастъ -- черезъ три мѣсяца или полгодика возвратиться домой. Первое время капитанша взяла хорошенькую квартиру и прожила довольно пріятно. Быстро завелись у нея знакомства -- люди все пріятные, любезные, гостепріимные -- конечно все дворяне, но такіе же захудалые, какъ и она сама. Хотя вдова жила скромно, разсчитывая каждый грошъ, тѣмъ не менѣе ея тысяча рублей таяла быстро. Но она конечно не смущалась. Дѣло ея ладилось. По крайней мѣрѣ такъ увѣряли -- ходатай и два повытчика.
   -- Вотъ черезъ мѣсяцъ... говорили они.-- Недѣль черезъ пять... На будущей недѣлѣ... Деньковъ еще десять... И дѣло, Богъ дастъ, устроится.
   Но затѣмъ снова начиналось:
   -- Недѣльки черезъ двѣ... Пожалуй и мѣсяцъ пройдетъ... Что дѣлать! Еще на полтора мѣсяца хватитъ... Не заладилось...
   Однимъ словомъ, изъ недѣли въ недѣлю, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ прошло больше пятнадцати лѣтъ, а дѣло рѣшено не было. Капитанша жила, какъ она выражалась: "на юру и на чеку".
   -- Вотъ, вотъ, говорили ей всѣ, говорила и обстановка.-- Потерпи вотъ... Богъ дастъ, вотъ...
   Разумѣется такихъ барынь, явившихся въ Москву возиться со всякими стрекулистами, было много: она была не первая и не послѣдняя. Ее зацѣпила "волокита" и поволокла. Капитанша не могла еще особенно жаловаться. Тѣ, которые начинали съ нею тяжбу, знали отлично, что проиграютъ, но тянули дѣло, такъ какъ оно имъ ничего не стоило. Положеніе барыни было исключительно хорошее, потому что, несмотря на тяжбу, она все-таки первые годы заглазно распоряжалась своимъ имѣніемъ полноправно, т.-е. постепенно выписывала изъ деревни крѣпостныхъ холоповъ, продавала ихъ въ Москвѣ и кое-какъ перебивалась.
   Наконецъ, и холопы, и само имѣніе -- все было продано. Тяжба сама собою какъ-то прекратилась. А можетъ быть въ дѣйствительности никакой тяжбы не было, а были только какія-то бумаги, которыя ей ходатай приносилъ подписывать, чтобы взять съ нея то три рубля, то пять рублей. И наконецъ теперь капитанша сидѣла въ Москвѣ уже не ради какого-либо дѣла, а потому, что не только не было съ чѣмъ выѣхать -- да и не на что и некуда было ѣхать.
   Разумѣется, за это время Васютина перемѣнила квартиры четыре, и теперь жила на окраинѣ города въ ветхомъ и холодномъ домишкѣ. Лакей Андрей былъ давно проданъ ради средствъ къ существованію, кучеръ Илья умеръ, и Васютина осталась со своей Улитой, которая уже не была для нея, какъ прежде, крѣпостною женщиной, а была чуть не другомъ или родственницей: горе сблизило и уравняло права двухъ женщинъ. Но за то теперь при двухъ пожилыхъ женщинахъ жила красавица дѣвушка по имени Афросинья, прежняя крошка, кучерова дочь, которую когда-то, неизвѣстно зачѣмъ, захватила сердобольная барыня съ собою въ Москву.
   Дѣвушка была единственнымъ утѣшеніемъ двухъ женщинъ. Ихъ "Афрося", которой было лѣтъ уже семнадцать, была высокая, стройная, немного худенькая дѣвушка, но красивая, умная, а главное, веселая и на всѣ руки... Кажется, во всей Москвѣ трудно было бы найти дѣвушку съ болѣе скромнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ веселымъ нравомъ. По цѣлымъ днямъ прыгала и хохотала она и всякую бѣду, большую и малую, приключавшуюся въ домѣ, обращала въ шутку и смѣшила свою барыню до слезъ.
   -- Мнѣ бы плакать, а я смѣюсь, говорила капитанша.
   -- Да вы и такъ плачете, смѣялась Афросинья.-- Глядите, у васъ отъ смѣху слезки текутъ.
