Скабичевский Александр Михайлович
Катедер-карьерист тридцатых годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, изд. под редакцией К. Я. Грота, три тома. Спб., 1896 г.)

   

Катедеръ-карьеристъ тридцатыхъ годовъ.

(Переписка Я. К. Грота съ П. А. Плетневымъ, изд. подъ редакціей К. Я. Грота, три тома. Спб., 1896 г.)

Нынѣшній же пламенный юноша отскочилъ
бы съ ужасомъ, еслибъ показали ему
его же портретъ въ старости.
Гоголь.

I.

   Прежде всего переписка Я. К. Грота съ П. А. Плетневымъ поражаетъ васъ, какъ нѣчто по-истинѣ величественно-монструозное, выходящее изъ всѣхъ предѣловъ и производящее впечатлѣніе кошмара. Представьте себѣ три тома большого формата, напечатанные сжатымъ шрифтомъ по 40,000 буквъ и заключающіе: первый томъ 656 страницъ писемъ, второй -- 868, третій -- 715, итого -- 2,239 страницъ. Такое неимовѣрное количество писемъ написали два профессіонально-ученые мужа въ теченіе двѣнадцати лѣтъ взаимной переписки, отъ 1840 по 1852 годъ, живя одинъ въ Петербургѣ, другой -- въ Гельсингфорсѣ. Въ изданіи помѣщены и послѣдующія письма друзей отъ 1853 по 1865 годъ, но они занимаютъ не болѣе 100 страницъ. Обратите при этомъ вниманіе, что какъ ни часто обмѣнивались пріятели письмами, въ ихъ перепискѣ случались порою значительные перерывы. Такой перерывъ былъ, напримѣръ, въ 1841 году, когда Плетневъ ѣздилъ въ Гельсингфорсъ на юбилей Александрійскаго университета. Въ свою очередь Гротъ имѣлъ обыкновеніе зимою на Святкахъ и лѣтомъ на каникулахъ пріѣзжать въ Петербургъ,-- и переписка прекращалась на мѣсяцъ и на два. Еслибъ еще авторы писемъ были люди ничѣмъ не занятые, помѣщики или барыни, которымъ ничего не стоило бы наполнять свои досуги письменными бесѣдами съ милыми сердцу,-- плодовитость переписки ихъ была бы какъ нельзя болѣе понятна. Между тѣмъ какъ Гротъ, такъ и Плетневъ представляются намъ людьми, но горло заваленными разнообразными занятіями и научными, и служебными; каждый часъ у нихъ былъ на счету. Поневолѣ приходите вы въ недоумѣніе, какъ это умудрились они въ какія-нибудь 12 лѣтъ съ перерывами нагромоздить такіе три томища писемъ?
   Мы можемъ сказать лишь одно, что наши современники -- люди послѣднихъ тридцати лѣтъ -- навѣрно не оставятъ послѣ себя такихъ гигантскихъ переписокъ. Не говоря уже о томъ, что въ нашъ положительный, прозаическій, сухой вѣкъ далеко уже не замѣтно той экспансивности, созерцательности, мечтательности и прочихъ душевныхъ качествъ, которыя возбуждали въ людяхъ 30--50 годовъ неудержимое стремленіе къ чувствоизліяніямъ и передачѣ всяческихъ впечатлѣній; много вліяетъ здѣсь и то сокращеніе разстояній, какое произведено желѣзными дорогами. Въ сороковые годы разстояніе между Петербургомъ и Гельсингфорсомъ представлялось въ воображеніи людей несравненно въ большихъ размѣрахъ, чѣмъ нынѣ, чтобы добраться до друга и пожать ему руку, необходимо было совершить цѣлое трех- или четырехдневное путешествіе, съ разными приключеніями, опасностями, голодовками, остановками на станціяхъ за неимѣніемъ лошадей и ночлегами на грязнѣйшихъ постоялыхъ дворахъ. Гротъ успѣвалъ во время пути послать другу по нѣскольку писемъ изъ разныхъ пунктовъ дороги. Въ настоящее же время переѣздъ изъ Петербурга въ Гельсингфорсъ представляется такими пустяками, что, по всей вѣроятности, тѣмъ же Плетневу и Гроту не пришло бы и въ голову столь усердно переписываться, такъ какъ они могли бы пользоваться каждымъ свободнымъ днемъ, вродѣ двухъ праздниковъ сряду, чтобы видаться другъ съ другомъ и сообщать устно всѣ свои мысли и впечатлѣнія.
