# Маска

Сергей Николаевич Сергеев-Ценский

Стихотворение в прозе.

## Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Маска


Стихотворение в прозе


## I


Когда поднадзорный студент второго курса Хохлов вышел из дому на улицу, то сзади него остались низкие, пахнущие самоваром комнаты и во всю ширину их открытые злые и яркие глаза отца.

И звучал сзади его голос, хриплый, задыхающийся, похожий на лай, голос человека, у которого кто-то шутя разбил тесный аквариум земного счастья, так что вытекла затхлая тинистая вода и в предсмертных судорогах забились на полу крошечные рыбки.

Из-под обожженных болью и злобой хриплых звуков выступали обыденные и простые, сухие и колючие, как бурьян, слова о позоре, о потерянных годах, о том, что нужно есть для того, чтобы жить.

Мелькало перед глазами, как в углу сидели и плакали две девочки, его сестры, напуганные, бледные, в коричневых гимназических платьях.

Был святочный вечер, мглистый, холодный, скользкий, как кожа ужа.

Прямо перед Хохловым черным расплывчатым силуэтом ползла в небо высокая часовня на площади, а по сторонам около нее убогими четырехугольниками дымились низенькие дома с робкими огоньками. На обледенелых и мокрых тротуарах дрожали змеистые язычки света из окон магазинов; они боязливо бежали дальше на мостовую и тонули там в лужах. Тяжело и едко пахло дымом и тающим снегом.

Улица, по которой шел Хохлов, называлась почему-то здесь, в среднем уездном городе, проспектом. Самая людная и в обычное время, теперь она кишела народом.

В клубе был маскарад, и туда, прикрытые непромокаемыми плащами и простынями, шли маски.

Около них и за ними толпились гуляющие, пытались с боков заглянуть им в лица, бросали в них странными по своей убогости остротами и хохотали.

Перед проспектом на площади была извозчичья биржа, и извозчики тоже тюкали и гикали им вслед.

Хохлов шел и думал, что на жизнь кто-то большой и могучий надвинул колокол воздушного насоса, крепко придавил его краями к земле и выкачал из-под него воздух, оттого в жизни тесно, густо и нечем дышать, и жизнь казалась ему бутафорски обставленной дорогой на кладбище.

Вечерняя мгла просачивалась в его мозг не как мгла, а как тысяча плотных, серых, скучных мыслей; и они, лишенные формы, кружились в нем медленно и глухо.

Сквозь плохую старую шинель пробирались к его телу осторожные, как мыши, тоненькие струйки холода, и Хохлову мерещилось бабье лето, длинная белая паутина, сверкающие на светлом небе желтые листья.

Звенела в ушах какая-то многоголосая молодая песня, точно колыхался клочьями теплый утренний туман над рекой...

Представлялись огромные заливные луга с нежной, ласковой далью, запахом полыни, перепелиным боем...

Когда-то в детстве Хохлов видел маленькую картину: на сухой земле между каменьями тесно сплелись в клубок серые змеи. Кругом было много места, но они зловеще жались одна к другой, точно перевязанные невидимыми нитями.

Толпа на проспекте показалась ему таким же тесным липким клубком, и он свернул в переулок.

Сразу стало темно и узко.

Над безглазым длинным забором висели черные ветки, хрустально-звонкие от нависшего на них льда. Где-то впереди одиноко плавало желтое пятно фонаря.

В глухом переулке глухо стучали его шаги, и навстречу им низко над землей ползли, как какое-то длинное, цепкое плоскобрюхое чудовище, смутные в очертаниях дома.

И обидно было за людей, смиренно ютившихся в таких жалких домах.

Вставали огромные улицы, залитые электрическим светом, дома-дворцы и волнистый шум от экипажей. Потом вдруг тесная комната, синий табачный дым, студенты и чья-то свирепо кричащая голова:

-- Люди страдают больше всего оттого, что придумали себе религии!.. Да! Религии!.