   Хотя и незавидное было житье капитанши на Божедомкѣ, но она бы не прочь была такъ и вѣкъ свѣковать вмѣстѣ съ Улитой и своею "паясницей" Афросей. Но и этого судьба не захотѣла. За послѣдніе годы капитанша дошла до крайней нужды. Доходовъ у нея уже не было никакихъ, продавать уже было некого и нечего, даже квартира, ея три комнатки, опустѣла.. За послѣдніе мѣсяцы она продавала кое-что изъ мебели, кое-что изъ платья -- салопъ лисій, которому было ужь тридцать лѣтъ, кой-какія вещицы съ себя, подарки мужа и родни. Изо всего прежняго оставались: золотое вѣнчальное кольцо, образокъ въ серебряной ризѣ, которымъ благословила ее мать въ церковь подъ вѣнецъ, да двѣ души крѣпостныхъ -- другъ Улита и почти пріемышъ, Афросинья. Только эти два предмета и эти двѣ души можно было еще продать. Все остальное, что было въ домикѣ, никто бы не купилъ ни за грошъ.
   За послѣдніе два мѣсяца двѣ женщины и дѣвушка уже начинали жить впроголодь. Помощи ждать было, конечно, не откуда, дѣваться было некуда. Совѣтовали капитаншѣ сосѣди въ качествѣ дворянки просить помощи у разныхъ вельможъ московскихъ; но капитанша ничего не отвѣчала, только головой трясла. Она себѣ и представить не могла, какъ она пойдетъ обивать пороги и просить Христа ради. Ей казалось, что она этакимъ поступкомъ потревожитъ въ гробу косточки своего покойнаго капитана. Гордецомъ онъ жилъ, никому не кланяясь. Изъ-за гордости своей онъ и на тотъ свѣтъ ушелъ, захворавъ отъ обиды начальника. А она вдругъ пойдетъ "христарадничать" .
   

II.

   Изрѣдка въ пестромъ домикѣ появлялись не малыя деньги -- по два, по три рубля заразъ. Ихъ приносила Афросинья, уходившая въ сумерки ежедневно изъ дому и иногда ворочавшаяся довольно поздно. На эти деньги кой-какъ перебивались всѣ трое и были пока живы.
   Откуда брала деньги шустрая Афросинья -- она разъ навсегда объявила, что не скажетъ.
   -- Хоть удавите меня сейчасъ -- не скажу.
   На подозрѣніе барыни и Улиты, какимъ путемъ достаются эти деньги, Афросинья отвѣчала съ негодованіемъ, что онѣ получены честнымъ образомъ -- за ея работу. Но работы однако никогда никто въ ея рукахъ не видалъ. Иногда, оставаясь день дома, Афрося проводила его странно. Она уходила въ полуразвалившійся сарай на дворѣ, притворяла за собою дверь и тамъ, какъ совершенно безумная, бормотала что-то, а то и голосила на разные лады.
   Однажды капитанша подстёрегла любимицу въ сараѣ и слышала сама, какъ она разными голосами что-то такое болтала и распѣвала, но допросъ не привелъ ни къ чему.
   -- Такъ. Балуюсь. Вѣдь никому не мѣшаю -- отозвалась Афрося.
   Подумали обѣ женщины, что Афрося ихъ испорчена, но потомъ должны были сознаться, что ничего въ ней порченнаго нѣтъ: какая была веселая, такая и осталась. Продолжая исчезать изъ дому, она иногда спѣшила, точно будто должна была явиться по чьему-либо приказу; иногда же она ворочалась позже обыкновеннаго, уже совсѣмъ ночью.
   Разъ Афросинья совсѣмъ не ночевала дома, а на другой день поутру, когда перепуганныя женщины встрѣтили ее, стали попрекать и даже плакать, то она, веселая, довольная, румяная, начала хохотать, начала укорять и барыню, и ключницу.
   -- Не грѣшите! Не грѣшите! Что вы на меня валите такое, о чемъ мнѣ, дѣвицѣ, и знать не слѣдуетъ. Вы этими разговорами только меня всякому худому обучаете. Только отъ васъ я о всякой мерзости и слышу.
