Шишков Вячеслав Яковлевич
По Чуйскому тракту

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

Вячеслав Шишков.
По Чуйскому тракту

I. Первые этапы

   В начале мая я выехал на Алтай,--который так манил меня и с которым я был знаком ранее со стороны верхней Бии, Телецкого озера, Чулышманской долины и Катуни до Манжерока.
   Весна нонче поздняя, на пароходе холодно.
   Едва выбрались на Обь, снег повалил, засвистел ветер. Пассажиры ежились, кутались во что придется и походили на осенних коченеющих мух. Неумолчно звонок звенел; пассажиры усердно "требовали".
   Внизу, под нами, ревели песни, гармошка гавкала, кто-то трепака катал. В такую стужу поневоле плясать пойдешь.
   Переселенцы едут со всем скарбом: корытами, ушатами, сковородниками, горшками. Ведь умудряются люди за четыре тысячи верст в тайгу дрова тащить.
   Какой-то курносый парень "с мухой" все зубоскалил над переселенцами, а те уныло молчали, то зубы показывали, щетинились и отходили прочь.
   А парень все свое: еще стаканчик треснул, да еще, козырем ходит возле "рассейских" тетенек, заигрывает, присватывается: "Эх, тетка, красны рукава". Наконец, подмигнув молодому, стоящему разиня рот, тамбовцу, под общий хохот поет:
   
   В Колывани я хворсил ---
   Лапти с напуском носил.
   
   И что за город Бийск? И какой там голова сидит? Что за бийские улицы, что за отвратительная, невообразимая грязь. Богатый, разжиревший на монгольских хлебах город не может устроить себе сносных условий жизни. Улицы--сплошная топь, вонь, мерзость, азиатчина. Дороги мостятся щепой, навозом, дохлыми костями, опорками, пимами. На углу домишко ломают, куда мусор валить? На дорогу; куда печку валить? На дорогу, все втопчут в грязь. Это не улицы, а сплошные отвалы. И сколько ни составляй протоколов, протоколами дорогу не вымостишь. Надо по постным дням по всем улицам городского голову в телеге возить--авось одумается, авось догадается сделать заем да вымостить город. Граждане!! Если себя не жаль, пожалейте хоть извозчичьих бедных кляч. Я на одной улице видел лошадиную вверх копытом ногу. Неужто это кормилица кобыленка живьем вхлюпалась в ваши, бийцы, провалы? Граждане! Вы принюхались и притерпелись, но свежему человеку в вашем городе невыносимо.
   В середине мая я выехал на многогрешный и многострадальный Чуйский тракт.
   Погода чудная. В природе какое-то общее ликование: все залито солнцем, все в тепле тонет.
   В Нижне-Катунском Катунь широко разлилась. Вода мутная и холодная. На пароме много "дорожников"--ямщиков, идущих с товарами через Чуйский тракт в Кобдо. Груз на двуколках--в простой телеге по тракту, оказывается трудно ехать, телега вконец может "замотать" лошаденку: подъемы крутые, повороты невозможные, грязь--путь трудный.