   Какъ нельзя болѣе понятно, что обнародованіе въ печати столь объемистой переписки двухъ профессоровъ и академиковъ, пользовавшихся почетною извѣстностью и въ ученыхъ, и въ литературныхъ сферахъ, не замедлило обратить на себя вниманіе всѣхъ интересующихся какъ судьбами русской науки и литературы, въ частности, такъ и исторіи вообще, въ обширномъ смыслѣ этого слова. Усердно принялся за чтеніе переписки и я, ниже подписавшійся, тѣмъ болѣе, что на второй же страницѣ предисловія издатели переписки еще болѣе привлекали вниманіе къ изданію, заявивъ, что, "предлагая переписку на судъ просвѣщенныхъ читателей, они думаютъ только, что по своему историческому, литературному и нравственному значенію она можетъ занять не послѣднее мѣсто въ ряду подобнаго рода матеріаловъ; что, не говоря о частномъ ея значеніи богатаго источника для біографіи и характеристики обоихъ корреспондентовъ, она проливаетъ не малый свѣтъ на современную ей литературную жизнь и ея теченія и на явленія общественно-бытовыя, а въ особенности на вопросъ о русско-финскихъ отношеніяхъ, ярко иллюстрируя исторію послѣднихъ за обнимаемый ею періодъ времени".
   Вторя этому заявленію издателей, критики и рецензенты періодической прессы, въ свою очередь, поспѣшили превознести изданіе, заключающее будто бы въ себѣ богатый біографическій матеріалъ для обоихъ дѣятелей науки и литературы, съ одной стороны, и матеріалъ для исторіи русскаго и финскаго обществъ -- съ другой; что здѣсь будто бы содержится чрезвычайно много данныхъ для суда надъ ходомъ развитія научнаго, литературнаго, общественнаго культурныхъ слоевъ Россіи (преимущественно Петербурга) и Финляндіи, какъ равно надъ отношеніями обѣихъ названныхъ странъ въ первой половинѣ текущаго столѣтія; и при этомъ будто бы особеннаго вниманія заслуживаютъ письма и дневникъ Плетнева, который, будучи свѣтскимъ человѣкомъ и приближеннымъ ко двору, сталкивался съ массою людей, дѣлалъ множество наблюденій, собиралъ не мало достовѣрныхъ свѣдѣній и все это наносилъ на почтовые листки бумаги съ цѣлью поставить обо всемъ этомъ въ извѣстность нѣжно-любимаго имъ гельсингфорскаго друга и т. п.
   Эти отзывы печати на первый взглядъ какъ бы подтверждались самою формой писемъ. Оказывается, что письма представляютъ собою характеръ не одной только бесѣды двухъ пріятелей между собою, о чемъ придетъ въ голову, не одного обмѣна мыслей и впечатлѣній, а дневниковъ, въ которыхъ корреспонденты чуть что не день за день сообщали другъ другу, что они дѣлали, съ кѣмъ встрѣчались, о чемъ говорили и проч. Самое писаніе этихъ писемъ-дневниковъ представляло видъ словно какого-то священнодѣйствія.
   Такъ, въ письмѣ Грота отъ 11 августа 1840 г. мы, между прочимъ, читаемъ: "Читая описаніе вашего препровожденія времени, я старался припоминать, что я въ тѣ же часы тогда-то и тогда-то дѣлалъ; но дни смѣшивались въ моей памяти, и чтобы предупредить это на другой разъ, также чтобы не забывать въ письмахъ ничего для меня важнаго, я въ тотъ же вечеръ принялся опять писать свой журналъ, въ который ничего не вносилъ съ 1 іюня, когда былъ еще въ Петербургѣ. Итакъ, поводомъ къ его возобновленію были ваши письма. Надѣюсь, что они его и поддержатъ: прекращеніе или урѣженіе ихъ будетъ смертельнымъ для него ударомъ".