   Наконецъ, однажды въ сумерки, въ тихій лѣтній день, и барыня, и Улита услыхали отчаянный крикъ на дворѣ, въ сараѣ. Афросинья не своимъ голосомъ кричала на кого-то, что-то такое вскрикивала будто о помощи. Барынѣ показались слова: "помилосердуй, не погуби!" а ключницѣ показалось: "караулъ! рѣжутъ!" Женщины бросились опрометью къ сараю, толкнулись обѣ съ маху въ дверь, вышибли гнилой затворъ и увидали: стоитъ Афросинья среди сарая, подняла обѣ руки и кричитъ, что есть мочи:
   -- Я тебя, злодѣя, трепещу!..
   Обѣ женщины ахнули и бросились бѣжать обратно, а за ними выскочила и Афросинья. Не скоро дѣло объяснилось. Никакого злодѣя въ сараѣ не было. Зачѣмъ кричала Афросинья, стало совсѣмъ непонятно, потому что объяснить она не пожелала.
   -- Такъ... Баловалась,-- отвѣчала она, смѣясь.
   Тайна ветхаго домика на Божедомкѣ такъ и оставалась тайной. Странное поведеніе дѣвушки въ сараѣ, ея таинственныя исчезновенія и изрѣдка появлявшіеся рубли, на которые всѣмъ можно было существовать -- все осталось неразъяснимымъ и оставалось такъ довольно долго -- около двухъ мѣсяцевъ.
   Наконецъ, однажды случилось необычайное происшествіе. Дѣло было самое простое, самое обыкновенное, но въ домикѣ оно было необычайнымъ. Пришла домой отлучившаяся въ сумерки Афросинья и пришла блѣдная. Ни слова не сказавъ, сѣла она около своей барыни и вдругъ начала горько плакать. Слезы у Афросиньи -- было самымъ невѣроятнымъ происшествіемъ. Казалось, съ рожденія своего ни разу дѣвушка не плакала.
   Горько проплакавъ около часу, Афросинья заявила капитаншѣ, что уходить она изъ дому больше не будетъ, но и денегъ за то тоже никакихъ не будетъ. А въ чемъ дѣло и что все это значитъ, Афросинья не объяснила и снова повторила:
   -- Хоть удавите, не скажу.
   И дѣйствительно, истратился послѣдній рубль, и въ домикѣ буквально ѣсть было нечего. Капитанша, прослезившись, взяла свой образокъ, сняла съ него ризу, отдала ее Улитѣ и отправила въ городъ на Толкучку продавать -- одинъ изъ двухъ послѣднихъ завѣтныхъ предметовъ. При этомъ она поглядывала на кольцо вѣнчальное и вздыхала, предвидя, что чрезъ недѣлю или двѣ придется и его тоже продать.
   На деньги, вырученныя за ризу, въ домикѣ просуществовали однако еще недѣли три. Но за эти три недѣли былъ рѣшенъ очень важный вопросъ. Всякій день двѣ женщины и дѣвушка совѣщались вмѣстѣ, и на этихъ совѣщаніяхъ было рѣшено поступить рѣшительно, безповоротно. Судьба всѣхъ трехъ жилицъ домика должна была совершенно измѣниться. Все придумала и больше всѣхъ настаивала сама Афросинья. Барыня должна была на остающіяся деньги сдѣлать объявленіе въ газетахъ, что продаетъ двухъ крѣпостныхъ холопокъ -- ключницу Улиту и дѣвку Афросинью. На вырученныя деньги барыня должна была уѣзжать изъ Москвы въ Тулу и поступить въ монастырь, куда давно звала ее родственница.
   -- Тамъ барынѣ житье будетъ хорошее, разсуждала дѣвушка,-- тепло и сытно будетъ. Много придется Богу молиться, да что же дѣлать! Улитѣ будетъ можетъ быть и хуже, попасть изъ пріятельницъ въ настоящія холопки,-- да Богъ милостивъ; попадетъ она въ хорошія руки.
   Сама Афросинья не горевала. Не попадетъ же она къ кому-нибудь, кто ее бить начнетъ отъ зари до зари. Не за что ее бить. Она работать будетъ на новыхъ господъ.
