# Осьмина Е.А. Радости и скорби Ивана Шмелева

Иван Сергеевич Шмелев

Иван Сергеевич Шмелев (1873-1950).

Издание - Иван Шмелев, "Лето господне", издательства "АСТ" и "Олимп", Москва, 1996.

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 3 апреля 2002.

РАДОСТИ И СКОРБИ ИВАНА ШМЕЛЕВА

Что страх человеческий!

Душу не расстреляешь.

Ив. Шмелев. Свет Разума

Момент времени, с которого жизнь круто поворачивается и начинает течь по иному руслу... Иногда такой момент можно определить довольно точно; во всяком случае, для русского писателя Ивана Сергеевича Шмелева -- это 1920 -- 1921 годы. Гражданская война, Крым, красный террор, голод и еще многое, многое другое...

В Крыму коренной москвич Шмелев оказался в 1918 году, приехав с женой к С. Н. Сергееву-Ценскому. Туда же, в Алушту, демобилизовался с фронта и единственный сын писателя, Сергей. Время было непонятное; по всей вероятности, Шмелевы просто решили переждать большевиков (тогда многие уезжали на Юг России). Крым находился под немцами; всего за годы гражданской войны на полуострове сменилось шесть правительств. Шмелев мог наблюдать и прелести демократии, и царство белых генералов, и приходы-отходы Советской власти. Сын писателя был мобилизован в Белую Армию, служил в Туркестане, потом, больной туберкулезом, -- в алуштинской комендатуре. Покинуть Россию в 1920 году вместе с врангелевцами Шмелевы не захотели. Советская власть обещала всем оставшимся амнистию; обещание это сдержано не было, и Крым вошел в историю гражданской войны как "Всероссийское кладбище" русского офицерства.

Сын Шмелева был расстрелян в январе 1921, в Феодосии, куда он (сам!) явился для регистрации, но родители его еще долго оставались в неизвестности, мучаясь и подозревая самое худшее. Шмелев хлопотал, писал письма, надеялся, что сын выслан на север. Вместе с женой они пережили страшный голод в Крыму, выбрались в Москву, затем, в ноябре 1922 -- в Германию, а через два месяца во Францию. Именно там писатель окончательно уверился в гибели сына: врач, сидевший с юношей в подвалах Феодосии и впоследствии спасшийся, нашел Шмелевых и рассказал обо всем. Именно тогда Иван Сергеевич решил не возвращаться в Россию...

После всего пережитого Шмелев стал неузнаваем. Превратился в согнутого, седого старика -- из живого, всегда бодрого, горячего, чей голос когда-то низко гудел, как у потревоженного шмеля. Теперь он говорил едва слышно, глухо. Глубокие морщины, запавшие глаза напоминали средневекового мученика или шекспировского героя.

И трудно передать, что творилось в его душе, как он ощущал жизнь: "Мы все верили, все ждали. Ибо всевозможные версии складывались... Но то была петля Рока. Этот Рок смеется широко мне в лицо -- и дико, и широко. Я слышу визг-смех этого Рока. О, какой визг-смех! Железный, в 1000 "мороза-визг ледяного холода. (...) Века в один месяц прожиты". До какой-то степени это была не только смерть единственного любимого сына -- Шмелев пережил смерть своей души, как будто выжженной страхом, отчаянием и безнадежностью. "Где ни быть -- все одно. Могли бы и в Персию, и в Японию, и в Патагонию. Когда душа мертва, а жизнь только известное состояние тел наших, тогда все равно. Могли бы уехать обратно хоть завтра. Мертвому все равно -- колом или поленом". (Это строки из писем Шмелева к К. А. Треневу и И. А. Бунину.)

После этой трагедии Шмелев прожил в эмиграции еще 28 лет. Он никогда не мог забыть ни о сыне, ни об оставленной России. Он изменился не только физически и душевно, он духовно переродился. Пришел к церкви, к православию и стал новым человеком. Но для нас, изучающих русскую литературу, важно и другое: Шмелев стал совершенно иным писателем. С иными темами, стилем, образами. И просто -- ИНОГО художественного уровня.

Впрочем, хорошим писателем-профессионалом он справедливо считался еще в начале века. Он имел прочную репутацию: сугубого реалиста, продолжателя русской классической традиции. История его раннего литературного развития несложна и довольно типична.

