Салиас Евгений Андреевич
Ведунья

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.72*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Исторический роман в двух частях.

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
графа
Е.А. САЛІАСА.

Томъ X.

СЛУЖИТЕЛЬ БОГА.-- ВѢДУНЬЯ.

Изданіе А. А. Карцева.

МОСКВА.
Типографія Д. А. Бончъ-Бруевича, Мясницкая, Козловскій пер., домъ Прянишникова.
1895.

  

ВѢДУНЬЯ.
Историческій романъ въ двухъ частяхъ.

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

   Въ послѣдніе годы царствованія Великой Екатерины, въ глуши одной Приволжской губерніи, въ барскомъ домѣ и во всей усадьбѣ однажды рано утромъ шла настоящая сумятица. Весь домъ, какъ говорится, стоялъ вверхъ дномъ. Шумъ, суетня, бѣготня.
   По дому расхаживалъ плотный, рослый и широкоплечій человѣкъ, бодрый, румяный, хотя лѣтъ уже шестидесяти, обритый, какъ подобаетъ дворянину, и съ гладко выстриженой головой, гдѣ блѣстѣла сѣдиной густая щетина когда-то черныхъ волосъ. Это былъ самъ баринъ, отставной капитанъ Пандурскаго полка Аполлонъ Макаровичъ Красноглотовъ. Это былъ баринъ-помѣщикъ, но, какъ говорили на селѣ мужики, "не истинный".
   У себя въ почивальнѣ, на большомъ креслѣ, сидѣла очень толстая женщина съ опухшимъ лицомъ, съ затянутыми жиромъ глазками, съ небольшимъ пучкомъ жиденькихъ волосъ на головѣ, виднѣвшихся изъ-подъ большого чепца. Это была супруга капитана, барыня-помѣщица, но тоже, по-словамъ деревни, "не истинная". Предъ ней сидѣлъ, робко вытянувшись, вѣжливо подтянувъ ноги подъ стулъ и боязливо поглядывая красивыми сѣрыми глазами, очень юный бѣлокурый малый съ чистымъ, правильнымъ и если не красивымъ, то чрезвычайно пріятнымъ и ласковымъ лицомъ. Это былъ молодой баринъ, "истинный" помѣщикъ этой вотчины -- Желтые Бражки.
   Надалеко отъ него, на полу, сидѣла дѣвочка лѣтъ восьми, черномазая и востроглазая, совершенно на него не похожая. А между тѣмъ это была его родная сестренка.
   Толстая барыня лѣниво, сонно, часто отдыхая и подолгу переводя дыханіе, тянула рѣчь и часто прибавляла слова:
   -- Это мое тебѣ, Павликъ, напутственное наставленіе.
   Въ то же время въ домѣ суетились люди, въ столовой накрывали кушать, въ гостиной, въ углу, устраивали столикъ и, накрывъ его скатертью, ставили образа и миску для обряда водоосвященія. Въ передней и на крыльцѣ еще пуще возились. У самаго подъѣзда стоялъ тарантасъ, въ который безъ конца носили и валили всякій скарбъ и всякую рухлядь. Тарантасъ огромныхъ размѣровъ уже былъ полонъ до верху, и часто раздавались голоса то того, то другого изъ дворни:
   -- Да гдѣ же имъ сѣсть? Вѣдь этакъ и сѣсть негдѣ.
   На дворѣ, по близости отъ экипажа и въ другихъ мѣстахъ, близъ кухни, близъ сарая и конюшенъ, стояли кучками пришедшіе изъ деревни мужики и бабы. День этотъ былъ знаменательнымъ днемъ въ усадьбѣ. Были сборы въ путь, собирали въ дальнее путешествіе молодого барчука, Павла Антоновича Ковылина.
   Сначала, тому назадъ мѣсяца съ три, извѣстіе о предстоящемъ путешествіи барчука, о цѣли этого путешествія -- смутило и поразило всѣхъ, отъ домочадцевъ до мужиковъ и до послѣдняго парнишки на селѣ.