   Долго не соглашалась капитанша продать двухъ близкихъ себѣ людей, съ которыми сжилась, какъ съ родными. Но дѣлать было нечего. Разыскавъ умнаго, грамотнаго человѣка, какого-то портного, женщины состряпали вмѣстѣ съ нимъ объявленіе, и тотъ же портной взялся напечатать его въ газетѣ.
   Прошло много времени -- дней десять. Три жилицы домика сидѣли совершенно голодныя. И то, чего они боялись, на что рѣшились съ трудомъ, стало теперь ихъ мечтой. Онѣ уже горевали, что дѣло не удается.
   Покупателей не было. Никто ни разу не явился въ пестрый домикъ съ вопросомъ, тутъ ли продаются женщины?
   Наконецъ, однажды пріѣхалъ въ санкахъ какой-то человѣкъ въ поддевкѣ, привязалъ лошадь къ воротамъ и затѣмъ спросилъ вышедшую Улиту, здѣсь продается ключница?
   -- Я самая она и есть, отвѣчала эта, вздохнувъ.
   Пріѣзжій вошелъ къ барынѣ, назвался прикащикомъ какого-то помѣщика и объявилъ, что желаетъ купить ключницу по приказу барина.
   Черезъ полчаса дѣло было рѣшено на словахъ. Пріѣзжій отправился во-свояси, обѣщавъ быть черезъ день или два для окончательнаго рѣшенія и написанія документовъ.
   А въ домикѣ въ этотъ день три жилицы, дождавшіяся наконецъ покупателя, просидѣли вмѣстѣ и проплакали. Напрасно Афросинья утѣшала и барыню, и ключницу: онѣ ревѣли, цѣловались, и потомъ снова начинали ревѣть.
   И Афросинья, уйдя отъ нихъ, сѣла въ уголокъ другой горницы и задумалась: ее-то никто не идетъ покупать.
   

III.

   Въ ясный осенній день по улицамъ Петербурга двигалась дорожная карета и, миновавъ дворецъ, завернула на Англійскую набережную. Здѣсь она остановилась предъ подъѣздомъ большого красиваго дома, внѣшній видъ котораго говорилъ и о большомъ состояніи, и о большой аккуратности его владѣльца. Домъ этотъ принадлежалъ петербургскому вельможѣ князю Алексѣю Алексѣевичу Праксину.
   Изъ кареты вышелъ гвардейскій офицеръ, молодой, статный, красивый, и, встрѣчаемый людьми со швейцаромъ во главѣ, вошелъ въ домъ. Пріѣздъ его былъ, очевидно, маленькимъ событіемъ.
   -- Что дядюшка? спросилъ онъ, озираясь на гурьбу дворовыхъ, его обступившихъ.
   Появившійся на рысяхъ дворецкій и въ тоже время главный камердинеръ Филиппъ тотчасъ же подошелъ къ ручкѣ молодого барина и доложилъ, что все "слава Богу"; но при этомъ онъ сдѣлалъ кислую гримасу.
   Офицеръ двинулся направо изъ швейцарской въ комнаты нижняго этажа, которыя онъ занималъ съ тѣхъ поръ, что былъ на службѣ.
   -- Идите за мной! произнесъ онъ отрывисто и стараясь придать ласковость интонаціи своего рѣзкаго голоса.-- На пару словъ, Филиппъ Антоновичъ.
   Офицеръ вошелъ въ свои горницы, въ которыхъ не бывалъ уже мѣсяца четыре, такъ какъ ѣздилъ лѣчиться за границу на воды, откуда теперь вернулся. Въ комнатахъ -- гостиной, кабинетѣ и спальнѣ -- все оказалось, конечно, въ порядкѣ, все на мѣстѣ и нигдѣ ни пылинки. Офицеръ остановился среди комнаты, растопырилъ ноги и сталъ пристально смотрѣть въ лицо камердинера, какъ бы желая прочесть на немъ нѣчто очень интересное для себя.
   -- Ну, что дядюшка? повторилъ онъ снова.
   -- Слава Богу-съ!-- со вздохомъ выговорилъ камердинеръ.