   Говорят разные ужасы о прошлой зиме, погубившей половину скота "в орде"--у теленгитов, калмыков, киргизов. Видимо, большая трагедия разыгралась прошлой зимой в холодных горах Алтая. Вот увидим.
   От Нижне-Катунского к Смоленскому местность чуть всхолмлена: сюда докатилась легкая волна Алтая. Сеют, боронят. Кто в четыре, кто в пять борон. Сторона лошадьми богатая. Кое-где березовые колки да мелкий реденький кустарник.
   -- Вот тут роща была, да вырубили. Одно дерево у часовни оставили... --говорит ямщик.
   -- А где дрова берете?
   -- В камню, в горах.
   Вдали еле видны зигзаги алтайских предгорий, охваченных дымкой дали. Слева гора Бубырган царит. Кой-где по равнине стоят серо-желтые столбы дыма.
   -- Это солому старую жгут, объедья. По пути колодезь с журавлем.
   -- Из него весной ноне мужика вытащили убитого. Облез весь. Никто теперь воду не берет. Кажется, освящать хотят. Воду отольют до дна, песочку подсыплют и ладно. Чистенькая водица набежит.
   Дальше едем, крест стоит.
   -- А тут ямщика одного кончили.
   Верстах в двух от Смоленского вырастает огромный плоский увал, и за ним тонут дали, даже Алтай наполовину скрылся, и только вершины его все еще маячат. Но лишь вы взберетесь на взлобок увала--сразу все всплывает вверх: и Алтай и дали со столбами желтого дыма.
   А село как на ладони сделалось-- "сразу поднесли его",--все в кудрявых деревьях, красивое издали, но обычное и своим назьмом, и неряшливостью улиц.
   Алтай все надвигается и надвигается, идет на вас. Горы стыдливо закрыты голубыми фатами. Целомудрием от них веет издали, непорочной чистотой. Тройка ваша бежит вперед, а Алтай все ближе становится. Горы сбрасывают одну за другой воздушные пелены, прекрасную наготу свою открывают, чаруют вас, обещают, что-то сулят. Вблизи перед вами увал-гора. Изукрашена волей человека--все в коврах. Чернеет черными коврами, желтеет желтыми коврами, зеленеет лугами зелеными.
   За ней, дальше, на другой горе три дыма, три сизых столба плывут к небу. Табун гусей кружится. Над селом Точильным, на высоком увале, церковь с золотым крестом, а сбоку села стоит на карауле зеленым чумом сопка.
   Путь к Старой Белокурихе лежит. Картина красивая. Зеленый-зеленый бархатный увал, по которому бежит коричневая дорога. Справа песок над речкой встал красно-желтым обрывом-стеной. А на верху, на свежей цветистой луговине, только что срубленная молодая часовенка, такая кокетливая, такая выкрутасистая. Плотники возле нее без шапок работают. Один из них все примеряется мужичьим своим, чутким к прекрасному глазом, куда бы еще приляпать хорошенькую, вроде петушка, штучку.
   Небо голубое. В небе белым бисером гуси кружатся. Горы отдельными сопками обходят вас, ловко заходят в тыл и с боков, и вы чувствуете, что незаметно, с каждым шагом попадаете все крепче в сладкий плен Алтая.
   Алтай идет на вас.
   
