Сильва Кармен
Валеа Реа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

[]

Кармен Сильва.
Валеа Реа

    []
Слыханное ли дело, чтобы я, Пелеш, стал терпеливо молчать, видя, как всячески стараются отстранить от меня мою милую маленькую возлюбленную? И кто же становится между нами, силясь помешать давно желанному сиянию? Да ни кто иной, как всё та же противная злючка Прахова, которая и сама-то далеко не святая, а так-таки ловко удирает после свидания со мною, ревниво отталкивая на своём пути Дофтану, которой между тем очень хотелось бы идти тою же дорогою и тоже понравиться мне. Ну, право же я готов взбеситься от злости! Постоянно видеть перед собою прелестную эту крошку и быть не в состоянии добраться до неё! Да и одна уже мысль, что и для тебя есть что-нибудь невозможное, при сознании, что ты все-таки, однако же, Пелеш, с корнем вырывающий деревья и ворочающий камни, в состоянии довести меня до бешенства! А глупые эти горы, Кумпат, да и Писку-Канелуи, какие только сердитые рожицы не строят они милой моей русалочке и иначе ее не называют как "Фата Pea" -- злой шалуньей, -- и всё это только потому, что я ей нравлюсь. А между тем ведь я парень-то очень красивый; а потому, что же мудрёного, если она и порывается в мои объятия? Но в состоянии ли старые седые ворчуньи-горы понять чувства молоденькой, живой ключевой русалочки? Что же касается Праховы, то об этой я уже и не говорю даже: эта желала бы, чтобы одну её обожал я, и постоянно каждый раз всё равно, бегу ли я мимо неё, стремясь к своей милой, перепрыгиваю ли через неё, украдкой ли стараюсь проскользнуть под неё, плавно ли прохожу рядом с ней -- непременно норовит словить меня в свои объятия.
   Но может ли такая дородная старая бабища, как эта Прахова, понравиться тому, кто хоть раз имел счастье видеть, как, смеясь и искрясь, ласково подмигивают вон те лучистые серые глаза, -- кто видел, с какой лёгкостью перепрыгивает грациозное это создание с камня на камень, как проворно скользит, извиваясь, по самым узким местам, словно существо бестелесное!
   Однако есть некто, который её понимает, это небо, ибо каждый раз как милая малютка нахмурит свои чёрные брови и нетерпеливо затопает ножками, небесный свод тотчас принимает вид и того более сумрачный, и скопляются на нём чёрные грозовые тучи, чтобы показывать свету, что значить прогневить мою милую голубку.
   Иной же раз ей случается вздыхать до того глубоко, что вся она от этих вздохов вздуется и тут уже тесно становится ей в узком её русле, вовсе не рассчитанном для проявления каких-либо вообще бурных чувств.
   В такие минуты я, Пелеш, уже не раз ласкал себя надеждою, что вот-вот сейчас перепрыгнет она сюда ко мне. Но эта противная Прахова каждый раз на моих же глазах хватает бедняжку за кудри, трясёт ее и хлещет, a затем увлекает за собою дальше, и всякий раз -- с какою скоростью ни бежал бы я им вдогонку, сколько бы раз ни наступал Прахове на шлейф в надежде принудить её остановиться и выдать мне мою возлюбленную -- старая эта ведьма оказывается сильнее нас обоих и кончает тем, что даже и меня самого увлекает с собою в долину, но так, что сама всё время находится между мною и моею ненаглядною. И ни разу-то эта старая ревнивица Прахова не даст бедняжке оглянуться на меня без того, чтобы жестоко не наказать её за это.
   С удовольствием взмолился бы я всем святым угодникам; но -- увы! -- не внемлют святые мольбам потока-басурмана, никогда не посещающего Божьего храма и не имеющего возможности соблюдать постов.
   Уж и медведей-то засылал я с приказанием до дна осушить Прахову; однако же, ни один из них справиться с этим делом не смог. Впрочем, я и сам не захотел, чтобы чересчур уж долго прохлаждались они там, глазея на мою возлюбленную. Собственно говоря, мне не нравится уже и то, что ею любуются небеса; а что касается этих глупых двух горных вершин, то их я уже давно заплевал бы самой кипучей своею пеною, если бы и в это не вмешалась старуха Прахова, которая, спокойно и плавно несясь вперёд, подбирает мимоходом всю эту пену ненависти и злобы и сметает вниз, как будто на свете и вообще нет меня, Пелеша, со всеми обуревающими меня страстями!