   -- Ну, и хорошо, Филиппъ Антонычъ. Да я не про это спрашиваю... Вы что же это со мною скрытничать хотите? Вѣдь знаете, почему я прискакалъ. Говорите же. Что? Я опоздалъ? Все кончено.
   -- Точно такъ-съ, вздохнулъ Филиппъ.-- Запоздали-съ, и всего денька два.
   -- Тьфу, чортъ!-- выговорилъ офицеръ нетерпѣливо и, повернувшись на одной ногѣ, сталъ ходить по горницѣ.
   -- Да-съ. Обидно... Вотъ какъ обидно! грустно воскликнулъ Филиппъ, стукнувъ себя кулакомъ въ грудь. Просто не вѣрится.
   -- Когда же дядюшка, все это... началъ офицеръ и запнулся. На языкѣ его было слово "наболванилъ", но онъ, разумѣется, произнести его не могъ и не посмѣлъ.-- Когда же все это повернулось? Какъ это все произошло? Говорите, что знаете. Что жъ со мною скрытничать? Да и притомъ вы знаете сами, что дядюшка и такъ мнѣ все разскажетъ. Да ничего, вѣдь, особеннаго и нѣтъ. Капризъ одинъ.
   -- Вѣстимо, ваше сіятельство, одинъ капризъ. Кабы вы тутъ были, можетъ быть ничего бы не произошло.
   -- Ну, какъ же? Говорите.
   -- Да что жъ! отозвался Филиппъ.-- Скучалъ князь мѣсяца два, напала на него тоска, какъ бывало и прежде, сталъ опять поговаривать -- ужъ это который разъ, въ четвертый, кажется,-- что подастъ въ отставку и уѣдетъ. Мы думали,-- опять обойдется. Ань нѣтъ. Сталъ толковать всѣмъ и каждому, а тутъ -- вамъ самимъ извѣстно -- многіе рады-радехоньки спустить человѣка, чтобъ его мѣсто занять. Вмѣсто того, чтобъ отговаривать, многіе стали совѣтывать. Вотъ князь и замолвилъ словечко неосторожное. Доложили Государю. Государь, повстрѣчавъ ихъ на балѣ, спросили. Князь говоритъ: "точно такъ, я хочу въ отставку выходить".
   -- Ну, выговорилъ нетерпѣливо офицеръ,
   -- Ну-съ, Государь по великодушію своему стали было отсовѣтывать, а потомъ сказали: "и хорошее дѣло, я бы самъ на твоемъ мѣстѣ изъ Петербурга убѣжалъ, да жилъ бы себѣ спокойно, занимаясь, чѣмъ хочется, въ тишинѣ деревенской". Такъ дѣло и порѣшилось. А третьяго дни князь надѣлъ полную свою аммуницію, да и откланялся и Государю, да и всѣмъ прочимъ. А всѣ-то прочіе рады-радехоньки: все-таки должности двѣ-три очистились.
   -- Тьфу, ты, чортъ!-- пробурчалъ молодой офицеръ.-- Экая гадость! Будь я тутъ -- никогда бы не допустилъ. Когда же онъ уѣзжаетъ?
   -- Да ужъ стали собираться. Туда, въ подмосковную, уже всѣ распоряженія посланы.
   -- Въ "Дестрино" ѣдетъ, вѣстимо?
   -- Да-съ. Куда же больше? Половину людей съ собою беретъ, а половину при васъ пожелали оставить.
   -- При мнѣ! Чорта я тутъ буду дѣлать одинъ въ пустомъ домѣ! Я тоже съѣду, найму квартиру. Что жъ мнѣ тутъ, въ пряталки, что ли, играть? нетерпѣливо и раздражительно проговорилъ офицеръ.-- Теперь-то гдѣ же дядюшка?
   -- А теперь сдаютъ свою должность придворную Арматову.
   -- Арматову! воскликнулъ офицеръ.-- Какимъ образомъ?.. Но онъ не займетъ должности князя.
   -- Какъ можно, помилуйте. Нешто такое званіе можетъ Арматовъ занимать? Сказываютъ, что Государь не выбралъ никого. Пока такъ будетъ кто, можетъ быть тотъ же Арматовъ, временно исправлять должность. Вотъ на другія должности княжескія уже поназначены разные...