   Баринъ Павелъ Антоновичъ -- "истинный баринъ" -- отправлялся въ монастырь, поступать въ послушники, а затѣмъ, стало быть, и въ чернецы-монахи. Сначала много и долго судили и рядили объ этомъ всѣ обитатели Желтыхъ Вражекъ, но постепенно привыкли къ извѣстію, а когда приблизился и наступилъ день отъѣзда молодого барина, то всѣ уже глядѣли на это происшествіе, какъ на нѣчто совершенно естественное и заурядное.
   На всей деревнѣ нашелся только одинъ мужикъ, семидесятилѣтній старикъ Финогенъ, который часто говорилъ и растолковывалъ всякому встрѣчному и поперечному, что дѣло господа затѣяли не ладное; хотя и богоугодное, да не совсѣмъ чистое. По его мнѣнію, отцу Евлампію, ихъ священнику, слѣдовало вступиться въ это дѣло и если допускать его, то, по крайней мѣрѣ, обождать. Хотя дѣло и христіанское, спасительное, да не "этакъ" его дѣлаютъ. Тутъ "не тѣмъ" пахнетъ.
   Дѣло, правда, было темное. Года съ два тому назадъ, въ усадьбѣ Желтые Бражки жила добрѣющая женщина -- помѣщица Ковылина, урожденная Красноглотова, съ двумя дѣтьми: шестнадцатилѣтнимъ малымъ, котораго обожала и звала Павликомъ, и съ маленькой шестилѣтней дѣвочкой.
   Барыня была уже нѣсколько лѣтъ вдовой, жила съ дѣтьми одиноко, тихо и мирно, изрѣдка прихварывала. Къ ней часто пріѣзжали въ гости капитанъ Пандурскаго полка, приходившійся ей роднымъ братомъ, и его жена. Вдова не только водила хлѣбъ-соль съ своими родственниками, но помогала имъ щедро, и между семьями была большая дружба. Капитанъ относился къ сестрицѣ почтительно, частенько цѣлуя у ней ручки. Жена его тоже обожала и превозносила невѣстку до небесъ за ея бывшую красоту, теперешнюю доброту и будущее наслѣдованіе царства небеснаго, за всѣ ея добродѣтели.
   Вдова, прихварывавшая все больше каждый годъ, начала часто поговаривать и о смерти, на что братецъ-капитанъ и его жена всегда отвѣчали, что если бы Господь и прибралъ ее, то "мы-то на что-же?" Они тутъ! И ея дѣтокъ не оставятъ! За всѣ ея благодѣянія отплатятъ ей заботами и уходомъ за сиротами. Одно только важно -- надобно при жизни "на законѣ поставить" всѣ обстоятельства, надо этакую небольшую бумажку подписать. Тогда они не только могутъ, но передъ закономъ и передъ правительствомъ обязаны и отвѣтственны соблюсти какъ души сиротъ, такъ и ихъ иждивеніе, т. е. все ихъ состояніе и доходы.
   И добрая вдовушка, чувствуя дѣйствительно, что долго не проживетъ, все чаще грустила о томъ, каково-то будетъ послѣ нея малому ребенку Павлику, которому однако уже было шестнадцать лѣтъ, а равно, что станется съ сироткой Софьюшкой, еще совершенно маленькой дѣвочкой. Кончилось, разумѣется, тѣмъ, что вдова Ковылина все дѣло и всѣ обстоятельства "поставила на законѣ", а затѣмъ скончалась.
   И вотъ вся вотчина Желтые Бражки, судьба которой была упорядочена казенной бумагой, иначе говоря -- завѣщаніемъ, приняла совершенно иной видъ. Въ усадьбѣ поселился капитанъ съ супругой, въ качествѣ законнаго опекуна. Порядки завелись совершенно иные. Послѣ добрѣйшей старухи, никого пальцемъ не трогавшей, пошелъ въ дѣло кулакъ, а чаще всего -- черкеска отставного капитана. Скоро объ этой черкескѣ на сто верстъ кругомъ имѣли понятіе. Хоть и мала, она была, а быстро прославилась, чуть не на весь уѣздъ. Черкеска была просто маленькая, но здоровенная нагайка, съ пулей, вшитой на кончикѣ. И на деревнѣ, и въ околоткѣ не было теперь ни одного мужика, ни одной бабы, которые бы не могли, показавъ у себя гдѣ-нибудь на тѣлѣ пальцемъ, не прибавить, говоря про черкеску:
   -- По сю пору помню. Синякъ-то во какой былъ. Отъ Миколы Зимняго и до Великаго поста зудило.
