# Письма Раисе и Людмиле Земмеринг

Иван Сергеевич Шмелев

Опубликовано в журнале:

"Новый Мир" 2004, ╧11


ИЗ НАСЛЕДИЯ


ИВАН ШМЕЛЕВ


"Я всегда жил сердцем..."


Письма Раисе и Людмиле Земмеринг. Подготовка текста Н. В. Петрашовой, Д. Г. Шеварова, О. Н. Шохиной. Вступительная статья Д. Г. Шеварова


Письма Раисе и Людмиле Земмеринг


В мае 2000 года архив Ивана Сергеевича Шмелева вернулся из Франции в Россию. Это произошло по воле наследника писателя Ивистиона Андреевича Жантийома. Он передал уникальное собрание рукописей и фотографий Российскому Фонду культуры, который и сегодня продолжает поиски материалов, связанных с жизнью и творчеством И. С. Шмелева.


Недавно благодаря содействию митрополита Лавра, главы Русской Православной Церкви за рубежом, из Бахметьевского архива Колумбийского университета (США) в Россию переданы ксерокопии писем И. С. Шмелева Раисе Гавриловне Земмеринг и ее дочери, Людмиле Гербертовне Келер.


Начало переписки восходит к 1933 году, когда Шмелев получил письмо от чита╜тельницы из Риги. Писем Ивану Сергеевичу приходило в те годы много, но это показалось ему особенным. Своим впечатлением он поделился с Ксенией Васильевной Деникиной: "...Сейчас подали письмо из Риги... - удивительное письмо! Есть читатели, которые молятся за меня... плачут... Это предел награды писателю... Нет, я богат, не могу гневить Господа: много, много получил я признаний в любви" (3 октября 1933 года).


═О своей рижской читательнице Шмелев рассказывает и другим близким друзьям. 2 ноября 1935 года он пишет Ивану Александровичу Ильину*: "Порадовала меня милая Раиса З<еммеринг>".


Но отчего-то Шмелев не вполне уверен в своей радости, и в этом же письме он спрашивает о Земмеринг у друга-философа и его жены Наталии Николаевны: "Она - милая? ведь - да?! да???! Я чую, что - да. Скажите, милые, вы оба - чуткие. Какие она трогательные письма пишет. Кто она?"


И. А. Ильин, неоднократно приезжавший в Ригу с лекциями и знакомый с Р. Г. Земмеринг, не сказал Шмелеву "да". Его ответ неутешителен. 8 декабря 1935 года он пишет другу: "Раисой Земмеринг не очень увлекайтесь издали... Очень тщеславна, "почвенна" больше на словах, неумна, истерична..."


И все-таки благодаря именно Ивану Александровичу писатель и его почитательница вскоре встретились. Это произошло в 1936 году, когда Ильин предложил Шмелеву выступить на Дне русской культуры в Риге. 8 февраля 1936 года он пишет Шмелеву: "Вас там любят, ценят, гордятся Вами. Я им пишу, чтобы устро╜или Вам ряд открытых и закрытых выступлений. С визами и разрешениями все пройдет гладко. Не беспокойтесь". Поездка в Латвию намечалась на конец августа.


В июне 1936 года скоропостижно умерла жена Шмелева Ольга Александровна. После сорокового дня Иван Сергеевич находит в себе силы собраться в дорогу. Он знает, что в Латвии его ждут читатели. А это для него святое.


Поездка оказалась удачной. Шмелев любил и умел выступать перед отзывчивой русской аудиторией. Его прекрасно встречали. 27 августа 1936 года Шмелев сообщает Ильину о первых впечатлениях: "Здесь все трогательны, природа, лю╜ди <...> Я радуюсь здешнему порядку, труду, культурности". Ему кажется, что в Латвии его принимают даже лучше, чем в горячо любимой им Югославии.