   -- Такъ, стало быть, все и ухнуло? иронически разсмѣялся молодой человѣкъ.-- Славно! Изъ петербургскихъ высокопоставленныхъ особъ прямо въ деревенскіе, въ помѣщики, землю пахать или спорами да драками дворовыхъ и крѣпостныхъ заниматься. Интересное будетъ существованіе дядюшки! Вотъ вѣдь люди сами свою жизнь портятъ!
   И будто спохватившись, молодой человѣкъ уже косо взглянулъ на камердинера дяди. На уныломъ лицѣ Филиппа было однако написано, что онъ совершенно сочувствуетъ молодому человѣку.
   Отпустивъ камердинера, офицеръ началъ насвистывать какую-то пѣсенку и мѣрными шагами, бренча шпорами, началъ ходить взадъ и впередъ по горницамъ.
   -- Ай да дядюшка Алексѣй Алексѣевичъ! Отличился! злобно думалъ онъ.
   Судьба дяди волновала и бѣсила его.
   Представитель стариннаго рода, самый видный изо всѣхъ князей Праксиныхъ по своему состоянію и общественному положенію въ Петербургѣ -- былъ "извѣстный Алексѣй Алексѣевичъ".
   Когда-то, лѣтъ двадцать назадъ, онъ женился, потерялъ жену черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ свадьбы и долго неутѣшно оплакивалъ ее. Она любила князя искренно и глубоко и съумѣла внушить ему такое чувство, какого онъ не имѣлъ ни къ кому -- довѣріе. Князь былъ съ молодости человѣкомъ самымъ сосредоточеннымъ, замкнутымъ въ самомъ себѣ, и самымъ подозрительнымъ, какой когда-либо водился на свѣтѣ. При такомъ характерѣ жениться, имѣя огромное состояніе и блестящую будущность, было, конечно, очень мудрено. Невольно западала мысль, что молодая дѣвушка петербургскаго большого свѣта разыграетъ "комедію любви", какъ мысленно выражался князь.
   Простая случайность доказала князю, что юная восемнадцати-лѣтняя красавица дѣйствительно любитъ его. На ея глазахъ князя разбили лошади. Онъ отдѣлался легкими ушибами, но молодая дѣвушка, видѣвшая это, упала въ обморокъ и около двухъ часовъ пролежала замертво.
   Женитьба и потеря жены черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ брака, такъ страшно подѣйствовали на Праксина, что онъ далъ себѣ слово никогда больше не жениться и даже никогда не сближаться ни съ какою женщиною. И въ продолженіе двадцати лѣтъ до сорокъ четвертаго года жизни онъ сдержалъ свое слово. Все это время прожилъ онъ въ Петербургѣ жизнью холостяка, много выѣзжалъ, зналъ весь Петербургъ, не бѣгалъ отъ общества и развлеченій, но упорно бѣгалъ даже это всякаго намека на новый бракъ. Въ послѣдніе годы царствованія Екатерины, князя, правда, чуть-чуть не женили, такъ какъ сама старушка императрица вмѣшалась въ дѣло... Но онъ упрямо и энергически отстоялъ себя.
   Служебная карьера князя дѣлалась какъ бы сама собою. Въ послѣдній годъ царствованія императрицы онъ уже занималъ довольно видное мѣсто при дворѣ и въ иностранной коллегіи. Затѣмъ при императорѣ Павлѣ онъ былъ временно оттѣсненъ и какъ бы въ маленькой опалѣ. Но затѣмъ, при воцареніи императора Александра Павловича, онъ получилъ еще высшее назначеніе, былъ крупнымъ придворнымъ чиномъ, сталъ сенаторомъ и занялъ болѣе важную должность во вновь учреждаемомъ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ.
   Но князь будто не былъ созданъ для той жизни и для той обстановки, въ которую судьба поставила его. Быть можетъ одинъ человѣкъ, котораго зналъ онъ и очень уважалъ, повліялъ на него въ такомъ направленіи, что онъ не могъ удовольствоваться тѣмъ, что у него было, и тѣмъ, что давалось само собою.
