# Сочувствующий

Вячеслав Яковлевич Шишков

## Вячеслав Шишков. Сочувствующий


## I


Жил в селе Вавилове замечательный козел. Благодаря своей резко выраженной индивидуальности, он попал в печать, в отдел "Нам пишут из деревни", а затем и в герои данного рассказа.

Весь черный, лохматый, глаза янтарно-желтые, рога огромные, с круглыми завитками, как у горного ямана. Поступь имел важную, бородку среднего размера, лошадей держал в повиновении и распространял на версту нестерпимый запах -- смесь нашатыря с какой-то псиной. Имя же ему -- Васька.

Характер козла вообще был несносен. К женщинам во все времена года он питал неистребимое презрение. А по весне, когда вся жизнь земная вполпьяна, он без разбора бил рогами встречного и поперечного, наводя панику не только на свое село, но и на окружающие местности. Завидя вырвавшегося из хлева Ваську, всяк спешил подобру-поздорову скрыться. Застигнутые врасплох залезали на деревья, на крыши и там отсиживались. К пьяным он тоже не благоволил: о масленице он таких лещей надавал пьянице Шелёпе, провожая его от самого кабака до дому, что Шелёпа, приняв в конце концов Ваську за натурального черта, дал клятву больше не напиваться и свой зарок сдержал. Жена Шелёпы, Варвара, вынесла в благодарность Ваське круто посоленный ломоть хлеба; Васька хлеб скушал, а Варвару для порядка все-таки ударил в зад, Варвара перекувырнулась.

У Васьки были и чисто человеческие слабости: он уважал курящих, потому что сам любил курить -- парни приучили.

Сидят мужики на завалинке, из носогреек дым пускают. Вдруг псиной понесло:

-- Козел идет...

А он тут как тут.

-- Эй, Вася! -- и суют ему трубку. Васька сосет трубку, как мужик, фыркает, чихает, просит еще. А народу любо.

Накурится, осатанеет, подпрыгнет на аршин, а сам высматривает -- не мелькнет ли где красной юбки или красного платка. Нету.

А вот навстречу красно-рыжий бык идет, Мишка. Козлу подраться с Мишкой -- первая забава. Брык-чох-прыг -- и в три прыжка лоб в лоб с быком. Двадцатипудовый Мишка, оборонительно снизив голову, принимает поединок с внутренней ухмылочкой: "А сколько вас на фунт идет?" -- глаза чуть улыбаются, и хвост спокоен. Но вот Васька, тоже взнуздав в улыбку губы, метко бьет быка рогастым завитком повыше носа, в хряпку. Ошеломленный бык быстро вскидывает к небу голову, оскаливает зубы и с шумом выдыхает воздух: больно. Ухмылочка в его глазах сменяется простоватой злобой, и грязный, в помете, хвост раздраженно ударяет по ляжкам. А Васька, всхохотав своей победе -- бе-е-е! -- терпеливо ожидает, пока противник придет в чувство.

Бык воинственно опускает голову, уставляется рогами на козла и, нюхая влажным носом землю, ждет нового удара. Козел, осторожно оглядываясь, отбегает на несколько шагов в сторону -- глаза его блестят ядовитой желтой хитростью -- поворачивается, чуть наклонив голову, пулей несется прямо на рога врагу. Бык, глупо промахнувшись, с силой вонзает рога в землю и вдруг с диким ревом грузно подскакивает сразу на всех четырех ногах: обманувший его козел успел с наскоку двинуть быка рогами в зад под самый хвост.

Козел опять хохочет, и хохотом гремят распахнутые окна изб.

Бык, отвернувшись от козла и что-то тяжело соображая, роет копытом луговину, глаза налились кровью, хвост стал как палка, и поднялась на хребте шерсть. Он весь в мстительной злобе: "Постой, постой, тварь... я те дам", но не догадывается, что над ним хохочут козел и люди, иначе бы он ринулся на избы и по бревнышку расшвырял бы их. Козел же все подмечает и, поглядывая на веселые окна, кокетливо потряхивая бороденкой, спесиво прогуливается: три шага вперед, три -- назад.