"Здесь, в Р<иге>, - поразительная молодежь, девушки - чудо! <...> Я - жив, взвинчен. Еще 3 выступления, а сколько было. Старообрядцы удивительны. Много новых друзей. Бездна читателей", - пишет Иван Сергеевич И. А. Ильину 25 сентября 1936 года.


А через несколько дней, 3 октября, журналисты и читатели, новые и старые знакомые провожали И. С. Шмелева на рижском вокзале. Среди провожающих была и Раиса Гавриловна Земмеринг с дочкой Милой. Иван Сергеевич уезжал в Берлин, где его ждали Ильины. Второе из публикуемых ниже писем Шмелева написано вскоре после того, как поезд отошел от платформы.


Вернувшись домой, в Париж, Шмелев часто вспоминает поездку в Ригу. 15 октября 1936 года он пишет Ильину: "...Нет сил все высказать, послать привет рижанам. Сколько там любили меня! Как внимали, как нежно брали <...> Нет, хочу умереть хотя бы под отсветом Родины. И меня тянет на окраину..."


Вскоре и Ильин в очередной раз побывал в Риге. Его мнение о Р. Г. Земмеринг не только не изменилось, но стало еще категоричнее. "Раиса Земмеринг носила мне просфорки и злобные клеветы. Надо с ней как можно осторожнее, может быть, она душевно невменяема". "Эта женщина, по-моему, галлюцинантка... Она буквально разжигает подозрительностью".


Нам трудно сейчас судить о том, насколько объективен был Ильин в своей неприязни. Вполне возможно, что мудрый и проницательный Иван Александрович во многом был прав. Но доводы логические, здравые не были решающими для Шмелева.


При огромной привязанности и верной дружбе Ильин и Шмелев совершенно по-разному воспринимали жизнь. Ильин, правовед и государственник, человек очень волевой и четко, системно мыслящий, видел в страстной горячности и упоенной созерцательности большую опасность для Шмелева как художника.


Ильин настойчиво советовал другу-писателю не отдавать себя в творчестве на волю чувственной стихии, ждал от него "ясности духовного видения", трезвости; просил его в переписке быть строже и отчетливее хотя бы тогда, "когда речь идет о деловом". Письма Ильина наполнены призывами к "Вулкану Сергеевичу" умерить пыл и уравновесить эмоции "земным умом", но, кажется, эти призывы не имели успеха.


Шмелев оправдывался (в письме от 14 марта 1937 года): "Я неуч, я непо╜следователен <...> я лишь - вспыхивающий фонарик, может быть, от дальних блесков, от вне меня <...> Все мои книги явились вне обдумывания... Часто я за минуту не знаю, что напишу, как и почему напишу так, как потом явится. Так вышло с главными моими - из туманной дымки, из ощущения, из дрожи, из вспышки где-то между сердцем и... душой..."═══════


Ильин же считал все эти "дымки" и "вспышки" самой уязвимой стороной творчества Шмелева. 21 марта 1937 года он отвечал Шмелеву: ""Пути Небесные" я выпил со всем вниманием и восприятием <...> В нем все Шмелевское мастерство слова и внешне-чувственного изображения. Но души главных героев - неясны, недоскульптурены, недооформлены <...> Необходима величайшая осторожность в подходе к своему собственному творческому акту..."


Публикуемые ниже письма к Раисе и Людмиле Земмеринг - это, конечно, полное торжество чувства. Письма с туманного берега к дальним отблескам. Тут почти нет "вкусных" подробностей быта, столь характерных для прозы Шмелева. Только отраженные на бумаге душевные движения, поступки сердца. Здесь не найти и дежурной учтивости, вообще ничего "теплохладного". Шмелев исповедален и беззащитно распахнут. (Иногда душевная распахнутость кажется чрезмерной, взвинченной, как говаривал сам Иван Сергеевич. Что ж, он хорошо знал о своих слабостях...)