...По написании первой, юношеской, книги Шмелев десять лет не прикасался к перу, служа чиновником в провинции и сохраняя университетские демократические идеалы. Всколыхнула его революция 1905 года: под ее влиянием он вернулся к писательству. Обличение купеческого темного царства, знакомого не по наслышке, сочувствие к униженным и оскорбленным, презрение ко всякого рода несправедливостям, "Нравственным пятнам" и "социальным язвам"... И добротное подробное изображение быта, даже натурализм; превосходный "сказ" от лица героев, позволяющий показать их типичные социальные характеры. В таком духе, после "Распада", "Гражданина Уклейкина", ряда рассказов, написана и повесть "Человек из ресторана", которая была опубликована в горьковском "Знании" и принесла Шмелеву всероссийскую славу. Шмелев явно следовал традициям Горького и Достоевского в этом повествовании -- от лица "маленького человека", официанта, обретшего свою правду через страдания и скорбь (не предвидение ли тут собственной судьбы?).

Пока, однако, все складывалось для Шмелева как нельзя лучше. Десятые годы двадцатого века -- по человеческим меркам -- лучшее время в его жизни. Он был счастлив в семье, печатался в крупнейших российских газетах, входил в "Книгоиздательство писателей в Москве", выпустил восьмитомное собрание произведений и редактировал сборники "Слово". Бунин, Белоусов, Зайцев, Вересаев, Сергеев-Ценский, Серафимович, Андреев -- вот круг его друзей и единомышленников. Он прекрасно вписался в московскую писательскую среду -- добродушную, сердечную, хлебосольную. Где в литературном кружке Телешова "Среда" давали друг другу прозвища по названиям московских улиц. Где за беспристрастным, нелицеприятным разбором: рассказа собрата писателя -- следовал обильный ужин, со светскими разговорами, гостями-артистами. Где никто решительно не любил ни с кем ссориться, и при встрече был обычай целоваться, "шлепая губами, как мокрыми галошами".

Социальный пафос, по прошествии лет, начал у Шмелева смягчаться. Изображение провинциальной жизни, своего рода бессюжетные "картинки с натуры", с великолепно выписанной деталью, портретом, с чертами "импрессионистического" стиля, взволнованной лирической авторской интонацией -- вот Шмелев середины десятых годов. Шмелев -- неореалист, как и другие писатели его круга, перечисленные нами выше. Гимн прекрасной, разумной, творящей жизни, написанный на их литературном знамени, слышится и в "Росстанях" Шмелева, характерном его произведении тех счастливых лет.

Когда эта жизнь показала себя не разумной и не благой, а кровавой, страшной, окаянной -- в годы последующих войн и революций -- многие писатели "Слова" очутились "в тупике". Шмелев, изображая крымские события, произнес в эпопее "Солнце мертвых": "Бога у меня нет: синее небо пусто". Эту страшную пустоту разуверившегося во всем человека мы найдем у писателей и в Советской России и в эмиграции. Смят, разрушен былой гармонический порядок жизни; она показала свой звериный лик; и герой бьется в пограничной ситуации между жизнью и смертью, реальностью и безумием, надеждой и отчаянием. Особая поэтика отличает все эти произведения: поэтика бреда. С рваными, короткими фразами, исчезновением логических связей, сдвигом во времени и пространстве.

Но у Шмелева -- бывшего юриста, воспитанного в алканиях социальной справедливости -- громко звучит еще и нота гражданского протеста. Возмущение беззакониями революции и красным террором. Оказавшись в эмиграции, он считал долгом -- уцелевшего: рассказать о том, что произошло в России, привлечь внимание, так сказать, мировой общественности. Отсюда его бурная публицистическая деятельность по приезде за границу, выступления на вечерах, переписка с известными европейскими мастерами культуры ("Солнце мертвых" вызвало-таки отклик в мире, будучи переведенным на тринадцать языков). Шмелев жил только этим и ради этого. Он был истинный писатель, по "природе своей". И мог хоть чуть-чуть отвлечься от личных страданий -- только литературным трудом. И он писал: статьи в парижскую "Русскую газету", немецкий "Руль", рижскую "Сегодня"; рассказы, почти документы-хроники, впоследствии собранные в сборники "Про одну старуху", частично в "Свет Разума", "Въезд в Париж".

И именно здесь, в художественных свидетельствах: какой стала Россия красная -- впервые возник у Шмелева образ России прошлой. Как противовес, контраст -- и Советам, и чужой Франции. Как воспоминание о том, что было разрушено, что потеряли. Уже в 1925 году Шмелев сообщил П. Б. Струве, главному редактору крупнейшей эмигрантской газеты "Возрождение": "В записях и в памяти есть много кусков, -- они как-нибудь свяжутся книгой (в параллель "Солнцу мертвых"). Может эта книга будет -- "Солнцем живых" -- это для меня конечно. В прошлом у всех нас, в России, было много ЖИВОГО и подлинно светлого, что быть может навсегда утрачено. Но оно БЫЛО". И вот о том, что было, что "живет -- как росток в терне, ждет" -- Шмелев и захотел напомнить русским людям, рассказать русским детям за границей. Показать истинную Россию, нетленный ее облик -- когда сейчас там льется кровь и творятся беззакония -- вот задача Шмелева. Чтобы знать: что возрождать, к чему стремиться.