Но вот грузный бык решил, наконец, раздавить ничтожного козла, как блоху. Отчаянно крутя хвостом, он неуклюже кинулся на Ваську. Однако Васька, угадывая силу бычьей злобы, стал бегать вокруг и боя не желал принять. Бык свирепел, из рычащего рта текла вожжой слюна.

-- Ага, Васька, струсил! -- загалдели окна.

Тогда козел круто повернулся и вновь рога в рога.

Вдруг окна грянули зычным хохотом: каким-то темным случаем бык завязил каменный свой рог в крутой загогулине Васькиного рога, поднял козла высоко на воздух и свирепо тряс его. Козел крутился в воздухе, как на крючке удавленник, дрыгал ногами, повиливал хвостиком, сдержанно блеял, из него от неприятности сыпались орехи. Победно поставив хвост штопором, бык сломя голову носился из конца в конец, оглашая село ревом. Васька, изловчившись, укрепился на его спине и ездил на быке, как на извозчике. Крендель козлиного рога был насажен на бычий рог, как колесо на ось, отчего шея Васьки изогнулась вниз и в сторону, будто он внимательно прислушивался, что скажет бык. Движением могучей шеи бык сдернул козла со своей спины, и Васька вновь отчаянно закрутился в воздухе.

Бык впал в бешенство: он не мог осмыслить происходящего, и черная вонючая сила, от которой он не в состоянии освободить себя, приводила его в животный ужас. Он с хриплым, обессиленным ревом бросался на избы, на заборы, с налету вонзая в дерево острия своих рогов. Но черная вонючая сила будто срослась с ним, сосала его душу. У него ослабли мускулы, -- ни земли, ни неба, ни козла -- лишь черная сила давит, нет избавленья, нет пощады, и в реве быка зазвучал смертельный страх. Глаза его стали влажны и безумны.

И вот последнее средство -- темный спасительный инстинкт: бык с разбегу пал на луговину и, тяжело дыша разинутым ртом, начал кататься по земле.

Глядь -- сгинула черная сила, нету. "Неужто сон?" Бык тряхнул головой, привстал на колени и расслабленно поднялся. Его шатало, и шкура на нем судорожно вздрагивала. Сознание быстро возвращалось. Огляделся кровавыми помутневшими глазами: избы, небо, зеленые поля вдали. Бык радостно взмыкнул и встряхнулся: черной силы нет, и нет козла. Он поднял морду и обнюхивал воздух: псиной не разило. Шерсть на хребте мирно улеглась. Он станцевал два тура вальса: нет козла, и все кругом как было. "Ну, значит, сон...". Тогда он попробовал свой голос, спокойно промычав. В поле отозвались коровы. Мишка трусцой туда.

За околицей, в канаве, вверх брюхом пьяный мужик лежал. Бык издали принял его за притаившегося козла и с дурным ревом бросился к нему, чтоб растерзать врага.

Мужик не ждал скорой своей кончины и безмятежно спал, легонько улыбаясь: ему снилась ядреная Акулина в бане, чужая жена. Бык враз затормозил свой тяжеловесный бег, взрыв землю, как плугом.

-- Фу-фу! -- изумленно дыхнул он. -- С бородой, а не козел... Странно, странно, -- и дружелюбно лизнул заплеванное мужичье рыло широким, как лопата, влажным языком.

Пьяница очнулся и, увидав глаза в глаза чью-то богомерзкую с рогами харю, вновь лишился чувств.

А бык -- к коровам, дальше.

Мы нечаянно увлеклись душевным состоянием быка и, к сожалению, совершенно позабыли Ваську. С Васькой обстояло дело так.

От сильной встряски козел шатался и постепенно тоже приходил в себя. А цел ли рог? Васька изогнул шею и почесал спину: рог цел, на месте. Чувство оскорбленного достоинства угнетало Ваську, неостывшая ярость шумно бурлила в его сердце, и одно желанье: месть! Но враг ушел. Он зорко озирался, высматривая -- не мелькнет ли где-либо бабий хвост. Только пусть кто-нибудь попробует всхихикать. Пусть! Васька покажет, какова в нем сила и кто он есть.