Как и в вопросах творчества, так и в том, что касается оценок общих знакомых, Иван Сергеевич дипломатично уступал напору Ильина. В случае с Р. Г. Зем╜меринг он готов порой согласиться с аргументами Ильина: "Я знаю недостатки З<еммерин>г, и ее истерическое благочестие, и тысячу недостатков. И все учитываю, вношу поправки..." (4 февраля 1938 года).


Шмелев выслушивает друга, терпит его внушения, благодарит за советы, но внутренне остается при своем. Переписка с Раисой Земмеринг продолжается. И как художник, и как человек, оставшийся после смерти жены глубоко одиноким, Иван Сергеевич не мог жить без "ласки писем".


Шмелеву немного было дела до того, какой Раиса Земмеринг была в жизни, в быту, в общении с другими людьми. Ему важно было лишь то, какой она была в письмах. А этот "письменный человек" был чуток, предупредителен, деликатен, заботлив. (Кстати, когда во время войны Шмелев бедствовал и порой голодал, его спасали посылки с продуктами, которые Раиса и Людмила Земмеринг посылали из США, куда они перебрались в конце 30-х годов.)


Письма для Шмелева были продолжением творчества. Шмелевская проза и шмелевские письма - одна художественная ткань. Поэтому и образ далекого адресата творился по тем же художественным законам, и лишь слабая привязка к местности - адрес и фамилия - совмещала этот образ с реальным земным человеком. Вот почему вопреки разочарованиям, обидам и охлаждениям Шмелев продолжал свои эпистолярные романы, мало сообразуясь со здравым смыслом.


Вершиной среди этих романов стала переписка Ивана Сергеевича с Ольгой Александровной Бредиус-Субботиной - дочерью угличского священника, художницей, оказавшейся после эмиграции в Голландии. Уже через несколько лет после начала переписки Иван Сергеевич и Ольга Александровна вместе решают, что их переписку необходимо сохранить для последующей публикации. Шмелев возвращает Ольге Александровне ее письма и завещает ей сохранить их переписку для будущих поколений русских людей. Благодаря протоиерею Григорию Красноцветову, бывшему в начале 90-х годов настоятелем православной церкви в Роттердаме, удалось спасти архив О. А. Бредиус-Субботиной. Ее огромная переписка с И. А. Шмелевым была передана в РГАЛИ, а в прошлом году "Роман в письмах" вышел в свет**.


И тут стоит вспомнить, отчего Шмелева связывали с читателем-современником столь доверительные отношения. В 20 - 30-е годы Шмелев своими книгами вернул чувство родины, дома многим тысячам русских людей, оказавшихся в эмиграции. Он вернул им родину зримо и близко - с запахами, голосами и оттенками, - и это было похоже на чудо. А для самого Шмелева читатели были прежде всего братьями и сестрами во Христе.


И еще - о письмах. По ним видно, как Шмелеву - несравненному знатоку русского языка - и в бескрайних пределах родной словесности будто бы тесно. Он все время пытается довести слово письменное до интонационной полноты устной речи - отсюда в письмах Ивана Сергеевича столь частое выделение слов подчеркиванием или разбивкой на слоги. Бесчисленные многоточия выдают волнение или минутное раздумье***.


Переписка с Раисой Гавриловной Земмеринг и ее дочерью Людмилой длилась почти двадцать лет, до последних дней жизни писателя. После войны Людмила Земмеринг вышла замуж, стала профессором-славистом; после смерти близких ушла в русский православный монастырь в Джорданвилле (США), где и проживает в настоящее время.


Мы благодарны Российскому Фонду культуры за возможность впервые опубликовать несколько писем из архива Ивана Сергеевича Шмелева. Надеемся, что эта публикация станет событием для тех наших читателей, кто в недавние годы открыл для себя "Лето Господне" и "Богомолье", "Няню из Москвы" и "Пути небесные".


Дмитрий Шеваров.


I


19/XII/33


Севр.


Многоуважаемая Раиса Гавриловна,


меня глубоко тронул дар Ваш - листочек со Пс. 90 из заветной для Вас книги, из Св. Библии. Горячее Вам спасибо за Ваше благословение. Всегда добрые чувства и пожелания читателей - радость для меня, а так высказанные, так духовно-ласково трогающие сердце - чудесно-радостны.


"Неупиваемая"1... Да, кажется, ее любят. Каждый, конечно, берет из нее - сколько может. Я не судья своей работе и не могу ее истолковывать. Произведение искусства должно само говорить, и говорит оно по-разному: как - кому. Вы душой, сердцем берете... - прекрасно. Искусство только этим и берет╜ся, ибо его высокое назначение (да, назначение!) - поднимать человека. Сия благодать - от Света Светов. Нам, бренным, изредка только выпадает счастье принимать эту благодать: писателям - вдохновение в творчестве; читателям радость и тоже "вдохновение" - воспринимать, соучаствовать в творчестве. Думаю, что Вам выпала эта радость, говорю без всякой гордыни. Не стали бы Вы читать-перечитывать книгу, как вот выходит с "Неупиваемой Чашей",╜ если бы не тронуло Вас (как-то) вдохновением. И о себе сказал бы - что-то и со мной было, когда рождалась "Неупиваемая". Я рад, что она отвечает религиозным отзвукам на религиозный зов, как струна отзывается соответственно другой (в том же тоне). Я не думал о религиозном - тогда. Только вдолге после чувствовать стал, что на разные зовы отзывается - звучит "Неупиваемая", сколько у кого силы и желания... и вкуса (т. е. - кому что желательно, желанно). Один, может быть, даже только плотское воспримет, хоть Илья2 и сжигает это в себе, претворяя мукой, искусом, искусством это тленное - в вечное, до Святости поднимая земное. Вот оно - назначение искусства, подвига искусства. И вот из земной любви рождается "Неупиваемая", икона, то, к чему, не понимая, тянутся взгляды многих-многих...


Как будто в "Неупиваемой" невольно оказывается Образ Творчества. Илья - так (инстинктивно) принял-создал. Архиерей - так, барин - по-своему, больной - так, монахини - так, народ - так, а я - скажу - как кому можно, по воле и силе. Вы вот - глубоко взяли. Утешает? Я счастлив. Когда-то 13 лет назад3, в боли несказанной, в глухой стороне, я попросил жену прочитать мне "Чашу"... Я почти никогда не перечитываю своего как читатель. Это было исключение. И я слушал, как посторонний. И - легче стало. Почувствовалось: вечное есть, нетленное. Жертвы - нужны, нужны - страдания, и есть - недосягаемое. Есть - правда, непостижимая нам. Да это нельзя сказать.


Писалась "Чаша" - написалась - случайно. Без огня - фитили из тряпок в постном масле, - в комнате было холодно - 6 градусов. Руки немели. Ни единой книги под рукой, только Евангелие. Как-то нежданно написалось. Тяжелое было время. Должно быть, надо было как-то покрыть эту тяжесть. Бог помог. После сего я 4 года почти прожил в России, в Крыму.


Писалось о "Чаше" много, но я не собирал. Она вышла без меня в Европе4 в 1920 - 21 гг. (первое издание), тогда и писали. Потом много писали об издании на иностранных языках (она переведена на 10 языков, а может, и больше). Конечно, европейцы всего не могут понять. Для сего надо быть не только с Богом в сердце, но и (если Бога нет в душе) большим художником-критиком. Ведь европейцы - в большинстве очень мелки, маленькие они (хотя бы и были художниками). Подлинный писатель поймет, ибо подлинный-то - всегда религиозен (пусть не церковно). Вот писала мне Сельма Лагерлёф5: "наш читатель не сможет объяснить этой рабской покорности Ильи Вашего". Я думаю, что Сельма Лагерлёф не всё постигла. А мне бы так хотелось дать книжечку эту шведскому читателю: проверить. Да вот, хотя и переведена "Чаша", но шведские издатели не ожидают барышей и воздерживаются издавать, хотя "Человек из ресторана" давно переведен, и с успехом, и оценен Кнутом Гамсуном6. Вот Гамсун, может быть, понял бы...