   Такимъ образомъ въ Желтыхъ Бражкахъ оказались помѣщики -- капитанъ съ супругой, но не настоящіе. Настоящіе господа были молодой барчукъ Павелъ Антоновичъ и его сестренка, маленькая Софья Антоновна.
   Въ усадьбѣ пошло житье довольно веселое. У отставного пандурскаго капитана было много знакомыхъ и пріятелей, которые часто пріѣзжали изъ сосѣдняго города. У его жены было не мало пріятельницъ. Жилось въ усадьбѣ широко, а когда помѣщики-опекуны, оставляя дѣтей въ вотчинѣ, отъѣзжали на время, на праздники -- святки или Пасху -- въ городъ, то тамъ живали еще шире и веселѣе. Красноглотовъ, у котораго когда-то не было ни алтына за душой и который жилъ подачками своей покойной сестры, теперь, чрезъ два года, уже начиналъ торговать порядочное имѣньице по сосѣдству съ Желтыми Бражками.
   Опекуны, стало быть, о себѣ не забывали, среди попеченій о сиротахъ.
   И крестьяне, и дворяне, конечно, понимали, въ чемъ дѣло. Но это были только цвѣточки, а ягодки были впереди. И теперь именно ягодки эти поспѣли. Молодого барчука, конечно, изъ любви къ нему, ради спасенія его души, убѣдили опекуны -- дяденька съ тетенькой, что "въ мірѣ жизнь -- каторга", одинъ грѣхъ; самая истинная жизнь -- это въ обители.
   -- Что земная жизнь? прахъ! Надо думать о будущей жизни. Если бы меня родители мои, по глупости своей, не отдали въ Пандурскій полкъ, да не будь я капитанъ, давно бы я въ монастырь пошелъ,-- говорилъ дяденька.
   -- Если бы меня, по молодости моей и неопытности, не выдали замужъ за твоего дяденьку, ужъ конечно и я бы пошла въ черницы,-- говорила тетенька.
   Скоро и мамка дѣтей Ковылиныхъ, старая и глупая Антипьевна, начала говорить то же самое своему питомцу, котораго выходила. Но она говорила при этомъ не свои слова, а повторяя, перевирала все, что приказывали ей опекуны.
   Рѣчь о спасеніи души началась не такъ давно. Павлику было теперь восемнадцать лѣтъ. Но, какъ всѣ недоросли его времени, добродушный, безграмотный, робкій и безвольный, Павликъ умѣлъ только отмалчиваться. Мать когда-то, и еще недавно, баловала его всячески, потому что обожала. Но баловство это не сдѣлало изъ Павлика баловня и шалуна со своимъ нравомъ. Онъ уродился со слишкомъ дѣвичьей душой, и полная свобода во всемъ не могла сдѣлать изъ него своевольнаго малаго. Не разъ случалось ему нашалить на деревнѣ или усадьбѣ; но при малѣйшемъ кроткомъ выговорѣ матери, онъ смущался, просилъ прощенія и готовъ былъ прослезиться. Его сестренка, которая была на десять лѣтъ моложе его, казалась иногда съ большей волей, чѣмъ онъ. Съ ней случалось теперь опекунамъ бороться. Она упрямилась, дико и сердито взглядывала изъ подлобья. И добрая тетенька уже давно вслухъ при всей дворнѣ звала ее "чертенкомъ".
   -- Съ Павликомъ все можно сдѣлать,-- говорила она,-- я вотъ съ этимъ чертенкомъ мы повозимся.
   Наконецъ вопросъ о поступленіи юноши въ монастырь не только былъ рѣшенъ, но капитанъ-опекунъ уже написалъ одному настоятелю, игумену, бывшему, своему родственнику. Монастырь этотъ, близъ города Каинска, среди дремучаго лѣса, въ глухихъ дебряхъ, былъ за двѣсти слишкомъ верстъ ютъ усадьбы Желтые Бражки. Почему капитанъ не выбралъ болѣе близкаго монастыря,-- онъ никому не говорилъ. За десять верстъ отъ нихъ была такая же святая обитель, гдѣ были такіе же монахи, гдѣ можно было такъ-же найти души спасете. Но капитанъ предпочелъ отправить опекаемаго лмъ племянника подальше отъ всякихъ соблазновъ, подъ начало къ родственнику, который не станеіъ никому разъяслять -- почему юношу хотятъ постричь.