И вот красноперый петушишка захлопал крыльями и нахально всхохотал перед самым его носом. Их, тварь! Козел -- стремглав на петуха. Петух лётом в сторону, козел за ним, петух к воротам, козел за ним, петух в спасительную щелку -- мырк, ослепший в бешенстве козел за ним: хрясь рожишами в ворота -- и вверх ногами отлетел на сажень прочь. От искрометного удара Ваське обносило голову -- все кружилось перед глазами. Полежал, поднялся и тихонько поплелся вдоль стенки, недоумевая, что какая-то паршивая пичуга могла столь хлестко оглушить его по лбу. Ну, зверь!.. Опасный зверь. Сила быка пред ним ничто, велик бык, да дурак. Вот так петушиные копыта! Отродясь не знал, не чаял...

Навстречу курица. Козел почтительно свернул в сторонку, его хвост трусливо замотался, несколько орешков пало на траву. Ну, пти-и-ица!..

А хорошо бы покурить: как раз мужики на завалинке сидят... А ну их к черту!..

И козел, стыдясь народа, повернул в пригон. Его глаза увлажнились обидными слезами.


## II


Свой неуемный норов Васька не стеснялся вносить и в общественную жизнь. Рожденный в революцию, он состоял теперь в совершеннолетнем возрасте, имея за плечами шесть лет и восемь месяцев.

Коровы, овцы, лошади, даже зверовые собаки отнеслись к революции совершенно хладнокровно. Черный же козел Васька, к удивлению общества и комячейки, проявил себя политически неблагонадежным. Тезис "бытие определяет сознание" нашел в данном случае реальнейшее подтверждение: хозяин козла -- кулак.

В первой главе мы забыли упомянуть, что Васька, будучи по природе индивидуалистом, жестоко ненавидел всякие скопища, был убежденным врагом толпы.

И случись в нашем селе летучий митинг; приехали из города шефы с подарками и музыкой и на открытом воздухе митинговали. А козел, во избежание неприятностей, сидел взаперти, в хлеву.

Заиграла музыка: три трубы, кларнет, барабан и трензель, начались речи.

-- Товарищи! -- браво возгласил усатый рабочий с лицом деловым, не простоватым. -- Товарищи крестьяне и крестьяночки! Мы, будучи ваши шефы, прибыли за двести верст в вашу несусветимую глушь, имея лозунг "лицом к деревне" и устроить с вами смычку!

Бабочки с солдатками хихикнули, краснощекая вдова Овдоха при слове "смычка" поспешно застегнула все крючочки на груди, девушки ухмыльчиво потупились.

-- Ура! -- закричали подшефные крестьяне и замахали картузами, приятно покашиваясь на объемистый ящик с дарами, соблазнительно лежавший под березой.

Опять загремела музыка, круторогая медная труба издавала резкий рык и звяк.

"А ведь это бык орет, -- подумал Васька, -- нет, не бык, нет, бык", -- и, путаясь в догадках, стал носиться по хлеву.

Вот вышел из толпы хозяин Васьки, краснобай кулак Вавилин, нарочно одетый в рвань и тлен, выставил тугой животик свой и ответную начал речь:

-- Братцы-товарищи, дорогие гостеньки! Ах, ах, до чего приятно... Мы, сидючи в дремучих лесах и будучи по причине неурожайной местности самой бедной беднотой...

-- Вот, черт, врет, -- шепнул комсомолец Ковалев своей соседке Тане. -- Ну, и срежу ж я его.

-- ...поэтому от лица всей пашей бедноты, как вы обратили на нас свое милосердное внимание...

Его льстивые слова почему-то запахли нашатырем и псиной, все тревожно потянули ноздрями воздух.

-- ...поэтому, товарищи, как вы будучи приехавши с великими дарами, мы кланяемся вам низко...