   Все безлесными местами еду. Приятно было увидеть вблизи Белокурихи две сиротливые молоденькие сосенки. То ли на Алтай торопятся, то ли вырвались из гор на волю.
   Из Белокурихи дальше вечерний путь.
   На горы, совсем близкие, ложился сумрак. Чем дальше едем, все темней. Горы тесным силуэтом справа стоят, высокими туманами кроются. И я боюсь подумать, что за горами. Горы в серое небо упираются. А вдруг за ними ничего нет, вдруг ничего нет!
   А вдруг за ними страх живет. Я боюсь. Я перестаю об атом думать.
   На двух тройках со спутниками едем.
   Ямщик-мальчонка сзади гикает, удалой парень. Дорогу хорошо видать, кони бойки. Еще можно слева разглядеть долину, всю в желтых весенних огоньках. Они таким ярким ковром усеяли поляну, что и серые сумерки ре могут скрыть их от усталого взора.
   Ямщики останавливают лошадей. Один совсем карапуз, на вид лет девяти. Другой--парень взрослый. Подходят друг к другу, закуривают. Карапуз говорит тоненько, но остроумно, с подковыркою, зубоскал славный.
   -- Тебе сколько лет?--спрашиваю.
   -- Шестнадцать.
   -- Почему такой маленький ростом!
   -- Мы все с восьмнадцати годов начинаем расти, все братья так. Сначала маленькие, а потом вдруг вымахают,--пищит он, дымя папироской.
   Другой ямщик, парень, держа в зубах папироску и закуривая от спички карапуза, говорит ему:
   -- Тебе бы надо большому быть, мать у тебя эвон какая рослая.
   Мальчонка озорно в ответ пищит:
   -- А отец-то кто? Мураш?
   Парень прыскает со смеху, папироска незакуренной летит изо рта на землю, он срывает свою шапку и, со смехом вскрикнув: "язви-те!", ударяет шапкой карапуза. Из шапки мука летит.
   Все темней и темней становится. Месяца нет: месяц, должно быть, за черными хребтами бражничает, камам алтайским камлать пособляет, аракой алтайской умывается.
   -- Вот тут поблизости,--говорит мой ямщик-парень,--есть деревня, там все расейские одни. Дык там, барин, полюбовные драки бывают о праздниках...
   -- Полюбовные драки?
   -- Да. Таков уж у них обычай. Как денек свободный выдался, глядишь, стенка на стенку и полезли. Человек до пятьсот пластаются. С ребят начинают. А "лежучего" не бьют, который свалился. Ну и мнут бока! Так лупят, что страсти. Глядеть больно.
   -- Ведь убить можно.
   Ямщик быстро обертывается и, протестуя, кричит:
   -- Привышны! У них часто. Страсть любят. Месяц из-за гор свой золотой рог показал, Вот и Алтайское.
   На крыльце земской подрумяненная дама в шляпе о пером
   -- Кто такая?--спрашиваю хозяина. Тот шепчет:
   -- Со стариком с одним едет, с чуйцем. Из Бийска мамзель.
   Месяц над горами стоит, во все лицо ухмыляется.