  

II.

   Когда наступилъ день, давно назначенный для отъѣзда, будущаго послушника, то во всемъ околоткѣ, даже во всемъ уѣздѣ, нашелся только одинъ человѣкъ, и то крестьянинъ -- Финогенъ, который качалъ головой, вздыхалъ и находилъ все дѣло неладнымъ. Всѣ остальные, въ особенности пріятели и знакомые Красноглотова, охали и ахали -- какое благое дѣло надумали опекуны. И лишь одинъ изъ пріятелей однажды спросилъ у капитана:
   -- А какъ ты дѣло обставилъ? Смотри, чтобы нахлобучки не получить отъ кого изъ начальственныхъ лицъ.
   Капитанъ усмѣхнулся, помигалъ своими круглыми, бѣловатыми глазками и отвѣчалъ кратко:
   -- Я дуракомъ никогда не бывалъ!
   И но этимъ словамъ пріятель не столько понялъ, сколько почувствовалъ, что капитанъ дѣло обставилъ превосходно. Пріятель невольно сообразилъ, что ужъ если капитанъ съумѣлъ, за два года управленія и опеки, поставить себя въ такое положеніе, что пріискивалъ купить по сосѣдству имѣніе, когда прежде у него не было ни гроша, то ужъ сбыть племянника въ монастырь -- дѣло куда проще. Тутъ, только воля и острастка нужны. Но однако пріятель мысленно сострилъ насчетъ Павлика:
   -- Опекли и упекли,-- подумалъ онъ.
   Пока люди сновали по дому, накрывая на столъ и укладывая тарантасъ всякимъ скарбомъ и узелками, капитанъ ходилъ по всему дому, руки въ карманы широкихъ шароваръ, и, посвистывая, постоянно улыбался. Давно ждалъ онъ этого денька, и вотъ онъ наконецъ наступилъ. На его улицѣ праздникъ. Спасибо, попался такой мальчишка, какъ изъ воску яраго -- дави и мни его, какъ хочешь. Другой бы шумѣть сталъ, а то хуже -- безъ всякаго шума удралъ бы въ городъ, по наущенію чьему нибудь, да и пожаловался бы начальству за насильственное спасеніе его души. А этотъ знай ухмыляется кисленько да облизывается, не солоно хлѣбавши, но все-таки ѣдетъ безпрекословно.
   Разумѣется, теперь только начало, а главное впереди. Вся суть въ томъ, чтобы его дѣйствительно постричь въ чернецы. Пока онъ послушникомъ, то всякій день вернуться можетъ, а въ день совершеннолѣтія такой можетъ дымъ коромысломъ пустить въ усадьбѣ, что капитану придется ноги уносить.
   -- Ну, да тамъ видно будетъ,-- прибавилъ, самъ себѣ ворча подъ носъ, капитанъ.-- А пока все обстоитъ удивительно.
   Въ то же время тетенька-капитанша, посадивъ передъ собой юношу, тянула слово за словомъ и повторяла въ десятый разъ все одно и то же, что зазубрила, какъ могла, со словъ своего мужа. Она толковала племяннику -- какое удивительное и утѣшительное житье предстоитъ ему.
   -- Дубравушка кругомъ монастыря,-- говорила она,-- рѣчка течетъ, и стѣны -- бѣлыя, каменныя, и все келейки... И въ каждой-то келейкѣ монахъ сидитъ и Богу молится. Ужь такъ хорошо, что просто сердце трепещетъ при одномъ этомъ мечтаніи.
   Толстая тетенька убѣждала Павлика, что онъ долженъ ежечасно молиться не только за себя и за сестру, но и за нихъ, за капитана и за нее.