   Князь былъ въ близкихъ отношеніяхъ съ однимъ изъ самыхъ просвѣщенныхъ людей восемнадцатаго вѣка, съ Иваномъ Ивановичемъ Шуваловымъ. Дружескія отношенія ихъ, продолжавшіяся до самой смерти Шувалова, повліяли на складъ мыслей и характеръ умнаго и даже даровитаго человѣка. Большая разница лѣтъ сдѣлала одного изъ друзей менторомъ, а другого ученикомъ. Шуваловъ пріохотилъ князя къ чтенію, поучалъ всячески и открылъ предъ нимъ цѣлый міръ, о которомъ, можетъ быть, тотъ никогда не сталъ бы и помышлять.
   Послѣдніе годы жизни въ Петербургѣ чиновникъ иностранной коллегіи, сенаторъ и придворный занимался не столько дѣлами по службѣ, сколько совершенно инымъ... Онъ былъ очень хорошій акварелистъ, недурно игралъ на фортепіано, но не чужое, а свое. А между тѣмъ не зналъ нотъ и былъ самоучкой. Вмѣстѣ съ тѣмъ у него была страсть, Богъ вѣсть откуда запавшая. Страсть эта не могла быть родовая, а между тѣмъ доходила до того, что иногда князь въ иныя минуты сожалѣлъ, и даже искренно, что онъ не уродился въ совершенно иной обстановкѣ, которая не помѣшала бы ему итти по той дорогѣ, по которой влечетъ его призваніе. Онъ былъ въ душѣ актеръ.
   Театръ и драматическое искусство всегда влекли его къ себѣ, а за послѣднее время онъ или сидѣлъ въ театрѣ, или переводилъ драмы и комедіи, или возился съ разными актерами и актрисами, всячески помогая имъ и совѣтомъ, и деньгами. Раза два за это время князь ѣздилъ за границу -- во Францію и Италію, и оба раза вернулся еще менѣе способный жить жизнью петербургскаго придворнаго и чиновника. Мысль о томъ, чтобы бѣжать изъ столицы въ тишину деревни и предаться вполнѣ своимъ любимымъ занятіямъ, являлась у него постоянно... Но онъ какъ-то странно относился къ себѣ самому. Родовыя понятія мѣшали его личному счастью. Ему казалось, что онъ будетъ совершенно счастливъ, если поселится въ своемъ великолѣпномъ имѣніи подъ Москвой и предастся любимымъ занятіямъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ считалъ, что не имѣетъ на это никакого права, что онъ, князь Праксинъ, богачъ, долженъ жить тою жизнью, какою жили его отецъ и дѣдъ;.онъ обязанъ быть при своемъ государѣ.
   Когда раза два въ году онъ давалъ замѣчательные по своей пышности и великолѣпію балы, на которыхъ появлялся монархъ и весь высокопоставленный и знатный Петербургъ, то онъ дѣлалъ это какъ бы не по собственной волѣ или желанію. Это было для него обязательнымъ дѣломъ, службой. Каждый разъ на утро неимовѣрно былъ счастливъ князь, что сбылъ съ рукъ празднество, обходившееся въ такую сумму, которая для другого была бы состояніемъ на всю жизнь.
   Въ царствованіе императора Павла князь легко могъ удалиться въ добровольное изгнаніе, могъ даже самымъ простымъ способомъ навлечь на себя гнѣвъ царя и уѣхать не по собственной волѣ. Но личныя, близкія отношенія съ наслѣдникомъ престола удержали его.
   При новомъ царствованіи положеніе князя стало исключительно пріятнымъ... Во всемъ Петербургѣ не было человѣка, который бы больше сочувствовалъ воззрѣніямъ Праксина на все, чѣмъ царствующій государь. Все въ князѣ Праксинѣ, надъ чѣмъ посмѣивались заглазно его петербургскіе друзья и знакомые,-- все это находило сочувственный отголосокъ въ идеалистѣ монархѣ. Александръ Павловичъ съ особеннымъ удовольствіемъ разсматривалъ акварели князя, не разъ заставлялъ его у себя играть на фортепіано, удивлялся его талантамъ. И наконецъ, однажды государь выразилъ князю то, что тотъ давно думалъ про себя.
   -- Тебѣ бы не слѣдъ кн