Хохлов вспомнил, что тогда долго спорили и потом пели "Дубинушку".

Упругие, сильные ноги Хохлова прочно хватались за выступы скользкого тротуара, и в такт его шагам от середины головы к вискам его подкатывалось что-то мягкое, как резиновые мячи, и тихо било -- тук-тук.

Хохлов вспоминал, что всякий Кай, как бы ни был он велик, умрет, и нелепым казалось ему жить и работать для будущих поколений, которые тоже умрут.

Но, думая так, он ловил и останавливал собственные мысли, и обидным было для него то, что они такие жалкие, короткие и бьются, точно стая ночных мотыльков, сталкиваясь и жужжа крыльями, все в одно и то же стекло тусклого уличного фонаря.

Там, где кончалась полоса этих мыслей, вернее под ними, лежало одно сплошное ощущение обиды и скуки.

Скукой было то, что было кругом, обидой казалась вся жизнь.

Хотелось чего-то теплого и открытого, светлого и нежного...

Ветер качал хрустально-звонкие ветки над безглазым забором; в сырой, дымной мгле уныло плавало желтое пятно одинокого фонаря; струйки холода, осторожные, как мыши, пробирались тихонько сквозь старую шинель к телу.


## II


В клубе, куда вошел за толпой Хохлов, было жарко, душно и пахло противною смесью духов и пота.

И было что-то позорное для человека, рабское, животное в этом запахе пота, боязливо скрашенном духами.

Широкий зал был набит битком. Вдоль стен рядами сидели на стульях, посередине медленно двигались в пестрой толпе пестрые маски.

Был неизменный святочный дед с длинной чалого цвета бородою и кучей детских игрушек, был черный трубочист с гирьками, ведром и веником; от него постоянно отшатывались с криком и визгом, боясь запачкаться, и он конфузливо убеждал: "Господа, ведь это не сажа, это чернила!.. Честное слово, чернила, и давно высохли!.."

Маленького роста барышня изображала "20-е число". Вся обвешанная двадцатыми числами из отрывных календарей, в обеих руках она держала кучу покупок. На нее обращали внимание, и она сияла.

Другая барышня, тонкая, долгоносая, желтая, была "гением мира". Поводя плечами, она шевелила бумажными крыльями и над буклями жестких волос протягивала вверх длинную косу, наивно сделанную из меча.

Был "ночной сторож", хромой и кривой старикашка, с колотушкой и медной бляхой. То справа, то слева его о чем-то спрашивали; в ответ он так оглушительно кричал: "Чаго?" -- что не было сомнения в его глухоте, и публика хохотала.

В стороне, под колонной, стояли "Адам и Ева". Неловко обтянутые в телесного цвета трико с морщинами и складками на сгибах, они держали в руках райское дерево -- елку, обвешанную яблоками и обвитую искусителем змеем, сделанным из старой велосипедной шины.

"Ева" была коротка и толста, у "Адама" острыми углами выступали лопатки и локти.

Уродливые тела их были смешны и страшны, но они не видели этого и вызывающе смотрели в толпу.

Кто-то из всего лица сделал длинный, как хобот, красный нос. Около этого носа, украшенного крупными надписями, спорили, смеялись и шумели.

Унылого вида черные домино, идя одно за другим, как черные жуки дерево, точили толпу.

Расцвеченные всеми цветами ярких лоскутов, многочисленные цыганки, испанки, мордовки извивались, сверкали и звенели монистами.

От ширины зала потолок казался тяжелым и низким, и Хохлов ясно видел, что в углах его притаилось что-то бескрылое, ползучее, серое и сонно и мутно улыбалось.

В буфете Хохлов напился.


## III


Он пил рюмку за рюмкой, спешно глотая тонкие ломтики какой-то соленой рыбы.

И когда он пил, непривычный к водке, ему казалось, что внутри его становилось шире и светлее и что-то, стиснутое в твердый комок, распускалось и делалось теплым, мягким.