Брюхан Вавилин, сложив на животике ручки, собирался отвесить поясной поклон всем шефам, как вдруг среди криков толпы кувырнулся носом в землю, заорал:

-- Вась, Васька!.. Что ты!.

Не признав своего хозяина в таких невиданных отрепьях, козел еще раз с маху долбанул его в жирный, глядевший в небо зад и осмотрелся. Все смешалось. Бабы с визгом мчались кто куда. Трое опытных крестьян уже сидели на березах, кричали вниз:

-- Товарищи шефы! Залазь попроворней! Изобьет.

Козел сшиб зазевавшуюся толстобокую Овдоху и припустился догонять комсомольца Ковалева с красным флагом, но круто повернул и бросился опять к березам. Проткнув рогами турецкий барабан, он перекинул его через себя и сызнова ударил в живот подошедшего хозяина. Вавилин с руганью помчался за веревкой.

Луговина была чиста. В небе стояло улыбчивое солнце, а на березах мрачно сидели десять человек: местные и шефы. Козел стал к ним задом, издевательски повиливал хвостом, жевал жвачку и ждал со всех фронтов неприятелей, -- может быть, бык Мишка прокраснеет.

-- Чей это козел? -- сердито пыхтя, спросил с дерева усатый рабочий.

-- Вавилина, кулачок такой, -- ответил не видимый из гущи веток голос.

-- Какая черносотенная животная! -- воскликнул с крайней березы безбровый беленький кларнетист, слизывая кровь с руки. -- Что твой Пуришкевич.

Козел повернулся, привстал на дыбочки и съел березовый листок. Усатый рабочий пересел двумя сучками выше и спросил:

-- А что он, дьявол, по деревьям не лазит у вас?

-- Нет, такого примеру не было, -- ответил сосед по березе, старик Пахом. -- Он, бог с ним, ужасти до чего не любит, ежели народ собирается гуртом.

-- Какой же, это, к черту, митинг... -- возмущенно плюнул усатый. -- Надо слезать.

-- Попробуй, слезь... -- предостерегающе возразил старик. -- Ему, бог с ним, как взглянется. Эн у него рожищи-то... Васька, Васька, хочешь покурить?

Козел проблеял и понюхал воздух. Дед Пахом, дымя трубкой, полез вниз:

-- Васька, на, на...

Козел подбежал к дереву и опять привстал на дыбочки. Дед сказал: "Господи благослови" и тяжело спрыгнул прямо на козла. Васька вежливо посторонился и, сладостно чмокая губами, потянулся к трубке. Люди на березах засмеялись.

-- Слезавай! -- весело крикнул дед, задрав вверх густую бороду. -- Слезавай... Осмирел.

Все поскакали на землю. Прибежал Вавилин с веревкой, накинул на Васькины рога петлю, потащил домой. Козел упирался. Пришлось наскоро прикрутить его к дереву. Начался прерванный митинг.

В конце митинга, пред тем как пойти угощаться и раздавать дары, комсомолец Ковалев из желания угодить гостям настойчиво требовал тут же, на месте, расстрелять козла, как ярого черносотенца, ненавидящего толпу и красный цвет.

-- Он в День Парижской Коммуны демонстрацию, чертов дьявол, разогнал... Он заодно со своим хозяином, кулачком Вавилиным, который распинался, как бедный, напуская, в общем и целом, политический туман.

Шефы, снисходя к юной горячности комсомольца, разумеется, ради шутки поддакивали ему:

-- Конечно, несознательность надо пресекать в корне... Мы поддерживаем козлиный расстрел...

Васька стоял смирно, слушая речи покорно и внимательно.

-- Расстрелять! -- раздались молодые в разных местах крики. -- А хозяина его в чижовку!

Деду Пахому стало жаль Ваську.

-- Конешно, пролить невинную кровь недолго, -- сказал он, оглаживая пахучего козла, -- только это ни к чему, товарищи. Он -- животная с понятием: и лошадей наших стережет, и козлих без внимания не оставляет-- алименты все-таки идут, его и нечистая сила побаивается. Да и стрелять-то нечем. Чем стрелять-то будете? Лопатой, что ли? Ни одного ружьишка на всю деревню нет.