   -- Если-бы не мы, твои дяденька съ тетенькой,-- говорила она,-- то быть бы тебѣ въ міру и погибнуть, пропадомъ пропасть. Будь жива твоя матушка, Богъ вѣсть, что бы съ тобой приключилось. Пошелъ бы рыбу удить и утонулъ, поѣхалъ бы верхомъ, свалился бы и головку на-двое расшибъ. Поѣхалъ бы въ городъ, тамъ бы тебя какой пріѣзжій въ карты бы научилъ играть. А кто карты въ руки взялъ, у того дьяволъ за плечами устроился, да такъ всю его жисть за нимъ и ходитъ. А то еще того хуже, повстрѣчалъ бы какую каналью дѣвицу, съ лица прелестницу, которая тебя бы совсѣмъ загубила, на себѣ бы женила. И пропала бы твоя душенька! Вмѣсто святой жизни, началъ бы ты жисть грѣховную, человѣчью, плотскую, и навѣрно бы пьянствовать началъ, пьянымъ повсюду валяться и подохъ бы какъ песъ. А теперь, самъ посуди, заживешь ты богоугодно, за каменной бѣлой стѣной, гдѣ все келейки чистенькія и свѣтленькія, и въ каждой келейкѣ монахъ сидитъ и Богу молится.
   И много разъ съизнова начинала тучная тетенька свою белиберду, часто переводя дыханіе и отдуваясь, какъ еслибы не сидѣла, а шла по жарѣ въ крутую гору.
   Павликъ слушалъ усердно и внимательно, но слушалъ уже давно и уже такъ прислушался къ одной и той же однозвучно повторяющейся рѣчи, что наконецъ зналъ наизусть каждое слово, которое, отдышавшись, вытянетъ изъ себя и выпуститъ толстая тетенька. Павликъ слушалъ, слушалъ и думалъ:
   -- А ужъ и какъ-же я глупъ! Вотъ ужь и истинный дуракъ. Все, что сказываетъ тетенька, такое распрекрасное -- кажется мнѣ совсѣмъ не прекраснымъ. Ну, что же тутъ такого, что все кельи, да все монахи, да все Богу молятся. Мнѣ сдуру сдается, что для меня бы совсѣмъ не то нужно. То ли бы дѣло верхомъ скакать, на качеляхъ качаться, съ дѣвчатами на селѣ хороводы водить, пѣсни пѣть! Ну, да, авось, Богъ дастъ, доѣду до монастыря, тамъ пойму, какъ людямъ жить надо. Только вотъ что чудно: дяденька съ тетенькой люди бездѣтные,-- чего они сами не поступятъ: онъ въ мужской, а она въ женскій...
   Вѣроятно, толстая барыня еще и въ одиннадцатый, и въ двѣнадцатый разъ повторила бы то же свое напутственное слово уѣзжающему племяннику, если бы капитанъ не явился и не объявилъ:
   -- Батюшка пришелъ.
   Павликъ всталъ, сестренка его тоже вскочила на ноги, двѣ вошедшія горничныя подняли барыню за локотки изъ кресла и, поддерживая съ обѣихъ сторонъ, повели въ гостиную. Переваливаясь изъ стороны въ сторону, мелкими, осторожными шагами вышла барыня и подошла подъ благословеніе молодого, простоватаго на видъ сельскаго попа. Когда духовный отецъ благословилъ помѣщицу, она поглядѣла въ его лицо внимательно и строго выговорила:
   -- Аль ужь ты пьянъ?
   -- Нѣту-съ, какъ можно. Помилуйте,-- отозвался отецъ Евлампій, тряся головой.
   -- То-то. Обожди, надо все справить, какъ слѣдуетъ. А то опять, какъ въ тотъ разъ, вмѣсто молебна вечерню начнешь.
   -- Нѣтъ-съ, какъ можно. Помилуйте!
   -- Что за важность,-- вмѣшался капитанъ, по-прежнему стоя руки въ шароварахъ,-- лишь бы молитвословіе было. Всѣ службы равно Господь пріемлетъ, одинаково Ему угодно -- что всенощная, что обѣдня, что ирмосы, что эфимоны. Вотъ одно не годно: сказываютъ, ты, батюшка, третьевось мѣсто молебна панихиду спѣлъ и трехъ бабъ перепужалъ. Ну, зачинай, да не части, не руби. Времени много...
   Барынѣ поставили другое огромное кресло и бережно опустили ее въ него. Капитанъ сталъ у стѣнки, не вынимая рукъ изъ шароваръ. Племянникъ и дѣвочка помѣстились около кресла тетеньки, а сзади стала цѣлая гурьба дворовыхъ и кое-кто изъ старыхъ мужиковъ. Начался молебенъ съ водосвятіемъ. Среди молебна тетенька потянула Павлика за кафтанъ; онъ нагнулся къ ней и услышалъ:
   -- Вотъ, будешь коли іеромонахомъ, самъ будешь пѣть этакіе молебны, да все наизусть будешь знать.