   Таким образом, лишён я возможности сообщить моей милой крошке даже и то, что попал я в злую неволю, в тяжелое рабство; а между тем я уверен, что ее прелестные глазки затуманили бы слезы, если бы рассказал я ей о своём горе. Бывало, в прежние времена я выходил из себя от злости, если мне когда приходилось в продолжении каких-нибудь двух часов приводить в движение старинные деревянные пилы; а что значит работа над деревянными пилами в сравнении с теперешними моими страданиями? Мою наилучшую воду они заперли в узкие глиняные и свинцовые трубы и в них провели меня вверх на гору, что совершенно противно моей природе и не может не привести в полное отчаяние любой честный поток. А там наверху, где, наконец, дали они мне возможность снова выйти на Божий свет, что довелось мне видеть? Камни, всюду камни, которые громоздили они один на другой, а промеж этих камней увидал я и старых моих друзей -- деревья; -- но в каком жалком состоянии! Ободранными -- без коры, ветвей и листьев -- и лишенными своих прекрасных закруглённых форм! Но люди находят, что в таком виде деревья красивее, и говорят, что сооружают они здание, которое в честь меня будет названо замком Пелеш. Кастель Пелеш! Очень нужно, право! Но зато уж и позаботился я о том, чтобы солона показалась им эта их постройка! Я устроил так, что все небольшие горные источники и родники, что находятся в соседней горе, в отроге Пиетры Арсы, составили промеж себя заговор, так что каждый раз как люди, всё приготовив, всё выскоблив и выкопав, приступали к кладке стен, маленькие друзья мои принимались изо всех сил напирать и давить, и -- бац! -- вся их работа обрушивалась и обваливалась!
   Так проделывали мы в течение двух лет. Но тут мне почему-то вдруг вздумалось спросить, для кого же сооружают этот замок.
   -- Для Кармен Сильвы! -- был ответ.
   -- Для Кармен Сильвы! Для моей доброй приятельницы! Так это она поступила со мною так жестоко? Допустила, чтобы попал я в злую неволю? -- И, закрыв себе лицо, я заплакал. Долго плакал я и, бушуя, лил такие потоки слёз, что срывал всевозможные дамбы, уносил толстые бревна и вообще наделал немало бед и убытков. Но затем, стихнув, я стал и кроток и терпелив.
   -- Для Кармен Сильвы! -- шепнул я ручейкам и родникам, и с тех пор ни малейшего сопротивления мы более ни разу не проявляли. Но вот замок выстроили, и стоит он, весь усаженный башенками и остроконечными шпицами, которые при лунном свете, а равно и при туманной погоде имеют точь-в-точь такой же вид как наши сосны, да ели. Ну, теперь, -- подумал я тут, -- прекратятся, наконец, мои мытарства! Однако же, я жестоко ошибся! Заключенный в узкие трубы, я должен был пройти по всему замку вплоть до самой крыши, по всем коридорам, кухням, ваннам и разным другим еще закоулкам.
   Кармен Сильва выразила желание, чтобы всюду в ее дворце было побольше воды, и вместо того, чтобы спуститься вниз ко мне, где недостатка в воде, конечно, она бы не имела, ибо скупым я никогда не был, она подвергает меня мучению подниматься вверх на гору, то есть это делает собственно не она, a другие люди от её имени. Но если бы она знала, что я, старый ее друг Пелеш, из любви к ней затушил восстание всех этих мелких источников и ручейков, то вероятно она была бы мне более признательна и так плохо не вознаградила бы меня.
   "Побольше воды!" Да, но и хитры же оказались маленькие дрянные источники, так как, учинив бунт, не дали себя словить, а проворно уползли далеко вглубь земли, откуда еле-еле по капельке стали стекать вниз, словно даже и трёх слов сказать не умели. А теперь посмотрите-ка с какой прытью, журча и извиваясь по горному склону, несутся они вниз под гору и, смеясь надо мною, всё продолжают вздымать и расшатывать почву, так что пришлось выстроить для них особый сводчатые подземные помещения, словно для не весть каких драгоценностей!