-- Нет?

-- Нет.

-- Тогда приговорить его к расстрелу условно. И ждать поступков! -- засмеявшись, крикнул усатый рабочий. -- Ну, идем...

Всем понравилось мудрое решение, все с шутками и весельем повалили угощаться. К кому? К Вавилину, у него дом пятистенок и всего много.

За обедом с выпивкой были деловые разговоры, сначала убедительные, потом перешедшие в крикливое бахвальство. Рабочие доказывали, что вся культурная видимость, все устройство жизни -- сапоги, серпы, штаны, самовары, ружья, телефоны, всяческие машины -- это их труд и пот; и объяви они забастовку -- вся жизнь в государстве сразу остановится.

-- Пускай, -- отвечали крестьяне. -- А без работы-то с забастовкой-то куда жрать пойдете? К нам жа-а...

-- Извиняюсь... Как? И все ж таки первую роль в государстве играет рабочий класс. Так или не так?

-- А мы, может, и последнюю роль играем, а главней нас нет...

-- Извиняюсь, извиняюсь... Как, как, как?!

И неизвестно, чем бы кончилось это побратимство шефов и подшефных, если б не находчивый дед Пахом. Он политично перевел речь на козла, и всем стало весело. Дед перхал, смеялся, крякал, говорил комсомольцу Ковалеву:

-- Вот ты, Гришка, хошь и селькор по званью своему, а олух, бог с тобой... Обвиноватил козла Ваську почем зря... Какой же он, бог с ним, черносотенец?.. Он -- животная беспартейная: и пролетарь на березы усадил, и кулаку потачки не дал.

Вавилин сразу же обиделся -- какой же он кулак? -- хотел выгнать деда вон, но дед хитроумно подмигнул ему, и все кончилось общим смехом. Пили за беспартийного козла.

После обеда селькор Ковалев написал для губернской "Правды" ядовитую статейку под заглавием: "Кулацкое засилье с участием козла". Заглавие не понравилось. Зачеркнул и снова: "Летучий митинг на березах". Зачеркнул и снова: "Контрреволюционный козел выполняет на сто процентов задания своего хозяина-кулака". И тоже зачеркнул: не ударно как-то.

Вечером в помещении школы была танцулька с музыкой. Шефы угощали гостей конфетами. Веселые плясы продолжались до утра. Трое рабочих сняли обручальные кольца и под видом холостых пытались вступить в обольстительные нежности с местными крепкотелыми красотками, но реального успеха не имели: "Очень даже вы хитреные... а пошто колечки спрятали свои?!".

Зато барабану повезло. Приезжий барабанщик, шеф Сенька Ляхов, черен глазом, красен словом, а главное горазд на выкрутасистые плясы, всем местным шлепогубам нос утер.

Поэтому без особого усилья он сосватал сразу трех девиц: одну на плясах, другую в сенцах, третью в калиновых кустах. И все три побежали домой сказаться отцу-матери, сложить пожитки, чтоб завтра в город, в самый загс.


## III


Но "завтра" им в город ехать не пришлось, -- завтра престольный праздник, и все шефы остались погулять: труд да труд, дайте же по-человечески и им пожить.

Васька-козел сидел теперь под строгим арестом в хлеву, и ворота на запоре. А дед Пахом все-таки устроил озорную штучку. Дед Пахом, известный по селу безбожник, бывший пастух, друг-приятель нашего козла, забрался в пустой Вавилин двор -- богомольные хозяева в церкви были, -- чуть-чуть подскипидарил для веселости козлиный зад и, благословясь, выпустил Ваську на улицу да нарочно угодил под самый крестный ход.

Козел взыграл козла да прямо в пеструю, с хоругвями, поющую толпу девок, баб, ребят, старух и стариков. И точно буря пронеслась: оторопелый страх развеял весь народ, как сухие листья в роще.