II. От Алтайского до Муюты

   Алтайское--большое торговое село. Больше 5 тысяч жителей. Каменные торговые помещения. Большой магазин Фирсова, бийского купца. Приказчики в воротничках и манжетах, кассирпга в модной прическе--все на городской лад.
   Как раз базарный день был. Народу множество. По дорогам все подъезжают и подъезжают.
   Народ рослый, краснощекий, широкий в кости.
   По главной улице на некоторых домах и лачугах самодельные вывески: здесь пимокат живет, тут слесарь, там сапожник. На одной вывеске надписи нет, на ней нарисована палитра, большой бильярд и к нему привязана маленькая лошаденка Вот и разгадай этот ребус.
   Хозяин "земской" старик. Он отводит в сторону и, косясь на своих баб, шепчет:
   -- Ты мне за услуги-то давай. Бабы говорят:
   -- Ты старику-то не давай, нам давай, Старик говорит:
   -- Здесь в Алтайском бабы плохо живут: выйдет замуж да сбежит. А потом в прислуги к кому. А ночь с ребятами валяется.
   -- Со своими детьми?
   -- Нет, с парнями Баба у нас подмоченная... От Алтайского к Черге дорога все время идет в Узкой долине. Горы со всех сторон встали. Издали кажется, что нет пути вперед, что ямщик с дороги сбился, не туда несут кони. Кругом горы. Куда ж пойдет дорога? Она нырнула вниз и стелется по дну долины возле самой речки. Речка играет, весной воды много, быстро струится навстречу нам.
   По пути большое село Сараса, надвое разрозненное речкой Милое весной село. Сплошной черемуховый сад. Белыми пушистыми гроздьями цветет черемуха Бледно-розовыми бутонами цветут в садах дикие яблони. Ароматом пропитан воздух Во дворах лачуг и избушек зеленые луговинки. Сараса шумит, свежая и прозрачная.
   -- А это бахчи в полугоре на солнцепеке-то,--говорит ямщик.
   Следующее селение--Нижний Комар.
   -- Церковь есть у вас?
   -- Нету. Молебен есть.
   Молебен--это изба во дворике, на двух столбах маленькие колокола, а огромный могильный крест стоит прислоненный к стене "молебна". Сам "молебен" без креста.
   Далее Комарский перевал начинается, крутой, нелепый, трудный для лошадей. С перевала открывается широкий горный ландшафт.
   Мимолетный летний дождь прошел. И вновь заблистало солнце. Жарко Где-то гром прогудел. Попадаются разбитые грозой лиственницы.
   Ямщик говорит:
   -- И людей убивает: как-то сразу троих у нас убило--брата да двух сестер. Ямщик словоохотлив;
   -- А то, ленись, я и сам попал в переплет. Только это я приехал в Муэту на земскую, а туча синим-синя накатилась из-за гор. Молния как стегнет, гром как треснет, я и присел, огромило. Коренник на колени пал, а пристяжки как подхватят его да попрут: изгородь порешили да и лес как начали чесать. Очухался я--гляжу: баба на дворе в луже валяется, потом гляжу--подыматься стала, поднялась да к стене, оперлась о стену, стоит, плачет, из ума ее вышибло. Оказалось, что телеграфный столб рядышком с земской в щепы разразило, в мелкую мочалу измочалить могло. С тех пор побаиваться начал.
   ----Говорят, кого громом убьет, душа в рай попадет?
   -- Ну, этого мы не знаем. Ни чох, ни мох, А как здесь ежели хорошо, нам и раю не надо. Оттоль никто не приходил, с роду-родясь. Поди, ничего и нет там, как по-твоему?
   Черга. Бывшее дачное, ныне опальное село. Все в горах, зеленых, лесистых.
   Крестьяне скучают по дачникам:
   -- Это она все наделала, барыня одна из Томскова, дохтурша. Дачу здесь выстроила, а дачу-то ее позалонись сожгли какие-то варнаки. Она и разобиделась, да и стала наговаривать на Чергу: и воздух-то здесь тяжелый, и назьму-то много. Так всех и отвадила. А промежду прочим, у нас воздух подходящий: эн мы каки все икряные. -- Так никто и не приезжает к вам?
   -- Вот второе лето никого нет.
   Подымаюсь на гору по откосу речки Черги. Навстречу старик идет, две четверти водки несет.
   -- Это кому, дедушка, зелье-то несешь? Себя, что ли, травить хочешь?
   -- Нет. А это Степан Назарыч в компанстве гуляет, второй день пьют. Ну-к, ему.
   В Черге последняя монополька. Дальше нет. Возле нее уйма народу, как утром в городе, стоят длинным хвостом.
   -- Это почему такая бойкая торговля?
   -- А ишь, скоро троица. Вот и бьются хрещеные, как у улья пчелы.
   Едем дальше. При дороге оседланный конь стоит, а возле него, на луговине, что-то блестит шарообразное. Это оказывается--плешивая голова старого дедушки на солнце играет. Лежит старик на траве, сладко спит, и бутылка торчит из кармана.
   -- Пусть его спит со Христом,--говорит ямщик, молодой, ласковый бородатый дядя,--это наш муютинский. Все горюет, сердяга: старуха у него померла недавно. Вот и остался он один, как перст. С горя пить начал. А вином нешто горе зальешь? Я его вчера из речки вытащил пьяного, чуть не захлебался. Опоздай я малость--утонул бы. Ехал из Черги, за водкой ездил, да дорогой-то все и пробовал, а как стал брод переезжать, и чебурахнулся в воду: видно, спал на коне-то.
   Горы вы, горы Алтайские! Кто разукрасил вас цветами и травами в ваш весенний медовый месяц май!
   