   Я не говорю, чтобы там внутри замка было некрасиво. Нет, сказать этого нельзя. Во-первых, он полон всевозможных красивых росписей: все стены покрыты живописью и всюду в окнах цветные стекла; затем из деревьев весьма искусно сделаны разного рода резные украшения, перевитые резными же деревянными цветами. Но эти последние бесцветны и безжизненны, так как сделаны они из мёртвого дерева. Есть там и ковры, напоминающие мох, и занавеси, издали похожие на древесную листву. Каждому отдельному пространству в этом замке люди дали особое название; так одно они называют столовой, другое танцевальным залом, третье -- залом концертным. Право же, чудаки они, эти люди! Почему не могут они пить, есть плясать, петь и заниматься музыкою в одном и том же пространстве, или же -- что было бы и того лучше -- под открытым небом, так как тут, вместо резных цветов и нарисованных деревьев, их окружали бы настояние живые цветы и деревья.
   Есть у них также и люди, нарисованные красками, как будто и без того не шныряет их повсюду совершенно достаточно, чтобы могли они в сласть наглядеться друг на друга! И перед этими неподвижными людьми нарисованными, которые из года в год либо всё радуются, либо всё сердятся, которые либо вечно хмурятся, либо постоянно улыбаются или вечно плачут, они в состоянии простаивать по целым часам и, восхищаясь ими, величают их "Мадоннами", "Юдифями", "Геркулесами", "Магдалинами"; a целый ряд чопорных малых все с одною и тою же деланною улыбкой на лице они называют "предками".
   Ах, если бы я только мог понять, что значат эти "предки"? В том мире, в котором живу я, об этом никто ничего не знаете, не знают даже и самые старые деревья, которые, однако же, немало чего пережили и многое на своём веку повидали. Как-то раз я спросил их, есть ли у них предки, в ответ на что они указали мне на землю, где валялись лишь одни полуистлевшие и мхом поросшие пни. А между тем чурбаны эти так мало походили на те картины, что висят в длинной галерее Пелешского дворца, что я порядком-таки осмеял моих глупцов.
   Видел я и рабочий кабинет самой Кармен Сильвы с одним окном. Но окно это до того широко и высоко, что кажется, будто окна вовсе нет и что и ели, и мурава легко могли бы без всякой помехи войти прямо со склона горы в эту комнату. Но для чего, -- хотелось бы мне знать, -- наставлены здесь и навалены все эти стулья и подушки и маленькие столики и эта масса книг? Ведь ей же обыкновенно так нравится сидеть на древесных пнях, на мху, на камнях; почему же ими и не уставила она свою комнату?
   Ко всем тем мукам, что приходится мне выносить, в настоящее время вдобавок присоединился еще и страх. Выдумали они устроить у меня на берегу какое-то страшное фыркающее чудище, называемое машиною, и не успею я въехать в его колеса, как уже начинается такое сверкание, сопровождающееся разлетающимися во все стороны искрами, что я теряю разом и слух, и зрение, и прихожу к убеждению, что сильнейшая гроза в сравнении с этим грохотом, стукотнёй и сверканием одна детская забава, так как она происходит вверху, в облаках, а не внизу, на земле. И в эту же самую минуту замок наверху разом весь освещается. Тут люди опять начинают глазеть и дивясь, говорят:
   -- Волшебный замок! Волшебная сказка!
   Да; нечего сказать, хороша сказка, от которой я пропадаю со страха, обливаясь испариною. Конечно есть что-то сверхъестественное в том, что здесь, внизу, с треском рассыпаются искры, а там вверху по всему замку без всякого шума разливается яркий свет, и очень возможно, что если бы такое освещение происходило без всякого с моей стороны содействия, само по себе, то и я приходил бы в восторг. Но так мне приходится по целым дням дрожать в ожидании вечера, что чрезвычайно унизительно для достоинства потока, знающего себе цену.