   Послѣ молебна священникъ окропилъ всѣхъ святой водой и затѣмъ, по приглашенію капитана и предшествуемый имъ, вышелъ на крыльцо; за нимъ мамка Антипьевна вынесла миску со святой водой, и батюшка окропилъ тарантасъ.
   Черезъ нѣсколько минутъ господа уже кушали въ столовой. Капитанъ выпилъ по обыкновенію стаканъ водки, сразу сталъ веселѣе и, обратившись къ племяннику, складно, рѣчисто и съ большимъ чувствомъ сталъ описывать Павлику то, что можетъ случиться черезъ какихъ-нибудь только двадцать лѣтъ съ небольшимъ.
   Капитанъ нарисовалъ картину такую умилительную, что мамка Антипьевна, стоя около стола, вдругъ взвыла отъ счастія и начала всхлипывать. Капитанъ живописно изобразилъ, какъ онъ, уже совсѣмъ старый, супруга его, и еще того старѣе, а маленькая Соня, уже тридцатилѣтней дѣвицей,-- ѣдутъ вмѣстѣ въ тарантасѣ всякими дорогами, лугами и лѣсами, съ отдохновеніемъ, и ѣдутъ въ гости къ высокоуважаемому игумену.... ну, хоть бы, къ примѣру, Амвросію, въ міру Павлу Ковылину. А игуменъ этотъ, благообразный, съ бородою, встрѣчаетъ ихъ на паперти и благословляетъ, и они всѣ у него ручку цѣлуютъ. Онъ своимъ праведнымъ житіемъ на весь округъ извѣстенъ, просто -- святой человѣкъ.
   Павликъ глядѣлъ капитану-дяденькѣ въ лицо такъ выпуча глаза, какъ если бы тотъ разсказывалъ о какомъ-нибудь Чудѣ-Юдѣ. Какъ онъ ни вертѣлъ мозгами, онъ никакъ не могъ представить себѣ себя же игуменомъ-настоятелемъ, съ бородой, да еще благословляющимъ....
   Наконецъ, послѣ стола, всѣ поднялись и тѣмъ же порядкомъ перешли въ гостиную. На дворѣ уже позвякивали колокольчикъ и бубенчики. Антипьевна уже приходила два раза съ платкомъ на головѣ, такъ какъ мамка была назначена везти своего питомца и сдать съ рукъ на руки настоятелю монастыря.
   Наконецъ, часъ спустя, всѣ были на подъѣздѣ, даже барыня выползла, а она уже съ мѣсяцъ не была на воздухѣ. Павликъ простился съ дяденькой и съ тетенькой, испуганно и глупо озираясь на все и на всѣхъ, потомъ расцѣловался съ сестрой, а потомъ къ нему полѣзли безконечной вереницей дворовые, крестьяне, мужики и бабы. И вдругъ, какъ по данному сигналу, раздался вой и причитанія. Весь дворъ заголосилъ.
   -- Что вы?!-- рявкнулъ вдругъ капитанъ, побагровѣвъ отъ гнѣва.-- Аль хороните, дурни? Радоваться надо, Богу молиться, а не завывать! Ну, садись, племянникъ,-- приказалъ онъ.
   Павликъ еще разъ облобызался съ дяденькой, затѣмъ съ тетенькой, затѣмъ нагнулся къ сестренкѣ, поцѣловалъ ее раза два, хотѣлъ было отойти, но снова бросился къ дѣвочкѣ, обхватилъ крѣпко руками, и вдругъ на весь дворъ раздалось громкое, сильное рыданіе молодого малаго. Дѣвочка визгливо заплакала тоже.
   Черезъ минуту Павликъ усѣлся кое-какъ въ огромный тарантасъ, среди груды ящичковъ и узелковъ, гдѣ уже сидѣла Антипьевна; но такъ какъ на колѣняхъ у ней былъ огромный узелъ, то изъ всего вороха торчала только ея сѣдая голова.
   -- Съ Богомъ -- крикнулъ капитанъ.
   Звякнулъ колокольчикъ, и тарантасъ грузно двинулся со двора.