Рядом с ним перед буфетом стоял городской голова купец Чинников: он тоже пил, медленно лакомясь кислыми омарами.

На его выпуклом животе коротко болталась огромная цепочка от часов с массивным брелоком.

Толстые руки с рыжими волосами, дюжая шея, скупо обрезанный голый череп, глубоко в рыхлом тесте лица запрятанные узкие глазки, клином подрезанная борода, -- Хохлову казалось, что он только в первый раз видит их так отчетливо и резко, в каждом изгибе.

Точно большая лупа была между его глазами и им, и видимая сквозь эту лупу каждая его точка была значительной и крупной.

Когда Чинников ел, Хохлов впивался глазами в его жующие челюсти и до боли ясно ощущал, как они смыкались и размыкались, точно огромные клещи.

Когда он говорил с буфетчиком, медленно роняя с толстых губ низкие, густые звуки, Хохлов вслушивался в их тембр, следил, как из них составлялись слова, те слова, которые он слышал всю жизнь, и как в эти слова вливались тусклые обрубленные мысли.

Когда он смеялся корявыми, точно мохом обросшими нотами, Хохлов видел, что глаза его тонули в вязких веках, и над ними дрожали шерстистые брови, открывался зубастый рот, и все круглое мясо лица смотрело двумя черными ноздрями задранного кверху носа.

И Хохлову казалось, что он никогда раньше не видел так ясно, в таких мелких чертах, как смеются люди.

Он следил за складками серого пиджака Чинникова, за тем, как блестит на толстом мизинце широкий перстень, как движется лысая голова на низкой шее.

И все это было ново и странно, и все это было значительно и важно, потому что он был -- все.

Когда Чинников заплатил в буфете и шумно двинулся в зал, Хохлов тоже заплатил и вышел, чтобы не упустить его из виду.

Зачем он был ему нужен, он не знал; он чувствовал только, что его притянуло.

В глазах его стало мутно, и дрожали ноги.


## IV


В зале шли танцы.

Он мельком видел, как, сбившись в плотный круг, публика осадила танцующих, видел выпрыгивавшие из толпы чьи-то взлохмаченные головы, и опять его обдало запахом пота.

Чинников шел, переваливаясь на коротких ногах, и Хохлов, упорно глядя то на его широкую спину, то на скупо обрезанный череп, упорно думал, что он -- все.

Он не различал масок; маски казались ему лицами и лица масками.

Их было слишком много, и они слишком пестрели кругом. Но, глядя в толстую спину Чинникова, как в зеркале, он видел их всех.

Серый клетчатый пиджак Чинникова казался ему маской; маской были зачесанные остатки рыжих волос над шеей и остриженная клином борода; толстые щеки, в которых тонули глаза, тоже были искусно приклеенной маской.

Неотступно идя вслед за купцом, он хотел точно определить, сколько в нем человека и где он спрятан.

Ему казалось ясным, что на человека здесь кто-то сознательно навертел толстые бинты, переслоил их мясом и жиром, в отверстие рта воткнул хищные зубы -- и вышел Чинников.

Люстра, веером горевшая под серединой потолка, бросала мягкие отсветы на его круглые плечи, на толстые, как бревна, ноги и на чищенные задники его сапог.

В Хохлове подымалась злость.

Он чувствовал, как она выползала откуда-то из глубины и обжигала мозг, чувствовал, как горячей волной она плыла в его руки и ноги и больно била в виски, точно резиновыми молотками.

"Это то, что создала цивилизация, -- маска! -- бессвязно думал Хохлов. -- Тысячи лет существования только затем, чтобы создать маску...

А маска, чтобы не было человека... Это то, что задавило жизнь!.. Десятки тысяч лет на то, чтобы... маска!.. И слова, все слова, -- это ведь тоже маска..."