   Зеленые, зеленые крутые горы. Скалы выступают, шершавые. Одна, другая терраса перед горами. А в ущельях, среди зеленых кустов, разбросаны розовые букеты маральника. Вот они окружили, как школьники любимую учительницу, как дети мать, только что зазеленевшую молодую лиственницу; там унизали подножие скатившегося с кручи обломка скалы; там розовой дорожкой стегнули к самому верху сопки. Нет, это не человек украсил розами склоны гор и их лесистые ущелья. А бордюры желтой акации, а бутоны огоньков, синие ирисы, марьины коренья? Не белый ли ангел по зорям утренним слетает с белых вершин снегов в долины и рукою райскою украшает склоны гор?
   В кустах боярки и акации, среди зарослей тальника и черемухи, что кудрявой стеной встали по берегам речек, звоном звенит птичья многоголосная песня. И откуда их столько набралось, этих порхающих цветов Алтая?
   А на полях, в густых, горных травах, ютится во множестве прелестный голосистый жаворонок. Что за милая, радующая душу птичка: вьется и вьется над своим гнездом, над желторотыми птенцами своими, и все поет, и все поет, и молится, и плачет. Святая птица, безгрешная. Нет ни к чему в ее сердце зла, одна любовь, один гимн радости бытия, один восторг. Безгрешное творенье, солнцево дитя.
   Село Муюта. Тут "Русь" помаленьку кончается и начинается царство инородцев, "орды".
   Если вы где-нибудь в Онгудае или Кош-Агаче, за сотни верст отсюда, спросите:
   -- А где бы мне сухарей заказать? А где бы мне достать рабочих лошадей, купить картошки?
   Вам ответ:
   -- Это надо "в Руси" покупать, в Алтайском, например. Вы невольно улыбаетесь и спрашиваете:
   -- А здесь что же?
   -- Здесь орда. Тут этого такого ничего не найдешь, чтобы, например, зелени али овощу. Ну, ладно. Заглянем в "орду".

III. Преддверия Орды

   Муюта--большое селение, наполовину русское, наполовину теленгистское. Есть церковь. Почти все инородцы крещеные. Они очень религиозны. В аилах, разбросанных в ущельях гор и долинах горных речек, еще много некрещеных.
   Большинство их исповедуют новую веру, бурханизм, введенную лет восемь тому назад знаменитым Чотом из Карлыка. А староверов, шаманистов, осталось не так много.
   Я еще не успел как следует ознакомиться с особенностями бурханизма, не чистого, конечно, бурханизма, имеющего за собою тысячелетнюю давность и философскую догму, а бурханизма особого, чисто алтайского, приноровленного к пониманию новообращенных инородцев. Да сам апостол Чот, действующий под внушением лам, кроме силы воли и широкого размаха темной, непросвещенной мысли, ничем иным не отличается. Он, кажется, безграмотен. А потому и новая вера получилась какая-то странная, особая, алтайская, своя. В ней, поскольку мне удалось выяснить из расспросов, старый шаманствующий культ переплелся и перепутался как попало с чистым ламаизмом. Но так ли, иначе ли, а в основу новой веры все-таки положен принцип единобожия.