   Но Гротъ все-таки не отличался такою аккуратностью и тщательностью въ сообщеніяхъ всѣхъ подробностей своего житья-бытья, какъ Плетневъ, и послѣдній не разъ ставилъ это на видъ своему другу и просилъ брать съ него примѣръ. Такъ, въ письмѣ отъ 8 окт. 1840 г. онъ, между прочимъ, писалъ:
   "Вы очень хорошо сдѣлаете, если въ отчетливости корреспонденціи станете держаться моей методы. Я изъ писемъ къ вамъ сдѣлалъ для себя священнѣйшую должность. Она выполняется мною съ любовью, съ душевнымъ наслажденіемъ и по не измѣняющимся никогда правиламъ. Садясь съ перомъ передъ чистою бумагой, на которой хочу писать къ вамъ, я кладу передъ собою двѣ бумаги, уже прежде написанныя: они служатъ мнѣ матеріаломъ и планомъ письма къ вамъ; одна изъ этихъ бумагъ есть полученное отъ васъ письмо, а другая -- веденный мною журналъ съ отправленія къ вамъ послѣдняго письма. Изъ двухъ разовъ въ недѣлю только однажды приходится мнѣ видѣть первую бумагу при письмѣ моемъ къ вамъ. Я не пропускаю въ вашемъ письмѣ ни одной фразы, чтобы не откликнуться на нее своею мыслію или чувствомъ. И это, мнѣ кажется, необходимо, когда уже мы рѣшились жить общеніемъ думъ и ощущеній. И этого-то недостаетъ иногда въ вашихъ письмахъ. Вы отвѣчаете мнѣ наизусть, а память часто измѣняетъ намъ. Въ журналѣ моемъ, который составляется не изъ оконченныхъ фразъ, а только изъ половинчатыхъ словъ, иногда существительныхъ именъ, иногда изъ глаголовъ, служащихъ необходимою помощью памяти, изложены бываютъ всѣ событія со мною хронологически, и такимъ образомъ для васъ ничто не бываетъ потеряно въ моей жизни. Признаюсь, мнѣ очень хочется довести васъ до пристрастія къ моей системѣ, потому что она только одна даетъ возможность писать и такъ часто, и такъ много, и удовлетворить ожиданію человѣка, который какъ бы сжился уже съ этимъ воздухомъ дружескихъ извѣстій".
   Судя по такому характеру корреспонденціи, представляющейся обмѣномъ не столько письмами, сколько дневниками, дѣйствительно можно было бы ожидать и не вѣсть какихъ драгоцѣнныхъ фактовъ, наблюденій, характеристикъ со стороны обоихъ пріятелей, принадлежащихъ къ самому густому слою сливокъ интеллигенціи своего времени,-- шутка ли сказать: академиковъ! И представьте себѣ ваше удивленіе, когда, по ближайшемъ знакомствѣ съ письмами, васъ поражаетъ, напротивъ того, невѣроятная скудость мало-мальски любопытныхъ историческихъ свѣдѣній. Я не скажу, чтобы ничего этого не было. Но всего этого такъ мало для 2,240 страницъ, все это такъ мелко, такъ ничтожно, и къ тому же все это безслѣдно тонетъ въ массѣ невообразимаго вздора, какой пріятели считаютъ нужнымъ сообщать другъ другу.
   Такъ, напримѣръ, откроемъ одинъ изъ томовъ на любой страницѣ. Вотъ, напримѣръ, открылась 150 страница I тома. Гротъ описываетъ здѣсь, какъ онъ провелъ пятницу 29 ноября 1840 года: "Виноватъ,-- пишетъ онъ,-- я пропустилъ пятницу. Вечеръ этого дня мы, по зову, проведи у Клинковстрема стараго. Тамъ были Армфельды, Федерлей, сенаторша Ерне, молодые Клинковстремы и еще кое-кто мнѣ неизвѣстные. Я, первый разъ въ Финляндіи, сыгралъ партію въ шахматы съ Федерлеемъ. Играли часа полтора. Я проигралъ. Послѣ вздумали идти прогуляться. Кромѣ карточнаго стола и старыхъ дамъ, все общество пустилось пѣшкомъ при прекрасной морозной лунной ночи. У дома Траверсе мы шумѣли и шалили, но никого, кромѣ Спафирьевой, не было дома" и т. п.
   А вотъ какъ проводилъ Гротъ слѣдующее за тѣмъ воскресенье: "Въ воскресенье чувствовалъ я необходимость освѣжиться ходьбою и бездѣльемъ, почему и посвятилъ весь день симъ двумъ спасительнымъ предметамъ. Вашъ уединенный философъ (всякъ человѣкъ есть ложь!) пустился съ визитами къ Эттеру, Теслеву, ген. Рамсаю (которому отнесъ два.старыхъ NoNo Современника съ Марусей и ст. Литературныя утраты), Валлену молодому и другимъ вамъ неизвѣстнымъ. На вечеръ были мы званы къ Траверсе по случаю именинъ Спафирьевой, Катерины. Прежде отъѣзда забѣжалъ я къ Грипенбергу и разговорился съ нимъ о томъ, можно ли принять умъ и глупость наслѣдственными отъ родителей къ дѣтямъ. Рѣшено, что по большей части. У Траверсе былъ балъ по формѣ. Я тотчасъ по пріѣздѣ ангажировалъ трехъ дамъ: прежде всего, разумѣется, маркизу,.потомъ графиню и, наконецъ, Рамсайку. Больше никого. Вечеръ былъ очень живой и веселый, что надо приписать знакомству всѣхъ между собою. Танцующими кавалерами были почти все моряки".
   Перевертываемъ нѣсколько десятковъ страницъ и останавливаемся на 399 стр., гдѣ въ свою очередь Плетневъ сообщаетъ своему другу, какъ онъ проводилъ время отъ воскресенья 21 сентября до вторника 23:
   "Воскресенье (21 сент.). Послѣ обѣда пошелъ я сѣсть въ дрожки и пустился въ городъ, куда люди мои отправились до меня. Я встрѣченъ былъ въ новой квартирѣ моей экзекуторомъ, унтеръ-офицеромъ и двумя солдатами. Комнаты были прибраны и освѣщены,-- это мнѣ понравилось. Я ушелъ скоро пить чай къ Олѣ. Тамъ мы прочли сегодняшнее письмо твое.
   "Понедѣльникъ (22 сент.). Вообрази мою радость: съ 7 часа до 2 солнце сіяетъ въ моихъ комнатахъ,-- и такъ я цѣлый годъ не разлучась съ весной: тепло и ярко.-Всякій день отъ 5 до 8 вечера я занимаюсь: читаю, пишу и спускаю съ рукъ казенныя бумаги.
   "Вторникъ (23 сент.). Въ Царскомъ Селѣ читали Мѣдный Всадникъ. Въ восхищеніи отъ этой поэмы. Послѣ зашелъ къ Маріи Паткуль. Мужъ ея уѣхалъ на парадъ въ Петербургъ. Она меня приняла дружески. Разсказывала, какъ представлялись во дворцѣ. Отъ ласкъ Императрицы и другихъ Особъ тронута почти до слезъ. Цесаревна сказала, что она уже давно нетерпѣливо желала познакомиться съ нею. Въ городѣ, разъ воротясь изъ гостей, Marie съ мужемъ изловила у дверей квартиры своихъ троихъ воровъ -- и очень гордится присутствіемъ духа. Вечеръ провелъ я дома за корректурами и книгами".
   Судите сами, насколько могутъ быть интересны и важны историческіе факты, вродѣ того, что съ кѣмъ-то когда-то игралъ въ шахматы Як. К. Гротъ, сколько онъ станцевалъ кадрилей на вечерѣ у Траверсе, или же у какой свѣтской дамы былъ нѣкогда съ визитомъ Плетневъ и шелъ ли онъ на этотъ визитъ пѣшкомъ или ѣхалъ на дрожкахъ. Между тѣмъ, по крайней мѣрѣ, три четверти изданія наполнены столь любопытными свѣдѣніями. А въ перемежку между ними сколько вы найдете томительныхъ разсужденій о выѣденномъ яйцѣ, взглядовъ на различныя современныя событія и личности -- косыхъ, кривыхъ, одностороннихъ, узкихъ! Все это дѣлаетъ необъятные томища переписки дремучимъ лѣсомъ, проникать сквозь который очень трудно и скучно. Въ концѣ-концовъ вы приходите къ заключенію, что даже для переписки съ друзьями требуется особеннаго рода талантъ; иначе письма, можетъ быть и интересныя въ первыя минуты для получавшихъ ихъ друзей, черезъ мѣсяцъ могутъ потерять всякое значеніе, и за что несчастнымъ потомкамъ приходится давиться этою кашею?
   

II.

   Но, какъ мы сказали уже, среди необъятной массы пустяковъ, которые считали почему-то очень важнымъ сообщать другъ другу ученые мужи, находятся изрѣдка и кое-какія крупинки, которыми можно воспользоваться для какихъ-либо историческихъ или біографическихъ соображеній. Не Богъ вѣсть, какую цѣнность имѣютъ эти крупинки, но, все-таки, не даромъ выдумана пословица: "курочка по зернышку клюетъ -- и сыта бываетъ"; попробуемъ и мы выклевать изъ изданія все, что можетъ насъ мало-мальски въ немъ заинтересовать.
   Такъ, между прочимъ, наиболѣе ярко рисуется въ перепискѣ личность самого П. Ал. Плетнева въ эпоху сороковыхъ годовъ, т.-е. на склонѣ его жизни, рисуется совершенно въ новомъ свѣтѣ сравнительно съ тѣмъ, въ какомъ представлялась она до сей поры во всѣхъ имѣющихся о Плетневѣ біографическихъ свѣдѣніяхъ. Свѣдѣнія эти, сообщенныя или друзьями, вродѣ того же Г^отъ, или родственниками, имѣютъ характеръ исключительно панегирическій и словно нарочно подобраны такъ, чтобъ убѣдить васъ, какой безукоризненно и неизмѣнно прекрасный человѣкъ былъ П. Ал. Плетневъ отъ колыбели и до могилы. Въ письмахъ же своихъ этотъ самый Плетневъ рисуется передъ нами во всей своей неподкрашенной правдѣ, такимъ, какимъ онъ былъ, когда писалъ эти письма, со всѣми своими симпатіями, антипатіями, взглядами, стремленіями и дѣлами, и, къ удивленію нашему, мы усматриваемъ въ немъ многое, что представляется далеко не безукоризненно прекраснымъ и свѣтлымъ,-- и замѣчательнѣе всего, что тотъ самый Гротъ, который послѣ смерти своего друга расточилъ въ его пользу наиболѣе панегириковъ,-- неумышленно, невольно, безсознательно своими письмами рядомъ съ письмами Плетнева, оттѣняетъ послѣдняго съ весьма невыгодныхъ сторонъ, и дѣлаетъ это онъ не одними своими сужденіями и возраженіями, а всею своею личностью. При этомъ нужно, конечно, принять прежде всего во вниманіе и имѣть постоянно въ виду то обстоятельство, что передъ нами переписка вовсе не двухъ сверстниковъ и людей одного поколѣнія, а напротивъ того: между Гротомъ и Плетневымъ было, шутка сказать, двадцать лѣтъ разницы. Гротъ родился 15 декабря 1812 года и былъ ровесникъ Герцена, родившагося въ томъ же году, двумя годами моложе Бѣлинскаго (род. 1810 г.) и годомъ старше Грановскаго (родился 1813 г.),-- однимъ словомъ, былъ вполнѣ человѣкомъ сороковыхъ годовъ. Плетневъ же родился 10 августа 1792 г., т.-е. былъ семью годами старше Пушкина. При такомъ значительномъ различіи возраста волею-неволей Гротъ долженъ былъ оттѣнять Плетнева къ невыгодѣ послѣдняго, значительно, какъ увидимъ ниже, успѣвшаго потерять ко времени своего пятидесятилѣтія живую связь съ современнымъ теченіемъ жизни и ясное пониманіе ея.
   Не Богъ вѣсть какою важною птицей является П. Ал. Плетневъ въ исторіи развитія русской мысли, чтобы копаться въ его давно прожитой жизни съ цѣлью историческаго изслѣдованія всѣхъ свѣтлыхъ и мрачныхъ сторонъ его личности. Да я и не имѣю вовсе въ виду производить какое-либо историческое слѣдствіе надъ личностью Плетнева. Для меня совершенно въ настоящую минуту безразлично, Плетневъ ли стоитъ передо мною, или кто-либо другой. Я преслѣдую чисто-этическую цѣль, благодаря даннымъ, представляющимся въ перепискѣ. Цѣль эта заключается въ томъ, чтобы лишній разъ иллюстрировать тотъ неизмѣнно-поучительный фактъ, какъ, несмотря на всѣ врожденныя прекрасныя качества души, калѣчитъ человѣка жизнь, и тѣмъ болѣе, если онъ ради честолюбивыхъ или корыстолюбивыхъ цѣлей свертываетъ на путь, не соотвѣтствующій его природнымъ силамъ. Кромѣ этой цѣли, я ничего болѣе въ виду не имѣю. Но къ дѣлу.
   Какъ ни мала была сама по себѣ фигура Плетнева въ исторіи развитія русской мысли и литературы, тѣмъ не менѣе и онъ въ свое время оказывалъ не малое вліяніе на ея развитіе, и не даромъ ему было посвящено лучшее произведеніе величайшаго русскаго поэта (Евгеній Онѣгинъ).
   Происходя изъ духовнаго званія и получивъ высшее образованіе въ с.-петербургскомъ педагогическомъ институтѣ, Плетневъ вышелъ на свойственное его силамъ и наклонностямъ педагогическое поприще. Пламенный романтикъ, горячій поклонникъ Жуковскаго, Батюшкова и Пушкина, въ то же время кроткій, смиренный, исполненный "элейности", по выраженію Тургенева, унаслѣдованной отъ отцовъ и дѣдовъ, онъ сдѣлался идоломъ своихъ воспитанниковъ, особенно же воспитанницъ Екатерининскаго и Патріотическаго институтовъ, гдѣ онъ преподавалъ и гдѣ его наперерывъ "обожали". Однимъ словомъ, изъ него выработался тотъ типъ "благодушныхъ словесниковъ стараго закала", по выраженію Тургенева, типъ идеальныхъ учителей русской словесности, который нынѣ совсѣмъ исчезъ, въ началѣ же истекающаго столѣтія встрѣчался довольно часто и въ свое время принесъ не малую пользу возраставшимъ поколѣніямъ. "Въ семействахъ и учебныхъ заведеніяхъ,-- вспоминаетъ о своемъ другѣ Я. К. Гротъ,-- гдѣ онъ являлся преподавателемъ, онъ былъ искренно любимъ: въ его обращеніи, въ его рѣчахъ и взорѣ живо чувствовалось сердечное участіе къ своему дѣлу и къ молодежи; въ его личности была неотразимая притягательная сила. Многочисленные его ученики и ученицы разныхъ поколѣній, разсѣянные по всей Россіи, съ непритворнымъ чувствомъ любви вспоминали и еще теперь вспоминаютъ своего бывшаго наставника. Говорю это съ полнымъ знаніемъ дѣла, потому что сколько разъ бывалъ свидѣтелемъ, какъ встрѣчались съ Плетневымъ такія лица послѣ многолѣтняго отсутствія, и какъ тепло выражали свою не охладѣвшую къ нему приверженность".