  

III.

   Въ полуверстѣ отъ широкой глубокой рѣки, впадавшей въ Волгу, среди горъ и холмовъ, густо обросшихъ сосной и ельникомъ, виднѣлся монастырь.
   Мѣстность эта была въ полномъ смыслѣ слова тѣмъ, что народъ называетъ непроходимыми дебрями, а обитель, существовавшая здѣсь уже около двухъ столѣтій, была совершенно убогая на видъ.
   И глухое мѣсто, и дальность разстоянія отъ городовъ, а слѣдовательно и отсутствіе всякихъ доходовъ -- все это вмѣстѣ привело монастырь въ совершенно нищенское состояніе.
   Монастырь помѣщался по скату небольшого холма. Главный храмъ съ остроконечными куполами, два дома близъ него, стѣны монастырскія, съ башенками по угламъ,-- все было сѣрое, деревянное, все было ветхо, гнило, все разваливалось, и кое-гдѣ виднѣлись какъ бы заплаты на храмѣ и на стѣнахъ. И отъ заплатъ изъ свѣжаго теса и бѣлыхъ досокъ, сіявшихъ на солнцѣ, строеніе казалось еще старѣе и непригляднѣе.
   Въ полуверстѣ отъ монастыря поднималась выше всѣхъ остальныхъ горъ одна гора, до половины густо поросшая, ельникомъ, но съ совершенно голой верхушкой. Самая маковка была песчаная и мѣловая, бѣлая, какъ снѣгъ. При восходѣ или заходѣ солнца, гора казалась какъ бы покрытой снѣгомъ. Народъ окрестилъ ее, Богъ вѣсть когда, Лысой горой, а отъ нея получилъ свое названіе и монастырь, именуясь Лысогорскимъ Рождественскимъ монастыремъ.
   Верстахъ въ пяти, однако, существовалъ заштатный городъ Каинскъ, но тоже небольшой и захолустный, съ которымъ монастырь, конечно, сносился. Городишко -- самъ по себѣ глушь непроходимая -- былъ все-таки для монастыря образцомъ "міра Божьяго".
   Но сношенія монастыря съ городомъ бывали возможны только среди лѣта. Весною и осенью невылазная грязь въ двухъ оврагахъ не давала возможности сноситься иначе, какъ пѣшкомъ, а зимою такіе страшные сугробы наваливались среди горъ, что пробраться въ городъ не было никакой возможности, даже и пѣшеходу.
   Разумѣется, въ монастырѣ братіи было очень мало -- немного болѣе двухъ десятковъ монаховъ, преимущественно изъ простого званія, а въ числѣ ихъ и просто бѣглые или сомнительныя личности.
   Монастырь этотъ былъ собственно мѣстомъ ссылки для провинившихся монаховъ, а настоятели его бывали все изъ. опальныхъ. За послѣднія пятьдесятъ лѣтъ перемѣнилось около семи человѣкъ игуменовъ, и всякій изъ нихъ былъ за что либо сосланъ въ Лысогорскій монастырь.
   Настоящій игуменъ былъ точно также присланъ сюда подъ наказаніе. Но изъ всѣхъ прежнихъ игуменовъ онъ былъ единственный, вина котораго была особенная. Его прислали сюда не за что иное, какъ за чрезмѣрное добродушіе и мягкость характера.
   Отецъ Ѳеодосій, родомъ дворянинъ, бывшій морякъ, былъ сначала настоятелемъ богатаго монастыря подъ Москвою, но такъ распустилъ всю братію, привелъ въ такой безпорядокъ все управленіе, что былъ смѣщенъ и отправленъ настоятелемъ въ богатый тоже, но дальній монастырь въ Пензенской губерніи. Черезъ пять лѣтъ и отсюда взяли отца Ѳеодосія: и здѣсь монастырь сталъ вверхъ дномъ, вслѣдствіе кротости игумена. И наконецъ Ѳеодосій очутился, какъ опальный, настоятелемъ Лысогорскаго монастыря, гдѣ, по выраженію духовнаго начальства, и распускать было некого, портить нечего.
   Монастырь этотъ уже давно собирались упразднить, такъ какъ не на что было ему существовать, а поэтому добродушный игуменъ и не могъ ничего испортить.
   За то самому отцу Ѳеодосію пришлось въ Лысогорскомъ монастырѣ очень плохо; онъ и не ожидалъ того, что нашелъ. Захолустье и бѣдность монастыря, почти нищенство полуголодныхъ монаховъ -- его не испугали. Бѣда была въ томъ, что новый настоятель нашелъ странные слѣды прежняго управленія.
   Передъ нимъ былъ игуменомъ отецъ Амфилохій, который за пять лѣтъ пребыванія прославился на весь околотокъ. Амфилохій былъ тоже изъ дворянъ, но попалъ въ иноки совершенно особенно, противъ воли.
   Будучи богатымъ помѣщикомъ въ окрестностяхъ Саратова, онъ въ одинъ прекрасный день былъ уличенъ воеводою въ томъ, что занимался правильно организованнымъ грабежомъ на большихъ дорогахъ. Онъ былъ взятъ подъ стражу и отданъ подъ судъ.
   Ему предстояла позорная казнь и Сибирь.
   Когда дѣло было доложено императрицѣ, Екатерина отнеслась къ дѣлу по-своему. Помѣщику было предложено не срамить каторгой дворянство, а лучше постричься въ монахи. Конечно, дворянинъ-разбойникъ предпочелъ послѣднее, и черезъ нѣсколько мѣсяцевъ онъ былъ уже отцомъ игуменомъ, настоятелемъ Лысогорскаго монастыря.
   Пріѣхавъ въ монастырь, оглядѣвшись, ознакомившись со всѣми порядками въ околоткѣ, отецъ Амфилохій повеселѣлъ сразу. "Рыбу въ воду пустили",-- часто сталъ онъ повторять.
   Не прошло года, какъ вся мѣстность, весь уѣздъ -- и начальство, и обыватели -- дивились новымъ "лихимъ" дѣламъ, которыя совершались у нихъ.
   Прежде, бывало, изрѣдка случались въ околоткѣ лихія дѣла: случалось, бѣда стрясется на кого-нибудь; но все-таки жилось болѣе или менѣе мирно. Теперь, вдругъ, пошли постоянные грабежи и убійства. На дорогахъ появилось болѣе, чѣмъ прежде, бѣглыхъ; появились даже шайки разбойниковъ, доходившія до такой дерзости, что нападали за нѣсколько шаговъ отъ заставы.
   Власти и обыватели городка не скоро додумались до того, кто былъ виновникомъ всѣхъ бѣдъ. Да и мудрено было предполагать то, что оказалось....
   "Заводчикъ" -- какъ говорили -- всѣмъ бѣдамъ оказался монахъ, и вдобавокъ еще настоятель монастыря.
   Баринъ-разбойникъ, попавшій противъ воли въ монахи, разумѣется, и здѣсь сталъ продолжать свое любимое занятіе. Монастырь сталъ нѣсколько богаче, благодаря грабежу.
   Вслѣдъ за настоятелемъ, явились изъ-подъ Саратова его прежніе наперсники и быстро, искусно устроили свое собственное разбойное управленіе въ городѣ, а складъ всего награбленнаго -- въ самомъ монастырѣ.
   Однако, послѣ трехлѣтняго ходатайства уѣзднаго начальства, игуменъ Лысогорскаго монастыря былъ взятъ подъ стражу, снова судимъ, разстриженъ и исчезъ. Одни говорили, что онъ сосланъ въ Сибирь на каторгу; другіе же увѣряли, что онъ бѣжалъ и разбойничаетъ гдѣ-то на Волгѣ.
   И послѣ игумена-разбойника, вдобавокъ сильно пьянствовавшаго, появился настоятелемъ въ Лысогорскій монастырь добродушный и ласковый, богомольный и по виду даже робкій отецъ Ѳеодосій.
   Съ тѣхъ поръ прошло пять лѣтъ. Въ самомъ монастырѣ, конечно, уже не водилось головорѣзовъ-монаховъ; но въ самой мѣстности, во всемъ уѣздѣ, все это жилось не совсѣмъ тихо. Сѣмена, брошенныя отцомъ Амфилехіемъ, еще давали свои плоды. Весь край считался однимъ изъ самыхъ опасныхъ для всякихъ путниковъ, въ особенности для дворянъ и людей должностныхъ.
   Новаго настоятеля вскорѣ всѣ въ околотк