   Под влиянием ламаизма изменились внешние формы отношений.
   Например, прежде, при встречах, инородцы приветствовали друг друга:
   -- Эзэнь! Эзэнь! Теперь приветствуют:
   -- Якши! Якши (джякши)!
   В огонь плевать нельзя. Огонь--нечто священное. Кровавые жертвы (камлание, убой лошадей и т.д.) отменены.
   Камы (шаманы) разжалованы, бубны и костюмы камов сожжены. Пьянство и курение табаку не одобряется (хотя процветает по-прежнему). Жертва богу--вместо крови животных--молоко, которым брызгают в огонь. Возле чумов (юрт) белые березки натыканы, на них белые лоскутки ситцу. Вместо меховых, сплюснутых с боков, огромных шапок носят легкие тулейки с большими разноцветными кистями. Это все внешняя сторона. С внутренним содержанием новой веры я не знаком совершенно.
   На дворе ямщика, пока лошадей запрягают, сидя на завалинке, веду разговор с пожилым теленгитом.
   -- Ты Кыркына знаешь, Григорья?
   -- Кто такой Кыркын?
   -- Мой родня, на Аносе, картины делает...
   -- А-а... Гуркина? Знаю.
   -- А Потанина-старика знаешь?
   -- Григория Николаевича?
   -- Да, я ему сказки сказывал. Он хороший старик, прямо божеский старик,--и теленгит, почмокав губами, спрашивает:
   -- А где он теперь?
   -- В кыргызы уехал,--отвечаю,--кыргызские песни списывает.
   ----Еще все-то трудится?!--воскликнул изумленно теленгит и привскочил с завалинки.--Ох ты, господи. Ха!
   Имя Григория Николаевича здесь чтится, по всему тракту известен он, все его знают, все его любят.
   "Это наш друг, это лучший человек, пожалуйста, давай ему поклон. Пожалуйста, говори спасибо".
   Везде, везде, где бы я ни завел речь о Потанине.
   В некоторых местах Алтая популярно и имя профессора Сапожникова. Особенно в Катанде, на Урмонском тракте.
   Один чиновник, бывший в Катанде, мне рассказывал:
   -- Приезжаю в Катанду. Крестьяне меня окружили, спрашивают: "А что, Василь Василич будет к нам нынче?"-- "Какой Василий Василич?" Даже удивились, руками замахали, закричали все враз: "Да как же ты Василь Василича не знаешь?! Да ведь он на Белуху лазил,--и, улыбаясь, продолжают рассказывать:--В прошлом году к нам приехал из Германии немецкий поп, на Белуху подыматься хотел. Мы ему не присоветовали, убьешься, мол, тебе не залезть, а он: а как же Сапожников лазил? А мы: дык то Василь Василич, где ж тебе насупротив Василь Василича, да нечего тебе там и высматривать, а коли любопытно, в книжке прочитай, у Василь Василича все прописано. А тебе нечего там делать. Ты, немец, можешь там калоши потерять".
   Местная интеллигенция в притрактовых селениях знает и Георгия Гребенщикова и Георгия Вяткина.