А "нетленный облик", русская идея, идеал для Шмелева -- это вера православная. Вера, которая здесь, в эмиграции, осталась единственным напоминанием о России, единственным утешением для изгнанников. Вера, которая строила и направляла всю прошлую многовековую жизнь, давала ей основу и подлинность; была сердцем национальной культуры и стержнем для русской души. Именно об этом -- большинство публицистических статей Шмелева начала двадцатых годов: "Душа Родины", "Пути мертвые и живые", "Убийство", "Христос Воскресе"...

И в газетах же Шмелев начал писать очерки под определенный православный праздник -- о том, как справлялся этот праздник в России. Первый из них: "Наше Рождество. Русским детям" появился 7 января 1928 года в "Возрождении" -- впоследствии он ушел в середину "Лета Господня. Праздников". За ним последовали -- "Наша Масленица", "Наша Пасха". Шмелев избрал форму сказа от лица маленького ребенка -- и потому, что обращался к детям эмиграции, желая им передать "хранимую в сердце" Россию (был у него и конкретный адресат -- крестник и родственник Ив Жантийом). И потому, что ребенок больше занят другими, нежели собой, чужд рефлекции, а значит, чище, полнее, яснее воспринимает окружающий мир. Который и предстает перед читателем во всей полноте, яркости и истине.

Этот мир -- богослужение годового круга и его отражение в жизни верующих: своего рода православный "месяцеслов" и "энциклопедия русской жизни". Здесь описано пять двунадесятых праздников, Пасха, Святки и Великий пост. Главы создавались и публиковались в газетах в другом порядке, нежели потом расположились в книге: Шмелев начал свою "русскую эпопею" с идеи покаяния, с Великого поста. Он включал в текст отрывки из тропарей праздников, стихир, кондаков, псалмов; из "Великого канона" св. Андрея Критского, из Евангелия. Устами наставника Горкина объяснял каждый праздник. Рассказывал и о церковных службах: порядке богослужения и убранстве церкви в определенный праздник -- например, в Великий пост, Троицу, на Преображение. О благочестивых обычаях мирян, о куличах и пасхах, ("крестах" на Крестопоклонной неделе, о "жаворонках"...

Эмигрантский богослов А. В. Карташев приносил Ивану Сергеевичу десятки томов из библиотеки Духовной Академии в Париже, а Часослов, Октоих, Четьи-Минеи и Великий Сборник писатель купил себе сам. Шмелев ходил на службы в православные церкви Парижа: на Сергиево подворье, в храм Александра Невского. И сам строго соблюдал в домашнем обиходе все обычаи и традиции. Что было для него не сложно, детское воспитание-то его, в купеческой семье, было религиозным. И постепенно, после пережитых страданий, после мучительных раздумий о судьбе России -- религия освятила потемки отчаяния в его душе. Забрезжил свет.

А поскольку Шмелев был истинным писателем, то все происходящее в нем всегда тесно было связано с его творчеством. "Работа над "Богомольем" спасла меня от ПРОПАСТИ, -- удержала в жизни. О сем знала лишь ныне покойная моя жена", -- много позднее писал он о своей повести "Богомолье", начатой почти одновременно с "Летом Господнем", как своего рода дополнение к роману. И в рассказах Шмелева о Красной России все чаще появляются праведники, зло отступает, вместе со страхом, отчаянием и мраком. "Что страх человеческий! Душу не расстреляешь" -- это слова одного из героев "крымского цикла", алуштинского дьякона, которого можно поставить рядом с героями "Лета Господня" и "Богомолья". И постепенно "крымский" цикл будет уступать место "замоскворецкому". Отдельной книгой издано "Богомолье" , и в начале тридцатых годов Шмелев берется за вторую часть "Лета Господня": "Радости-Скорби".

На первый взгляд она кое в чем повторяет первую, "Праздники". Здесь тоже есть и "Рождество", и Великий пост. Но "Радости-Скорби" куда более "личные", автобиографические. Если в первой части романа рассказывается о праздниках, так сказать, "всенародных", то во второй -- о событиях семейных. И она в этом смысле гораздо ближе к другим автобиографическим романам эмиграции -- к "Жизни Арсеньева" И. А. Бунина, "Путешествию Глеба" Б. Н. Зайцева, Купринским "Юнкерам". Гораздо больше говорится здесь о внутреннем мире мальчика -- о его размышлениях, чувствах, переживаниях, о взаимоотношениях с домашними. И прежде всего, с отцом, который становится главным героем романа. Две главы "Именин" посвящены отцовскому празднику, а вся последняя часть -- "Скорби" -- его болезни, кончине, похоронам. Главы "Донская", "На Святой", "Москва" рассказывают о Москве, а "Ледоколье", "Петровками", "Ледяной дом" -- просто, так сказать, бытовые очерки, зарисовки замоскворецкой среды. И некоторые типы из этой среды: циник Гришка, прогорелый барин Энтальцев, жестокие Кашин и дядя Егор -- куда как далеки от былого совершенства, от идеала "Праздников". Чем не горьковские купчины?