Здоровенный дьякон, оборвав на полуслове ирмосы, ошарашил кадилом налетевшего козла по морде и, сотрясая воздух зычным криком, мчался вдоль села от травоядного животного, как от леопарда. Благочестивейшие старушонки, потеряв со страху жизнь в ногах, ползли на карачках кто куда, творя молитву, ругаясь черной бранью.

Атакованный козлом, старенький священник героем стоял на пригорке и осенял крестом улыбавшегося по-дьявольски козла. Козлу очень соблазнительно было смахнуть священника с земли, но знак креста и кроткие возгласы: "Вася, Вася, господь с тобой", видимо, смущали его. А все-таки лестно этого огнистого, в ризах, старичка долбануть рогами в спину, и он стал, не торопясь, обходить отца Гаврилу, делая возле него лукавый круг. Но отец Гаврила тоже не дремал: не сводя с Васьки напряженно остеклевших глаз, он точно так же медленно вращался вместе с ним. И как ни мудрил козел, виляя туда-сюда, -- против его убойных рог -- все же кроткие слова и крест.

Вдруг священник что-то прочел в желтоглазой чертовской улыбочке козла, устойчивость в его ногах сразу же пропала, мгновенно исчезла вера в силу животворящего креста, на смену -- безверная пораженческая оторопь, и синяя скуфейка сама собой упала в пыль. Объятый ужасом, священник теперь ясно видел, что пред ним демон в образе козла, и его спина всерьез похолодела. Козел тотчас же почувствовал смятенье жертвы и ускорил коварно-мстящий свой спиральный бег! И не единожды кувырнулся бы священник под гору, но...

В гаме, в крике мчались со всех сторон одреколенные палочьем мужики. Быть убитым, быть убитым Ваське...

-- Бей! Бей его по башке колом!

-- Кончай его!

-- Нечистая сила это... Черт, черт, черт!..

Васька взблеял и прыгнул, отец Гаврила кувырнулся:

-- Карау-у-л!!

Потрясучие старушки бегом, вприпрыжку, воробьиным скоком -- со страху шамкали, путали слова:

-- Ей бего, его бего колом по башке!.. Несчистая сила этта... Черт, черт, черт!..

Быть убитым, быть убитым Ваське!..

Мужики остервенились, с ярым вздыхом колья вверх...

Но вдруг:

-- Стой, товарищи! Что вы? -- и крутой, раскатистый булыжный хохот.

Глядь: шефы. Глядь: комсомолец Ковалев. И дедка Пахом, безбожник, от ускоренного пьянства едва на ногах стоит.

-- Извиняюсь, -- сказал старший шеф, пучеглазый и с бородкой. -- Мы берем эту животину под свою защиту... Он оказался вполне сознательным...

-- Да его убить мало! -- загалдели старухи и бабы с мужиками. -- Он нам житья не дает.

-- Я прошу слова, -- продрожал голосом растрепанный, невзрачный отец Гаврила; какая-то угревая старушка подавала ему крест. -- Поганое козлище сие, по наущению духа зла, восстало против установленных церковью обрядов. -- Отец Гаврила поперхнулся и добавил, глядя в землю: -- А также и против политических митингов... Посему я требую немедленно же зарезать его.

-- Я присоединяю к сему и свое законное требование: зарезать! -- пробасил подбежавший толстощекий дьякон. -- Я этих самых анафемов-козлов, как огня, боюсь. Еще гусей. Меня в младенчестве гусь ущипнул в оголенный зад.

-- Нож сюда! -- загудели мужики. -- Вавилин! Где. Вавилин? Эй, ребята! У кого поострее нож?!

Козел меж тем смирнехонько стоял, жевал жвачку, внимательно вслушиваясь в свой смертный приговор.

-- Вася! Андел, -- вдруг прокричал дед Пахом и, загребая пьяными ногами пыль, упал возле козла. -- Не дозволю! Режьте меня вместях с козлом... Убивайте... Бога нет!.. -- и горько заплакал.