Дойдя до стены, Чинников не спеша обернулся, а обернувшись, лицом к лицу столкнулся с Хохловым.

Он стоял перед ним хмурый, потный и пьяный, высокий и стройный.

И не успел Чинников повернуться широким плечом, чтобы дать ему дорогу, как услышал прямо себе в лицо брошенные слова:

-- Снимите маску!

-- Чего-с? -- чуть слышно пробормотал ошеломленный купец, и глазки его тревожно выкарабкались из жирных щек, и шея вытянулась.

-- Снимите маску!.. Маску сними, противно смотреть! -- злобно закричал Хохлов.

-- Это вы, должно быть, ошиблись, господин студент, это -- мое собственное лицо, -- трусливо оглянулся кругом купец.

-- Это -- человеческое лицо?.. Разве может быть такое человеческое лицо?.. Лицо? Человеческое?.

Хохлов схватил его за массивную золотую цепочку, притянулся к нему вплотную и широкими глазами буравил лысый череп и плещущие щеки купца, и в глазах его был ужас.

Чинников не успел опомниться, как закачался, обхваченный длинными руками Хохлова, и тяжелый, как земля, рухнул на скользкий пол.

Хохлов лежал на нем с придавленными внизу руками, потный, злобный и красный, и хрипло кричал:

-- Сним-ми ма-аску!

Он не слышал, как с боков и сзади раздались голоса, еле чувствовал, как несколько рук охватило его и потащило к выходу.

-- Господа! -- упираясь, кричал Хохлов. -- Это -- человеческое лицо? На это десятки тысяч лет? Десятки тысяч?

Его тащили к дверям, около него что-то возмущенно кричали, но он не слышал.

Ему представлялся огромный камень, прыгавший по стеклянным утесам. От его ударов с треском и звоном летели в стороны брызги. Искристой тучей они кружились перед его глазами, разнообразные, безжизненные, бессмысленные, крикливые; они обвивали его липкой и тонкой сетью; они вонзались в его глаза иглами жгучих цветов; они заполняли перед ним все -- все вместе одно; они рвали его на части, все одно -- маска.

Из клуба Хохлов шел уже не один, а с полицейским. Ноги его ослабели и скользили по тротуару, и будочник придерживал его сзади за разрез шинели.

Хохлов говорил. Мысли его летели, и сталкивались грудами в голове, и искрились, и звенели, все буйные, требующие выхода мысли.

Он говорил, что на землю надвинут не колокол воздушного насоса, а маска и что надвинул ее не кто-то большой и могучий, а сами люди; говорил, что "человека" нет, что его сознательно прячут под маску, потому что он слишком хрупок и нежен для жизни; говорил, что нет ни зла, ни добра, есть только факты и что его отец не хочет этого понять.

-- Сказано вам -- не безобразить! -- поминутно перебивал его будочник. -- Которые люди теперь спать легли, а вы будите... Тоже называется образованный человек... шваль!

Улица, по которой они шли, была темна и узка.

Не видно было, что висело над головой; не было ни звезд, ни месяца, ни неба: висело что-то черное и давило.

И земли тоже не было видно.

Было два ряда приплюснутых, расплывчатых, жалких домов, сходившихся вдали в черный тупик, и в тесной, дымной и чадной мгле плавало желтое пятно фонаря.

1904 г.


## Комментарии. Маска


Впервые напечатано в "Новом пути" No 11 за 1904 год, с подзаголовком: "Эскиз". Вошло в первый том собрания сочинений изд. "Мысль" с датой: "Январь 1904 г.". В собрании сочинений изд. "Художественная литература" (1955--1956 гг.) автор дал "Маске" подзаголовок: "Стихотворение в прозе".


H. M. Любимов


-------------------------------------------------------


Источник текста: Сергеев-Ценский С. Н. Собрание сочинений в двенадцати томах Том 1. Произведения 1902-1909. -- М.: Правда, 1967.