IV. Страшный кам

   От Муюты до Шебалиной 19 верст. Мой ямщик, сам хозяин, лет 40, рожден от смешанного брака--русской и теленгита.
   Задняя тройка все отстает. Хозяин, придерживая первую тройку, кричит работнику:
   -- У тебя пристяжка не везет, ты ее дери! Ишь, коренник упарился...
   Тот ухмыляется. Его скуластое лицо очень добродушное.
   Он крещеный калмык. Имя ему--Тит.
   Опять трогаемся. Тит вновь отстает. Хозяин кричит!
   -- Дери!
   -- Деру... Не лезет... --откликается Тит.
   Мы с ямщиком улыбаемся. Да как и не улыбаться; вдруг Тит,--а лицо медно-красное, нос плющаткой, глаза раскосые, щелочками и по-русски говорит плохо. Какой же это Тит?
   Ямщик мой говорит. Толкует о том о сем. Колокольчики звенят, шаркунцы брякают. Останавливаем лошадей, подвязываем колокольчики, чтоб не мешали.
   -- Камы теперь в щели убрались, по речкам живут, боятся, -- говорит ямщик.--Вот недалеко отсюда живут два кама. Одного Мамыром звать, его в Томск возили для показу, а вот другой... О! Тот страшный кам: все узнать может или человека съесть...
   -- То есть как съесть? Разве он людоед?
   -- Пошто? Он так изведет, просто человек чахнуть начнет и пропадет, подохнет.
   -- И часто он съедает?
   -- Пошто? Никогда не съедает. Он старик справедливый. Вот только раз с ним и было... Тогда, действительно...
   -- Ну-ка, расскажи, брат.
   -- Лет с 30 тому назад это было. Я мальчонкой тогда был. И кам этот молодой был еще. Вот, значит, окрестили его.
   -- Зачем же он крестился?
   -- А видишь ли, его батька-то с кем-то подрался пьяный, да в драке-то голову прошиб другому, вот его и засудили в тюрьму. А орда тюрьмы знаешь как боится? Ужасти. Ему и говорят, ежели окрестишься с семьей, тогда простим. Ну, он и решил, значит. Вот, значит, так кам и окрестился.
   Потом слух пошел, что он камлать продолжает. А в-то время священник строгий был в Муюте. Надо, говорит, его проучить. Заманили его, значит, кама, в деревню, силом притащили. А как вытащили на обрыв, на горку, он им и говорит: "Мне только вас жалко, а то обернулся бы медведем и улетел бы". Ну, ладно. Привели его в Муюту, а уж вечер. Он и говорит попу: "Батюшка, ты меня бить не вели. Это же верно. Ну, только что я камлаю, не могу бросить, а то меня шайтан давит, мне тяжело. Я грешный, ну, я за это сам и отвечу. А бить меня не приказывай". Однако его стали бить.
   -- Кто? Русские?
   -- Русские. А инородцы жалели. Русский злой, зверь. Инородец жалостливый. Повели его по улице. Велели в бубен бить. Потом опять лупить начали... "За что меня бьете? Кому я худо какое сделал?" Заплакал. Мы тоже, которые инородцы, заплакали.
   Помолчал ямщик Лошади шли в гору шагом.
   -- Потом как загрозился. Говорит мужикам: "Вот и году не пройдет, У одного из вас отелится корова, а теленок,. пестренький, пропадет. Тогда вспомните меня". Ушел кам. И верно. Как сказал, так все и случилось. Родился теленок, пропал. А кам две семьи съел, которые били. Так один за другим и стали валиться. Обе семьи вымерли, с детьми и стариками. Начисто. А третий мужик, из третьей семьи, был догадливый, хитрый. Купил четверть водки и пошел к каму с повинной. Просил его. На земской-то, может, видел мужика? Ну так это он самый.
   -- Что ж, он и теперь камлает?
   -- Камлает. Ему нельзя без этого. Его тогда шайтаны задушат. Их много. Они работы себе требуют. Этот кам самый настоящий, страшный. Его весь Алтай боится. А зла он никому не делает. Все узнает. Болезнь прогоняет.
   Ямщик вытащил из-за голенища длинную монгольскую трубку, закурил.
   -- И вот с тех пор, уж сколько лет прошло, как кому умереть в Муюте, ночью по улице одной, по переулку бубен стучит. Так и идет, сам собой трякает, бубенцы звенят, а бубен: ту-ту-ту! Ту-ту-ту! Грохочет, а никого нет. Просто страх. Потом тише, тише, так в горы и уйдет. Опять крикнул Титу:
   -- Дери пристяжку-то!
   -- Деру, не лезет.
   -- Ну, выпряги ее да привяжи сзади