   Какъ и многихъ его собратій, учителей россійской словесности, которые при малѣйшихъ проблескахъ таланта пытались обыкновенно и сами пріобщиться къ сонму превозносимыхъ ими поэтовъ, потянуло въ литературу и Плетнева. Уже въ 1818 году появились въ печати первый его трудъ въ видѣ предисловія къ книгѣ Евгенія, или письма къ другу, собранныя Иваномъ Георгіевскимъ, а въ слѣдующемъ году Вольное общество любителей россійсской словесности избрало его въ свои члены, и на него были возложены обязанности редактора издаваемаго обществомъ журнала Соревнователь. Въ этомъ журналѣ появляются первыя его стихотворенія и критическія замѣтки, а затѣмъ качалъ онъ печататься и въ прочихъ періодическихъ изданіяхъ того времени: въ Сынѣ Отечества, ВЪ Новостяхъ Литературы, въ Полярной Звѣздѣ, въ Сѣверныхъ Цвѣтахъ, въ Утренней Зарѣ и пр. Около того же времени произошло сближеніе Плетнева съ Жуковскимъ и лицейскими поэтами. Сами ли эти поэты полюбили его и приблизили къ себѣ, или же Плетневъ воспользовался первымъ случаемъ, чтобы познакомиться и сблизиться съ ними, мы не знаемъ. Очень возможно, что взаимная тяга послѣдовала съ обѣихъ сторонъ. Какъ восторженный словесникъ, увлекавшійся свѣтилами своего вѣка, Плетневъ, безъ сомнѣнія, сознательно стремился всѣми силами души приблизиться къ богамъ, которымъ молился, и боги имѣли всѣ причины внять его мольбамъ. Онъ вошелъ въ среду ихъ сначала, конечно, какъ поклонникъ ихъ и почитатель, затѣмъ быстро и легко пріобрѣлъ довѣріе и дружбу съ ихъ стороны, благодаря симпатичнымъ сторонамъ своего характера. Къ тому же, не ограничиваясь одними восторженными поклоненіями, онъ оказался для боговъ человѣкомъ очень полезнымъ въ практическихъ отношеніяхъ. Большая часть ихъ вели жизнь самую кочевую, а онъ по обязанностямъ службы проживалъ въ Петербургѣ осѣдло и потому могъ исполнять дружескія порученія, которыя они ему давали, какъ-то: высылать имъ книги, пристроивать ихъ произведенія, входя для того въ сношенія съ книгопродавцами, издателями журналовъ, цензорами, наконецъ, слѣдить за выпускомъ въ свѣтъ ихъ изданій, держать корректуры и т. п. Всю жизнь Плетневъ былъ заваленъ множествомъ подобнаго рода порученій со стороны кочующихъ друзей и не только терпѣливо, но съ величайшею готовностью и радостью исполнялъ ихъ; недаромъ Пушкинъ уже въ 1822 году, въ письмѣ къ А. А. Бестужеву изъ Кишинева, называетъ его услужливымъ, а двадцать четыре года спустя Гоголь, въ письмѣ къ П. И. Сосницкому о продажѣ изданія Ревизора въ пользу бѣдныхъ, между прочимъ, выражаетъ опасеніе, что "на Плетнева слишкомъ навьючено всякихъ обузъ, и ему довольно тяжело и трудно управляться одному", и проситъ поэтому предложить ему взять помощника.
   Но, конечно, роль Плетнева въ кружкѣ олимпійцевъ, не ограничивалась однимъ коммиссіонерствомъ. Онъ былъ ихъ другомъ въ истинномъ и высшемъ значеніи этого слова, былъ повѣреннымъ всѣхъ ихъ сердечныхъ семейныхъ тайнъ; къ тому же мнѣніемъ и совѣтомъ его дорожили не только въ житейскихъ дѣлахъ, но и въ литературныхъ. Ему первому сообщали олимпійцы о своихъ художественныхъ замыслахъ и читали свои произведенія, съ цѣлью узнать его мнѣніе и получить отъ него замѣчанія, которыя всегда принимались во вниманіе, и очень часто, на основаніи этихъ замѣчаній, корифеи дѣлали поправки въ своихъ произведеніяхъ. Нагляднымъ доказательствомъ тому, какъ высоко цѣнили Плетнева друзья его, можетъ служить слѣдующая выдержка изъ письма къ Плетневу Гоголя въ 1842 г. послѣ выхода въ свѣтъ Мертвыхъ душъ "Вы вѣрно будете писать разборъ Мертвыхъ душъ, по крайней мѣрѣ, мнѣ бы этого очень хотѣлось. Я дорожу вашимъ мнѣніемъ. У васъ много внутренняго, глубоко-эстетическаго чувства, хотя вы не брызжете внѣшнимъ, блестящимъ фейерверкомъ, который слѣпитъ очи большинства. Пришлите мнѣ листки вашего разбора въ письмѣ. Мнѣ теперь больше чѣмъ когда-либо нужна самая строгая и основательная критика. Ради вашей дружбы, будьте взыскательны, какъ только можно. Не позабудьте же этого, добрый старый другъ мой! Я васъ сильно люблю. Любовь эта, подобно нѣкоторымъ другимъ сильнымъ чувствамъ, заключена на днѣ души моей, и я не стремлюсь ее обнаруживать знаками. Но вы сами должны чувствовать, что съ воспоминаніемъ о васъ слито воспоминаніе о многихъ свѣтлыхъ и прекрасныхъ минутахъ моей жизни".