   Разве не могла Кармен Сильва довольствоваться своей прелестной летней виллой, что расположена выше на горе и глубже в лесу, на моем берегу и которая не доставляет мне никаких иных мук, кроме той, что, заключив меня на насколько минут в небольшое озеро, заставляют немного отдохнуть под монотонный шелест вековых деревьев, прежде чем, сделав высокий мощный прыжок, устремляюсь я, бурливо клокоча, опять дальше. В уютном домике этом царит такая хорошая, славная тишина; все там мягко для глаз, все комнаты отделаны тёмным деревом, небольшие оконные стекла вправлены в свинец, и, в совсем крошечной каморочке, под сильно выступающей крышей сидит, притаившись, Кармен Сильва и внимает моим рассказам. Там, в этих незатейливых комнатках написала она все эти рассказы, и при этом часто бывало, посматривала на ели и буки, или же смялась, любуясь привязанным к дереву медвежонком, который развился и играл, словно собачонка. В самой же просторной комнате сидело за работой несколько молодых и очень красивых девушек, из-под волшебных пальчиков которых расцветали такие чудные яркие цветы, что, казалось, будто цветы эти были живы и полны благоуханья. А также нередко раздавалось в доме и пение, нежное, чудное пение, приводившее меня в восторг. Теперь же всё это миновало!
   В большом просторном и роскошном замке, окруженная целою толпою людей, будет она теперь жить, и ни ропот мой, ни говор более к ней не проникнет. А между тем, сколько хороших незабвенных часов провели мы с нею вместе, дружески болтая на утренней заре! Сколько раз своими брызгами орошал я ей руки, ноги, лицо! Придет ли она когда-нибудь опять ко мне? Часто и подолгу иногда бываем мы с нею в разлуке, а когда она возвращается ко мне, то обыкновенно бывает всегда такая усталая и задумчивая и все просит меня, чтобы я развеселил ее.
   Однако в одном она все же счастливее меня: она имеет возможность и вольна навещать мою милую маленькую Реу, тогда как я окован кандалами, стеснён в своих движениях, обманут, запутан, замучен, словом сделан несчастным во всех отношениях. Всю эту горькую свою судьбу я мог бы давно уже поведать малютке Рее, если бы только не эта несносная Прахова, которая всегда как-то особенно громко зачнёт шуметь своим шлейфом каждый раз, как только начну я что-либо говорить, так что расслышать что-либо нет ни малейшей возможности. Знаков же моих Pea понять не может, так как о всех этих чудесах не имеет ни малейшего понятия. Ведь кроме стад овец и двух-трех пастухов, да столько же дровосеков, невинное горное дитя это еще ничего на своём веку не видело! А если бы она только узнала, какими важными лицами окружён я и что я видел даже предков, то, наверное, споткнулась бы от удивления!
   Таким образом, принуждён я довольствоваться тем, что рассказываю свои похождения глупым человеческим сынам, которые большею частью вовсе даже не понимают меня, хотя не только глазеют на меня, но даже очень усердно повторяют: "Ах, как красиво!". Но каким красивым оказался бы я на взгляд милой моей крошки -- этого они даже и не подозревают! Со всем тем некоторым из них нет-нет, да и представится вдруг, будто поняли они меня, и тут они принимаются рассказывать такой вздор, какого никогда и не думал я говорить. Но зато как же и осмеиваю я их! Да так, что от хохота моего стоит гул, дребезжат от него утесы и скалы; они же, разинув рот, стоят тут и вовсе не замечают, что смеюсь я над ними, так как, посмеявшись, я тут же начинаю и плакать от злости и негодования. Вообще я владею тем громадным богатством разнородных чувств и мыслей, какое может иметь лишь горный лесной поток, и все эти мои бурные чувства совершенно равнодушно поглощает эта толстая Прахова, a затем, очень самодовольно ухмыляясь, таскает их по белу свету, который ничего не видит и не слышит, и ничего чувствовать не может, так как по нём беспрестанно носится буйный ветер, губящий и сметающий всё то, что могло бы взойти добрым хорошим чувством.
   И так сердись, маленькая Pea, сердись и злись на ветреный свет и плачь о неизменно верном, ложно понятом бурном твоём Пелеше.

[]

-------------------------------------------------------------------------------------------

   Первое издание перевода: Царство сказок / Кармен Сильва (Елизавета, королева Румын.); Пер. с нем. С. М. Майковой. С рис. худож. Р. Ф. Штейна. -- Санкт-Петербург: В. И. Губинский, ценз. 1897. -- VIII, 299 с., 14 л. фронт. (портр.); ил.; 19 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru