# Любовные похождения шведской королевы Христины

Аноним Шведская_литература

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 7.

II. Исторические новости


## Любовные похождения шведской королевы Христины


В настоящее время читающая публика больше всего знакома с личностью шведской королевы Христины по полной захватывающего интереса драме Стриндберга, посвященной этой государыне. Здесь Христина изображена с одной стороны влюбчивой и взбалмошной женщиной, очаровательным существом, не знающим предела своим фантазиям, а с другой -- королевою, которая с редким уменьем несет трудную и ответственную рол правительницы государства, пока не отказывается от престола в пользу своего двоюродного брата, Карла Густава. Что касается старых театралов, то они верно в свою очередь помнят Христину по другой пьесе, озаглавленной ее именем, которую Дюма-отец дебютировал в качестве драматурга. В действительности, однако, эта королева рисуется нам несколько иной, гораздо менее симпатичной личностью, чем в изображении обоих писателей. Судя по недавно вышедшей книге Карла Фолли, посвященной "женщинам, которые любили и были любимы", в характере королевы во всяком случае нельзя найти ничего трагического: это была капризная женщина, причуды которой только переходили порою в жестокость.

Ей было двадцать восемь лет, когда она, отказавшись от престола, поселилась в Париже. Кажется, никого из иностранных государей не приветствовал Париж так восторженно, как дочь Густава Адольфа. Еще до ее приезда всюду с восторгом говорили о ней. Рассказывали, что она свободно владеет семнадцатью языками, и в целом мире нельзя найти женщины образованней ее. В то время, когда во Франции дети сидят еще за букварем, она уже читала в подлиннике и переводила на шведский язык Фукидида и вела философские споры с Декартом. Она презирала женщин и не могла себе простить, что принадлежит к слабому полу. На публичных празднествах она появлялась всегда в высоких сапогах, со шпагой на боку и развевающимся султаном на шляпе и держала себя совершенно по-мужски. Она ни за что не хотела выходить замуж, п, когда придворные наскучили ей своими просьбами остановить, наконец, па ком-нибудь свой выбор, она решительно объявила им, что ей надоели ее королевские обязанности и она хочет покинуть Швецию с тем, чтобы никогда более не возвращаться в нее. Она будет путешествовать, пополнять свое образование, займется серьезно литературой! И в самом веселом расположении духа Христина передала свою корону доселе нелюбимому ею родственнику, а шведскому народу ничего не оставалось, как с тревогой думать о своем будущем.

На этом эпизоде обрываются пьесы Страндберга и Дюма, и авторы считают. излишним посвящать нас в дальнейшие события из жизни их героини, куда менее, поучительные.

Уехав из Швеции, Христина прежде всего перешла в католицизм, чтобы чувствовать себя свободнее во время своего путешествия по католическим землям. К тому же она собиралась жить в самом центре католицизма, Риме, чтобы подробно осматривать там сокровищницы искусства. Бывшая шведская королева стала выдавать себя при этом и за республиканку.

Ей очень хотелось понравиться веселым парижанам при проезде через их столицу. Когда Христина прибыла в Париж, то французский король выехал к пей навстречу к самым городскими, воротам. От въезда в Париж и до самого Лувра стояла шпалерами почетная стража из вооруженных граждан в своих красивых праздничных одеяниях. Все окна и балконы по пути следования торжественного кортика были декорированы; па них собрался весь цвета дворянства и знатнейших парижских горожан, а все улицы были сплошь запружены народом. желавшим хоть одним глазом, увидеть высокую гостью. Королева ехала верхом на лошади. На ней был серый камзол, сплошь расшитый серебром и золотом, а поверх пего был надета ярко-красный нарядный кафтан; па голове у нее была мужская шляпа, украшенная черным султаном, и она то и дело приподымала ее, отвечая на многочисленные приветствия. В своем белокуром коротком парике она была похожа на хорошенького мальчика. Следом за нею ехал бывший обер-шталмейстер ее двора, итальянец Джованни Мональдески, смуглый южанин, волосы которого напоминали своим цветом воронье крыло. Он не опускал глаз со своей госпожи. Дальше двигалась огромная свита., и вся эта процессия, похожая на какой-то маскарад, восторженно приветствовалась народом.

В первый же вечер, в самый день приезда королевы, при дворе был назначен прием в честь новоприбывшей. В программу вечера входил сначала спектакль, а потом бал, но -- в виде добавочного номера -- дело не обошлось без скандала. Христина не пожелала снять высокие сапоги и танцевала в них, стуча каблуками, как какой-нибудь конюх, а потом стала спорить о чем-то с окружавшими ее придворными, громко кричать и браниться. Когда начался спектакль, королева к ужасу придворных дам, развалилась в кресле и, положив ногу на ногу, начала качать ими: потом оперлась на локоть и громко стала вызывать поправившихся ей актеров; в сентиментальных местах она вздыхала на всю залу, а в самом конце выпитое за обедом вино, видно, ударило ей в голову, и она имела вид сильно охмелевшей женщины. Ее взяли и перенесли на руках в ее комнаты. На другой день с раннего утра придворные дамы и фрейлины собрались, чтобы присутствовать при ее утреннем туалете. Оказалось, королева спит на узкой железной кровати, которую она раздобыла, Бог знает, каким путем; одета на ней какая-то рваная рубашка, а свеча прилеплена воском к столу и никакого подсвечника нет и в помине.

Целые дни проводила Христина в библиотеках, принимала здесь различных ученых и вела с ними оживленные беседы. Но ее пребывание в Париже больше никому не улыбалось, и ее поторопились удалить отсюда под тем предлогом, что она уже все осмотрела и Париж не может показать ей больше никаких достопримечательностей. И королеве пришлось, волей-неволей, выехать вместе со своим итальянцем и снова начать скитальческую жизнь.

Однако Христина почувствовала уже над собою притягательную силу Парижа и, прожив в Италии всего несколько месяцев, снова захотела вернуться во Францию. Но здесь не забыли еще ее первого посещения и кроме того, боялись, что у нее больше нет денег, и она станет делать долги. На пути к французской столице она была задержана, и от имени короля ей объявили, что впредь ее резиденцией назначается дворец Фонтенбло с тем, однако условием, чтобы она безвыходно жила там. Так как после отъезда королевы из Парижа занятые ею апартаменты оказались в невероятно грязном состоянии, то теперь ее поместили не в богато-убранные покои самого дворца Фонтенбло, но во флигель управляющего королевским замком. Тут-то и поселилась бывшая шведская королева и здесь же случилось то таинственное событие, свидетелем которого был один-единственный человек! Он дал в свое время обет хранить молчание насчет того, что ему пришлось увидеть, но не сдержал своего обета, и, благодаря этому, событие, о котором мы говорим; стало достоянием истории.

Этот человек был некий монах, по имени Ле-Бель, из расположенного по соседству с Фонтенбло монастыря св. Материна. Однажды, 10 ноября 1657 года, этого монаха спешно потребовали к королеве Христине. Когда, явившись во дворец, он вошел в помещение королевы, то за ним тщательно заперли двери, а самого монаха довольно невежливо втолкнули в длинную галерею, соединяющую флигель управляющего с королевскими апартаментами дворца.

Когда монах, несколько удивленный таким обращением, осмотрел на всем ее протяжении длинную галерею, в которой он очутился, то на противоположном конце ее он увидел королеву Христину и ее возлюбленного итальянца, маркиза Мональдески. Последний в необыкновенном возбуждении что-то говорил королеве. В некотором отдалении от них стояло еще трое людей с обнаженными шпагами в руках. Христина совершенно спокойно и неподвижно слушала горячие речи маркиза. Тот, очевидно, умолял ее о чем-то, наконец упал к ее ногам и, вынув из кармана какое-то письмо, передал его своей государыне. Не обнаруживая никаких признаков гнева, Христина обратилась к подошедшему в это время монаху и сказала по-французски:

-- Достопочтенный отец, будьте свидетелем, что я даю этому изменнику и предателю достаточно времени, чтобы оправдать себя, если только он может это сделать.

И разговор опять возобновился. Впрочем королева, по-прежнему, молча выслушивала излияния маркиза, -- и так прошло около часа времени. Наконец Христина отстранила от себя итальянца, обнимавшего ее колени, и произнесла, обращаясь к монаху, спокойным и серьезным тоном:

-- Почтенный отец, я удаляюсь и оставляю вас с этим человеком. Приготовьте его к смерти и помолитесь о спасении его души.

Сначала монах был в полном недоумении, что ему делать. Затем он, в свою очередь, бросился к ногам королевы и стал умолять ее помиловать осужденного. Но та, не отвечая ни слова, вышла из галереи. Люди со шпагами приблизились теперь к маркизу. Мональдески заклинал монаха, пойти за Христиной и вымолить у нее сохранение ему жизни, но другие трое заявили, что это будет совершенно бесполезно и что маркизу лучше было бы приготовиться к смерти. Они приставили вплотную острия своих шпаг к Мональдески и пока только пугали его, не причиняя ему вреда. Несчастный дрожал всем телом и слышно было, как зубы его стучали от ужаса. Наконец один из палачей, которому, очевидно, стало жаль бедного маркиза, сам вызвался пойти еще раз поговорить с королевой. Однако он скоро вернулся и с сожалением в голосе произнес:

-- Маркиз, подумай о Боге и своей душе. Ты должен умереть.

Последовал новый взрыв отчаяния со стороны маркиза. Тогда монах лично отправился беседовать с Христиной. Он постарался всякими аргументами убедить ее удержаться от такой расправы с итальянцем, доказывал ей, что во Франции никто не имеет права сам творить суд над своими обидчиками и что король, когда он узнает об этом событии, будет в высшей степени разгневан. Королева совершенно хладнокровно возражала ему: "Как? Разве с маркизом все еще не покончено? Что, он трусит и боится смерти?" Во всяком случае, она нисколько не сдавалась на все увещания и просьбы монаха. Наконец последний вышел из себя и собирался уже вернуться в свой монастырь и предоставить этим варварам самим разбираться между собою. Но, подумав о несчастном, который в смертельной тоске ожидал его возвращения в галерее, монах опять пошел туда же.

Мональдески понял теперь, что ему нельзя больше ни на что надеяться, из груди его вырвался исступленный вопль и, упав на колени, он стал молиться, мешая от ужаса итальянские слова с латинскими и французскими. Потом он снова поднялся на ноги и принялся глухо стонать. Трое людей со шпатами в руках по-прежнему стояли вокруг него и не произносили ни слова. Наконец один из них, потеряв терпение, воскликнул:

-- Маркиз, пора кончать! Молись!

При этом он отбросил того к стене и глубоко вонзил ему шпагу в живот. Мональдески ухватился правой рукой за шпагу, но острым клинком ему почти отрезало три пальца. Он закричал тогда, что под платьем у него надета стальная кольчуга, и что его не удастся поэтому убить шпагою. Тут же другой из палачей нанес ему сильный удар прямо в лицо.

Умирающий заревел от боли и протянул руки к монаху. Приблизившись тот стал утешать его и принял в свои объятия. Раненый опустился на землю и лежал теперь не шевелясь, лицом книзу. Потом он знаком показал, чтобы ему перерезали горло. Трое убийц попытались это сделать, но безуспешно, так как кольчуга поднялась при падении раненого кверху и хорошо защищала его шею. Внезапно отворилась дверь. Может быть, это пришла весть о помиловании? Мональдески, истекая кровью, приподнялся на ноги и умоляюще протянул руки на встречу. Но нет, помилования не было, напротив того, кто-то заглянул, чтобы узнать, копчено ли злое дело. Тогда убийцам удалось наконец шпагою пронзить горло несчастному. Бедняга умер около четырех часов; вся же эта трагическая сцена продолжалась с часу дня. Монах распорядился положить труп Мональдески на телегу и перевезти его в церковь, где и похоронили бедного итальянца. Все современники были уверены, что эта расправа королевы с Мональдески вызвана была изменою ее возлюбленного.

Этот мрачный эпизод из жизни монархини, восшествие которой па престол восторженно приветствовала в свое время вся Европа, неоднократно изображался и в живописи, и в скульптуре. Между прочим, в Парижском Салоне 1807 года была, выставлен барельеф, представляющий смерть Мональдески. Этим барельефом особенно заинтересовался один молодой человек; сюжет, избранный скульптором для его работы, произвел на него глубокое впечатление и вызвал желание поближе познакомиться с историей, изображенной здесь сцены. Этот молодой человек был никто иной, как Александр Дюма-отец, и впечатление, вынесенное им с этой выставки, вдохновило его впервые выступить на драматическом поприще с пьесой "Христина", положившей начало его дальнейшим литературным успехам


("Neues Wiener Journal").


---------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 7.