Вот Вам словечко мое о "Чаше" и об искусстве вообще. Еще раз благодарю душевно за дар и искренность Вашу.


Но почему Вы - меня это удивило: пишете по новой орфографии. Я не старовер, но тут... в новой орфографии я не нахожу удовлетворения всем звукам и оттенкам родного языка. Я не мог бы писать.


Всего Вам (и дочке Вашей) доброго.


Ваш Ив. Шмелев.


1 Повесть "Неупиваемая Чаша" была написана Шмелевым в Крыму и впервые опубликована в Симферополе в 1919 году.


2 Илья - Шаронов, главный герой повести "Неупиваемая Чаша".


3 В конце 1920 года был бессудно арестован в Феодосии и 3 марта 1921 года расстрелян единственный сын Шмелева Сергей - офицер, герой Первой мировой войны.


4 Шмелевы уехали из России в Берлин 20 ноября 1922 года.


5 Сельма Лагерлёф (1858 - 1940) - шведская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (1909), член Шведской академии. Шмелев переписывался с ней, посылал ей свои книги.


6 Кнут Гамсун (1859 - 1952) - норвежский писатель. Шмелев также переписывался с ним.


II


5 октября 1936════════════════════════════════════════════════════════════════════════════════════════ Берлин


Pension "Bayerischer Platz"


Милая Раиса Гавриловна, друг нежный, и Вы, чудесная девушка русская, редкая, Милочка... Что Вы со мной сделали! Это чудесно, необъяснимо это. Это... какое-то ясновидение. Этого Вы не могли знать. Как же это так вышло?! Чуткия Вы покрыли все, виденное мной за эти месяцы на пути, Вы - преисполнили и - озарили. Вы - душу мою осветили таким светом душевным, светом богатого сердца Вашего. Да нет, тут лишни и безсильны всякие слова.


Взволнованный отъездом, я долго провожал взглядом отходивших, посылал всем привет прощальный, все позабыв, себя не чувствуя. Долго сидел один, смотрел на розы - розовые и белые, Ваши... Теперь они со мной, доживают, дышат еще - милыми глазами, нежными, родными... блекнут. Только в Литве спохватился - блекнут! Проводник принес ведерко воды, - и они ожили. И - вот - здесь, дышат. Уже в Литве, в сумерках... я пришел в себя. Неж╜ный сверток, от Вас...?


Вот он... и он, раскутанный, осиял меня, и я увидел, так ярко и осязательно, - и так, до грусти, нежно-животворящую ласковость милой девушки русской - во всем мире единственной, - таких нигде нет в мире, только у нас это чудо, только родная душа таит в себе, чудо творит собою... Увидел дар чудес╜ный. Я неотрывно смотрел, смотрел... - и не в силах передать Вам, что переживал.


Помню - я склонился к ней, к этой светлой... (а какое простое слово, бытовое, захвата - милое! Подушечка, подушечка!) подушечка! А какое чудесное - думка, думочка! Была снежна, чиста, свята. Святые руки, святые пальчики шили, вышивали, творили.


Я завернул ее опять - так, как было. Мне стало больно, что жаркая, вязкая духота вагона войдут в нее. Но я уже не мог, не смел расстаться, отложить, отнять руку. Я положил щеку на обертку, на эту святую пушинку, и сидел, и грезил, и - молился. За что, за кого, кому?..


Я сердцем молился - за все, без слов. Но не это - все. Ведь тут другое, странное, поразительное. Уезжая из Парижа, я, хоть весь подавленный, все же как-то нашелся и взял все необходимое, - что-то (не Олечка1 ли моя?), кто-то руководил мной, вел меня и только думку свою забыл...


А я привык к ней, заботливо-нежно оберегаемый Олей моей, единственной. И вот забыл. И скоро привык обходиться без этой неги светлой, без этой детской подушечки. Надо привыкать к неуюту, к одиночеству, к разлаженности, - надо забыть о "думках", бездумно заканчивать путь последний!


Так я - не думал: чувствовал. И вот Вы, светлыя, нежныя, чуткия... Но как же так?! Будто подслушали Вы, всем сердцем вняли - и... Слова у меня нет.


<...> Теперь свет Ваш, от Вас, сердце Ваше - со мной, всегда. Ночью я просыпаюсь - и светло думаю - Вы, кто Вы, милая... Меня мысленно называющая своим писателем-другом, - Вы здесь, со мной, всегда, всюду, до конца. Вы обвеяли меня, обвили движением духа Вашего, сердца Вашего, Вы меня одарили так, как никого, никогда никто не одарял. Это божественная награда - за все. Много всего, это только душа моя знает, что такое - все, за что Вы наградили меня, возместили. <...>


Ив. Шмелев.


1 Олечка - Ольга Александровна Шмелева, урожденная Охтерлони (1875 - 1936), жена писателя.


III


25 октября 1936, 12 ч. 45 м., потом 26-ое


Милый, добрый друг Раиса Гавриловна,


Спасибо вам, нежная душа, за Ваше утешение, за нежность светлую. Не возвеличивайте только меня, не называйте себя с Милочкой "маленькими" и - ужас! - "ничтожными"! Зачем? мне больно от этого. Все мы, все - маленькие перед Высшим, перед Вышним, - и только. Мне стыдно себя, я-то ведь знаю себя и все мои грехи и недостоинства. И если в моих книгах есть светлое и чистое, так это тайной Господней как-то хранимо в сердце утлом, и часто я сам не узнаю себя в писаниях моих. Правда, сердцем излитое, изливаемое делает и меня лучше, - это и есть очищение работой. А так... да, Господи, сколько же немощи и слабости во мне! Знаю я, милые, светлые, радость вы мне дали, хоть я и не находил случая и <нрзб.> в себе, чтобы сказать Вам. Олечка моя видит все - ведь есть же, жива же ее светлая душа, и она видит все, и меня, и вас. И ее утончившиеся чувства, душа ее - с нами, и молитвы ее о нас.


Я живу, хотя и нелегко мне. Я пока что-то делаю, три раза был в Ste Genevieve des Bois1. Вчера все завершено, - поставлен постоянный крест на могилке, дубовый, восьмиконечный, с накрытием, врезана в малом перекрестьи иконка литая Богоматери - дар Соколов Русских2, за стеклом, на главном перекрестьи прикреплена дощечка дубовая с именем Почившей (начертание "остромировское" ХI века) и числами начала и конца жизни ее земной, а пониже укреплен скаутский фонарик, оксидированный, с отзолоч<енным> яблочком и крестиком. Вчера, перед панихидой, я затеплил лампаду в нем. И долго, уже в сумерках, не мог уйти, отходил и оглядывался и от ворот, издалека, видел, - светит, теплится мне свет тихий, далекий свет. Кроткий, как она была, - безвопросная, святая. Все сделано. Теперь - что? Не знаю. Надо чем-то жить, а сердце... - нет ему для жизни духа, не только для работы. Я же ведь им, сердцем, всегда писал-жил. Жил же я только в работе. И проглядел жизнь, и Олю мою проглядел, не сохранил. И теперь - мне казнь, по заслугам. Несу. Буду сердце обманывать, у него просить самообмана - жизнь, обмани меня, боли, но отдай же последнее свое, не мне (и мне, немножко), - жизни. Но отдаст ли? Смогу ли писать-жить?.. Не знаю. Нет если - нет и отхо╜ди. Так, жительствовать не могу, да и не привык. И это хорошо знала Оля, вечная моя. И принимала, за меня на свое сердце - все, за меня и за себя. Это так, я знаю. И если я дал людям что-то, так через ее подвиг. <...>


Милые вы, нежные. Я часто вспоминаю Вас, и всегда ложась. У лица - думочка, ласка чистая, кроткая, нежная моей читательницы-друга. Я вижу, вижу и Вас, и так ярко, так близко - это мне награда, - послано. Принимаю благодарно, благоговейно. <...> Я привык - к своему, у себя. Да, вдруг мысль мне мелькнула - в Ригу! Но... это так жутко, несбыточно. Здесь, в Париже, - больше духовности, тонкости духовной?! - говорите. Нет, это за╜блуждение. Здесь - холод, ходульность, свычка, сухостой, безразличие... Да, есть у меня и здесь души, но... - далеко, да и безсильные оне. Нет, с Вами на окраинах, - я больше видел людей. Да что говорить... Вы сами это чувствуете. И знаете... писателя лучше любят, ценят - издалека. Да. Не осваивать как человека бытового, не копаться в нем. Здесь мы слишком - свои, освоены. Если бы знали Данте в обиходе, как он морщится от зубной боли, или еще там что с ним в жизни его было, - о, как бы побледнело его "бессмертие"!3 Вы правы, вот у меня и зубы не в порядке, не до зубов. А лучше - просто: вот, писал что-то... вот оно, вот он - в делах его, в чувствах, думах. И - только.


Ну, уже час ночи. Пора - старался забыться, уйти. Целую Вашу руку, милый друг. Молитвы Ваши - мне помощь. Спасибо Вам.


Ваш Ив. Шмелев.


1 Сент-Женевьев-де-Буа, русское кладбище в Париже.


2 "Соколы" - скаутская молодежная организация, основанная русскими эмигрантами в Праге в 1921 году.


3 В некоторых случаях И. Шмелев колеблется между старой и новой орфографией, что воспроизведено в публикации.


IV


25.ХI.46


Милая Милочка - браво!


Мои письма - праздник? Так вот Вам, празднуйте. Сегодня утром В<аше> письмо, - отличное, продолжайте перышко вострить! - и мамино. Отвечаю экспрессом, дабы пра-аздновали. Праздники вам нужны, побуднились.


И пра-вильно, что дали зарок радоваться, в каждом миге искать радование. За Вас нестрашно: отбирать умеете, шелуху отвеете. А не "хвалю" В<ас>, а просто ра-дуюсь и бодрости и воле. И еще раз скажу: писать умеете. А там видно будет. Отлично, что мама с Вами, - иконка она Ваша, как моя "няня" при Катюше1. Она чудеса творит. Не руководитесь "надписанием над столом": пусть это допинг, но сколько же и самомнения! И - "игры". Не будь в мире "степной крови и степной воли",- не свершилось бы "невозможное", и тем менее - "чуда!". Но разумею не бесов-угнетателей, а народ, его душу-силу. А бесы - канут. Присоветуйте, если случится, тому "максималисту"2 повесить рядком и еще надписаньице: "помни всегда, дурак, что есть земля, Пушкина породившая... земля, которую - всю - "в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя"". Земля страшного размаха-качанья... И чтобы в поминание вписал святое И-м-я: Святая Русь, - кроткая. А главное - поучился видеть и постигать. Чудо-то сотворил не он - менюскуль, а Он, избрав матерьял добротный, - лучше и не найти. Лучше бы псалом повесил - "Живи [sic! - Д. Ш.] в Помощи Вышняго..." - и сочините ему пословку: "На атоме-то весь свет пройдешь, да назад не воротишься". Учите слепцов, будущая вещательница правды. У Вас - талант. Чую... А там - что Бог даст.


Нет, "балет" не по Вам и не для Вас. Много искусств и помимо "па". Могли бы быть и первоклассным юристом - защитником. Права и Правды. Могли бы блистать в адвокатском фраке, не - в мантии. Словом - найдете путь.


Говорю так потому, что "закваску" чую. Она - от степных просторов и сильной почвы. Питайтесь соками этой великой почвы, - Словом, и нашим, земным, но великим и чистым словом, - великой нашей художественной словесности. Евангелие - Псалмы - в одном кармане, "Пушкин" - в другом. Третьяго - нет. Третье уже не карман, а сердце.


Самое ценное, - что все безумие этих лет не только не сдавило, не исказило души Вашей, а обогатило, осветило ее. Живите вечным, но, земная, благодарственно и благоговейно принимайте - дары Земли. Чудесной гармонии держитесь, чудесной меры... - примером да будет Пушкин, творящий.


Вы - да и почти все мы - как поднявшиеся с одра болезни смертной: новые глаза - на все. И как же они должны теперь радоваться всему, что не замечалось раньше, не ценилось. Смертно-больной, возстающий, которому врачи разрешили вкушать, как чувствует глубоко не видную прежним глазом красоту мира Божьего! Вот, держит в исхудавших пальцах дольку апельсина... смотрит на нее, сквозь нее на свет лампочки... - и ско-лько же и ка-ак видит! и ка-ак слышит это дыхание живого апельсина!.. А когда выведут его в теплый июньский день в садик... в чутошный палисадничек... да он весь Универс увидит, вос-чу-вствует... до не изведанных еще слез, потому что прежния его слезы - со-леные были и го-рькия... а тут - восторг и благословение. Вот так-то и должен чувствовать ныне человек... особенно в Вашем возрасте, Вашей чуткости, Вашей душевно-сердечной полноты! Дорожите такими чувствами. <...>


Верно вы - о критике. Как чудесно дал И<ван> А <лександрович>3 о ней же, о новом его методе худож<ественной> критики в не изд<анной> пока книге - "О тьме и просветлении"4! И как разобрал творчество Бун<ина>, Рем<изова>, Ш<меле>ва! Когда-то напечатают. А читал три раза! И ответил ему - стихами! Когда-нибудь прочтете.


Будьте здоровы, бодры - и славьте Показавшаго нам Свет. Знайте: шмель никогда не жалит. По Брэму: "шмель - насекомое благодушное".


Ваш Ив. Шмелев.


<Приписка:>


Слава Богу, осталось еще во мне горение, не "задора".


По поводу "задора": вот вам пр<имер> стихов (когда-нибудь все прочтете):


... я пылок, скор, кипуч, мятежен,

Порой уныл, порой речист;

Но сердцем радостен и нежен,

Но в чувствах искренен и чист.

Задорен, буен, своенравен, -

От дедов принял этот склад:

Я простотой всегда им равен,

Я весь от них, их строй и лад...


...................................


Как и они, - нелицемерен,

Как и они - не очень глуп,

Привязчив, ласков, легковерен,

К соблазнам жизни, право, туп.

Мои пороки - их пороки,

Большие ль, малые, - Бог весть;

Но жизнь дала-таки уроки... -

И можно смело все зачесть...


В жарком разговоре со мной, - да, "сыпались бы искры"... Но не сжигающие, а... звездные, елочные... Помните? И... рождественские - со снегу... - лазурная пыль - сверкание! И вы не обожглись бы. И спели бы мы квартетом: "Тебе кланяемся, Солнцу правды..." Вот что надо повесить над столом и петь сердцем. Это по-русски, по-православному.


Господи, Слава Тебе - за все.


И. Ш.


26.ХI.46 Paris.


1 Имеются в виду герои романа И. С. Шмелева "Няня из Москвы".


2 Неустановленное лицо.


3 И. А. Ильин.


4Замысел книги "О тьме и просветлении" возник у И. А. Ильина в 1938 году. Первоначально книга называлась "О тьме и скорби. Книга художественной критики. Бунин. Ремизов. Шмелев".


╘ 2001 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru

По всем вопросам обращаться к Татьяне Тихоновой и Сергею Костырко | О проекте