Да, Шмелев остался прежним великолепным бытописателем, изобразителем "характерного и притом национально-характерного в русской жизни" (А. Б. Дерман еще о дореволюционном Шмелеве). Но изменился, при сохранении "правды жизни", сам смысл этого бытописательства, подробного изображения мира. Если раньше задачи его были, так сказать, гражданско-социальные, или чисто художественные (в период "Человека из ресторана", "Росстаней" или "Солнца мертвых"), то теперь в прозе Шмелева через все мелочи, якобы бытовые -- проявляется некий высший смысл, общая идея. В первой части "Лета Господня. Праздники" все мелочи, предметы быта, детали убранства, даже жизненные ситуации, разговоры -- внутренне связаны с идеей праздника, которому посвящена глава. В "Радостях-Скорбях" задача писателя другая: показать человеческий путь, его предначертанность. Здесь мелочи-детали становятся знаками, через которые понимается предначертание, а человеческие взаимоотношения складываются в сложный рисунок: любви, прощения обид, искушений и примирений. Все это вместе подчинено основной теме второй части: приготовлению к смерти и смерти отца. Что цитируется здесь из церковных служб? "Канон молебный при разлучении души от тела", служба по усопшему... Подробнейшим образом изображается таинство елеосвящения (соборование).

То есть: если первая часть рассказывает о жизни по вере, то вторая -- о смерти в вере, о том, как достойно приготовиться к смерти.

И главным вопросом книги становится вопрос о спасении души. "Душе моя, душе моя, восстани, что спиши" -- этот кондак из "Великого канона" св. Андрея Критского, читаемый Великим постом -- приводится в первых главах первой части книги. И в последних главах последней части эти же слова возникают снова, цитируются в "Каноне молебном на исход души". Они как бы замыкают, окольцовывают книгу. И потому маленький мальчик, скорбя по отцу, больше всего тревожится: не возьмет ли нечистая сила душу отца. И Горкин утешает ребенка -- не бойся, отец был добрый человек, за него молельщиков много, он исповедался, причастился, соборовался перед кончиной. Сама смерть становится не так страшна, она -- лишь переход в другой мир. Об этом, на наш взгляд, пишет Шмелев своему другу И. А. Ильину 4 апреля 1946 года: "Закончил 2-ю часть "Лета Господня" -- а большие главы, самые тяжелые для сердца, -- болезнь и кончина отца -- завершил осиявшим меня светом и нашел заключительный аккорд... И воспел: "Ныне отпущаешь..."

Все описанное во второй части тесно переплетается с судьбой самого писателя. Пережив в 1934 году чудесное исцеление от болезни, накануне тяжелой операции -- по горячей молитве преп. Серафиму Саровскому, похоронив в 1936 году жену, Шмелев становится мистиком. Он начинает в своей жизни прозревать некий промысел: задачу, предначертание. Огромное впечатление производит на него спасение во время бомбежки: когда рухнул соседний дом, и вместе с горой стекла влетела в его кабинет (по счастью, он не сидел в это время за столом) -- бумажная репродукция картины: Богоматерь с младенцем. И чудеса, исцеления, явления святых; некий промысел в судьбе человека, ПЛАН -- становятся темами Шмелева в неоконченном романе "Пути небесные", рассказах, циклах "Заметы", "Записки неписателя", большом рассказе "Куликово поле". А для нас, читателей, и сама его смерть является неким последним звеном в цепи жизни, проявлением того же ПЛАНА. Он умер в православной обители Покрова Пресвятой Богородицы под Парижем, в самый день приезда в монастырь. И кончина его была легкой и светлой.

Вероятно, мы можем утверждать, что Шмелев победил свой страх и отчаяние. Победил не только в жизни, преодолев груз невзгод, потерь, страданий -- и вернувшись в лоно православной церкви. Но победил и в творчестве. Он создал удивительно светлые, радостные произведения -- сплав художественности и учительства, совершенной формы и глубокого религиозного содержания. Многие русские писатели хотели "обожить литературу", создать "духовный роман". Мы видим это желание воплотившимся -- в "Лете Господнем", вершине творчества Ивана Сергеевича Шмелева.

Е. А. Осьминина