V. Шебалина - Топучая

   Местность все приподнимается. Дорога, то выбегая на увалы, то спускаясь с них, постепенно, но настойчиво ползет вверх. Шебалина без малого на версту приподнята над уровнем моря. Здесь только начало весны.
   Горы стоят бурые. Еще спят сверху травы, недавно снег сошел. Лишь подолы гор да южные их склоны зеленеют молодой травой. Кой-где маральник начинает раскрывать свои розовые бутоны.
   Шебалина--значительное торговое село. Несколько лавок есть. Имеются маральники--сады для маралов.
   По всему Чуйскому тракту только в двух пунктах встречаются маральники: в Муюте и Шебалиной.
   В последней--большой маральник у местного жителя Попова. Около 500 маралов. Маральник занимает огромную площадь, около сотни десятин. Высокой, из толстых жердей изгородью охвачена зеленая луговина, часть лесистой скалы и один из рукавов речки Семы. Маралы бродят по зеленой траве непуганые, подпускают близко. Самки с маленькими маралятами скрываются за горой, в зарослях леса. Там они будут расти, а как окрепнут, самки приведут их в стадо. Любо маралам топтать шелковую зелень. Но скоро и для них наступит время великого переполоха и скорби. К петровкам начнут им отпиливать молодые, еще не отвердевшие рога. Верхами на лошадях, с гиком и свистом, станут носиться всадники между скалой и изгородью--по лужайке, будут загонять перепуганных маралов в узкий, тесный коридор. А там ямы. Провалится марал в яму, только голова виднеется. Тут ему и крышка, прощай рога!
   -- Неужели они не могут перескочить заплота?
   -- Нет, не могут, высоко. Как-то был же случай, перемахнул один. Искали, искали, нет нигде. А он, как перебежал речку, да вместо того, чтоб на волю удариться, взял вот в этот, видишь в лесу, маральник заскочил, в чужой, к чужим маралам.
   Маралы ценились по 70 и даже по 100 рублей. Теперь спрос на рога прекратился и цена на марала упала до 50--30 рублей.
   Дорога к деревне Топучей после недавно стаявших снегов и весенних дождей--ужасна. Местами--сплошные топи. Лошади, везущие груз в Кош-Агач, в Монголию, из сил выбиваются, ямщики надрываются от ругани, всячески понося и лошадей, и дорогу, и свою судьбу, и кладь, которую везут, и купца, давшего эту кладь. Тысячи людей идут косогором, направляются в обход дороге, наваливают воза, увечат лошадей, увечатся сами. Косогоры все размыты и заболочены массой ключей, дорога не проездна, сплошная топь, где хочешь, там и поезжай. При въезде в самую деревню два воза в грязи стоят. Так загрязли, что и колес не видать. Валяются дуги, сломанные оси и колеса.
   -- Топучая, так она Топучая и есть. Чтобы ей в тартарары провалиться.
   -- Да, дорожка убойная.
   Перед деревней дорога идет вдоль каменистой, в обрывах, горы. По горе тропинка вьется меж камней. По тропинке баба тащится. На руках у бабы рыжий теленок. За бабой--корова и впереди корова. Передняя останавливается, мычит, теленка нюхает, бабе ходу не дает; та кричит на нее: "ксы!", ногой пинает. А теленок грузный, бабе тяжело. Поставит его на тропинку да с боков придерживает растопыренными руками: как бы в пропасть не упал. И все это на большой высоте. А как поставит, корова подойдет, мычит, таращится и бабу лижет, того гляди, столкнет вниз. Баба опять: "ксы, холера!", теленка на плечо, шагов 10 пройдет, нет, грузно.
   Оказывается, корова ночью на самой вершине горы отелилась. Баба с утра его оттуда тащит, а домой притащит, когда будет ночь.
   Много ямщиков ехало. Все видели, смеялись. Никто не помог. Да, спасибо, калмык верхом проезжал. Остановился, пособил с горы спуститься бабе, перекинул теленка через седло и отвез в избу к чужой ему, русской бабе.
   Та рада, вся мокрая, вся истомленная, говорит русским ямщикам:
   -- Вот спасибо Чолтушу. Ух, умаялась. Они вот все такие, все алтайцы, даром что которые нехристи. Ежели, к примеру, лошадь потеряется, ты только попроси его, любого, чайком попой да сухариков пообещай с фунтик--беспременно найдет... Чего говорить, народ смиренный.
   Небольшая деревня Топучая торчит в расширившейся здесь долине речки Семы, вблизи ее истоков. Дно долины болотистое. Высота над уровнем моря 1 верста с лишком. Деревня существует лет 30. Хлебопашеством стали заниматься 4 года тому назад. Посеяли. Как раз год выдался исключительный, сильные жары были. Уродился хороший хлеб. Инею раннего тоже не было. Сняли урожай добрый.
   -- Ну, знамо, это взманило всех,--говорит хозяин земской. -- Начали разрабатывать. Я даже жнейку купил. А на второй и третий год все гибло от разных холодов. Так и побросали теперь многие. Что ж, я в прошлом году на 70 рублей семян засеял, а в обрат получил рублей на 10... Так кого тут... Эвона в прошлом году в самый ильин день, это в июле-то, когда самые жары живут, у нас снег в четверть выпал да двое суток и пролежал. Такой холодина завернул, что страсть. Ну, все и померзло сразу. Которые еще пашут. Вот и нынче запахивали. А погляди-ка полосы-то. На фоминой сеяли, а сегодня 20 мая, а ты погляди, хлеб еще только всходить зачал, вот этакенький, едва вид