   

III.

   И не даромъ, какъ Гоголь, такъ и всѣ прочіе олимпійцы столь дорожили критикой Плетнева. Во всѣхъ своиХъ критическихъ статьяхъ Плетневъ былъ выразителемъ именно тѣхъ эстетическихъ взглядовъ и литературныхъ требованій, какіе господствовали въ кружкѣ олимпійцевъ. Такъ, всѣми членами кружка раздѣлялась бывшая въ то время новой идея, что поэтомъ надо родиться, а нельзя сдѣлаться, и что только человѣкъ владѣющій врожденнымъ талантомъ, способенъ силой вдохновенія создать произведеніе вполнѣ естественное и истинное. По, раздѣляя эту идею, явившуюся у насъ вмѣстѣ съ романтизмомъ, олимпійцы въ одинъ голосъ исповѣдывали, что одного поэтическаго таланта и вдохновенія все-таки мало для созданія совершеннаго произведенія. Необходима сверхъ того масса техническаго труда, чтобы овладѣть формой и придать ей ту гармонію, изящество, красоту, лишь при условіи которыхъ форма способна сдѣлаться вполнѣ художественною выразительницею поэтическаго содержанія. Требованіе это олимпійцы считали тѣмъ болѣе важнымъ, что главная суть литературнаго движенія того времени заключалась въ выработкѣ формъ поэзіи и языка. Она-то именно и побуждала всѣхъ корифеевъ, начиная съ Жуковскаго и Батюшкова и кончая Гоголемъ, употреблять на отдѣлку своихъ произведеній гораздо болѣе времени, чѣмъ на первоначальное созданіе ихъ, какъ объ этомъ свидѣтельствуютъ оставшіяся отъ нихъ черновыя рукописи.
   Именно эти самыя идеи началъ проводить Плетневъ съ первой же своей критической статьи о поэтѣ Милоновѣ, напечатанной въ Соревнователѣ въ 1822 году. Такъ, тотъ фактъ, что произведенія Милонова остались въ пренебреженіи и забвеніи, онъ объясняетъ не чѣмъ инымъ какъ именно тѣмъ, что, обладая истиннымъ поэтическимъ талантомъ, онъ писалъ стихи съ небрежною легкостью. Это, по мнѣнію Плетнева, болѣе всего ему вредило, такъ какъ, чтобы сдѣлать стихи легкими, надобно ихъ писать съ большимъ трудомъ. "Такое произведеніе искусства требуетъ для совершеннѣйшей своей отдѣлки необыкновеннаго терпѣнія: и поэзія стоитъ выше всѣхъ искусствъ, и слѣдственно ея произведеніе съ большимъ трудомъ противъ прочихъ надобно обработывать".
   Объясняя неуспѣхъ Милонова пренебреженіемъ къ языку и формѣ, Плетневъ въ то же время превозносилъ Жуковскаго и Батюшкова именно за то, что они первые обратили главное вниманіе на выработку языка. Такъ, въ своей замѣткѣ о сочиненіяхъ Жуковскаго и Батюшкова, напечатанной въ томъ же 1822 году въ книгѣ Греча: Опытъ краткой исторіи русской литературы, приводя нѣкоторые запутанные и тяжелые стихи изъ одъ Державина, Плетневъ замѣчаетъ: "Всякій согласится, что подобная разстановка словъ, при всѣхъ совершенствахъ поэзіи, стихи дѣлаетъ запутанными. Жуковскій и Батюшковъ показали прекрасные образцы, какъ надобно побѣждать сіи трудности и очищать дорогу теченію мыслей. Это имѣло удивительное послѣдствіе. Въ нынѣшнее время произведенія второклассныхъ и, если угодно, третьеклассныхъ поэтовъ носятъ на себѣ отпечатокъ легкости и пріятности выраженій. Ихъ можно читать съ удовольствіемъ. Кругъ литературной дѣятельности распространился, и богатства вкуса умножились".
   Сознаніе важности выработки языка, ставимое Плетневымъ въ заслугу Батюшкову и Жуковскому, и заставляло его и печатно, и письменно, и устно постоянно весьма стро