-- Товарищи крестьяне! -- убедительным голосом начал весь взмокший комсомолец Ковалев и с пафосом ударил себя в голую грудь, где против самого сердца синели на смуглой коже серп и молот. -- Товарищи крестьяне! Вы требуете зарезать козла, будучи науськаны представителями религиозного культа. Но вы должны принять во внимание заслуги этого симпатичного животного перед... перед...

-- Перед революцией, -- подсказал черноглазый барабан и ухмыльнулся уголками губ.

-- Нет, не перед революцией, -- замялся комсомолец, -- перед этим самым... как его... Ведь он своим сейчасным выступлением, товарищи, провел, в общем и целом, показательную антирелигиозную пропаганду. Может статься, вам, как пожилому елементу, это ни к чему, зато молодежь вышеозначенный козлиный поступок может квалифицировать по всем статьям. И мы, молодежь, этого организованного убийства товарища козла... то есть не товарища козла, а просто товарища, то есть -- тьфу! -- то есть козла, извиняюсь... не допустим!

-- А как же ты, Гришуха, вчерашний-то день?..

-- Мало ль что было вчерашний день! -- крикнул на голос деда комсомолец Ковалев, быстро лизнул ладонь и так же быстро провел ею по вихрастым волосам. -- Да, действительно, мы, молодежь, вчера требовали организованного животного расстрела, исходя из паники во время вырыванья козла с привязи. Обозревая события, мы видим, как уважаемые товарищи шефы были принуждены, в общем и целом, сидеть на березах и там вести летучий митинг по текущему моменту. Да что они, -- прилетевшие грачи, что ли? И теперь мы ясно сознаем, как резко изменилась вся идеология товарища козла... Извиняюсь, просто козла... Достиженья налицо: ни один товарищ шеф не тронут, а между тем, поп и дьякон были ниспровергнуты на почву. Так что этого козла не только приговорить к высшей мере наказания, а я предлагаю повязать ему красный бант и зачислить его в герои борцов за раскрепощение религиозных предрассудков. -- Ковалев стоял на ровном месте, как и все, но для пущей важности закончил так: -- Сходя с высокой ораторской трибуны, я голосую за. Кто против?

Таким образом, приговоренный к смерти Васька совершенно неожиданно получил право на жизнь. Это событие могло бы больше всех утешить старого Пахома, но Пахом, разинув беззубый рот и высвистывая носом, безмятежно спал возле козла сном праведника, а благонравный Васька, не торопясь, смачно жевал его просаленный картуз.

В тот же вечер шефы ехали домой.

На следующий день, по требованию крестьян, на озорные Васькины рожищи была прикреплена доска. Комсомолец Ковалев, отнесясь к козлу с полным уважением, четко написал на доске: "Беспартийный". Теперь козел был обезврежен. Он гордо расхаживал по улице и никому, даже бабам, зла не причинял. Эту доску Васька показывал и быку Мишке. Бык к надписи отнесся недоверчиво, но драться с козлом не стал.

Прошло три дня.

Комсомолец Ковалев свою корреспонденцию в корне пересмотрел, озаглавив ее: "Даже и козлы прозрели!" Подсчитав строчки, он определил и размер гонорара за статью -- рубля четыре-пять. Спасибо Ваське. Чувствуя нежную благодарность к герою своей статьи, Ковалев перевел козла из беспартийных рангом выше, он заготовил новую доску, с надписью: "Сочувствующий", и, взвинченный, шел к Вавилину, чтоб торжественно водрузить эту доску на козлиные рога и дать Ваське кусок сахару.

Но, увы! геройский подвиг Васьки закончился, по настоянию священника, трагедией.

Навстречу комсомольцу попался сам Вавилин. Он с женой нес на длинном шесте черную шкуру Васьки: надо получше промыть ее в пруду и высушить на солнышке, чтоб не пахла псиной.

Побежденная голова Васьки никла вниз, и желтые помутневшие глаза слепо глядели в землю, как бы озирая последний путь земной.

А темной ночью пьяненький Пахом выбил колом в избе кулака Вавилина две рамы: летнюю и зимнюю.