# Предисловие к каталогу посмертной выставки В. В. Верещагина

Владимир Васильевич Стасов

В. В. Стасов. В мире прекрасного. Избранные статьи о русской живописи

М., "Детская литература", 1968


## ПРЕДИСЛОВИЕ К КАТАЛОГУ ПОСМЕРТНОЙ ВЫСТАВКИ В. В. ВЕРЕЩАГИНА


Верещагин был один из величайших художников XIX века. И таковым он стал не потому только, что обладал великим художественным талантом, а потому, что обладал великою душою. Его всего чаще причисляли к живописцам-"баталистам" и при этом признавали его самым оригинальным и самым замечательным из всех, существовавших до сих пор в мире баталистов. Но это прозвище самое неверное и всего менее к нему идет. Все его значение и все его достоинство состоит именно в том, что он не "баталист" и никогда им не был. Он всю жизнь художественною деятельностью всегда только протестовал против "батальной живописи" и баталистов и картинами своими постоянно доказывал, до какой степени и "батальная живопись" и "баталисты" * фальшивы, негодны и не должны существовать.

В детстве и отрочестве его ни семейство, ни воспитание не были в состоянии благодетельно повлиять на его направление и образ мыслей. Отец его и мать были люди недурные, но ничем не отличавшиеся от общей массы помещиков-крепостников прежнего нашего времени, и их вкусам и потребностям было совершенно чуждо все, относившееся к области знания и художества. Пребывание же в корпусах Александровском -- малолетним -- и Морском также ничего не способно было дать ему. О последнем Верещагин вспоминал впоследствии с ужасом и отвращением. Но натура его была здоровая, самостоятельная, всегда стремилась к свету и правде. Он образовал себя сам, вопреки всем внешним неблагоприятным обстоятельствам. Всего более помогла ему тогдашняя новая русская литература, оригинальная и переводная, полная новых, правдивых и глубоких веяний. Он громадно много читал тогда, с ненасытимою жадностью и интересом. Всего более на него оказывали влияние, во время его юношества, сочинения Бокля и Спенсера *, из русских -- статьи Герцена, с которыми он познакомился в чужих краях, во время первого своего заграничного плавания, еще будучи в Морском корпусе. Подобно своему образованию, Верещагин сам устроил себе и свою судьбу. С самого детства он полюбил рисование и все годы учения в корпусах занимался им с необыкновенною ревностью; ко времени же его выпуска из Морского корпуса офицером эта любовь обратилась в такую горячую страсть, что он оставил морскую службу (несмотря на то что вышел из корпуса первым) и сделался свободным художником. Ему пришлось испытать при этом сильное сопротивление всего своего семейства, видевшего в этом лишь безумие и погибель.

Родители думали, что живопись могла быть для их сына разве только "развлечением". Но он мужественно поставил на своем.

Сделавшись свободным и ничем не стесняемым человеком, Верещагин пробовал заняться правильным учением своему искусству и проходить курсы. Но нигде он не оставался доволен тем преподаванием искусства, какое повсюду тогда существовало. В Петербурге, в рисовальных классах на Бирже *, его сильно не удовлетворял педантский способ исполнения рисунка штрихами, к которому его принуждали; в Академии художеств его возмущало классическое направление и обязанность подражать знаменитым мастерам прежней эпохи, так что, в своем раздражении, он даже разрезал на куски и бросил в печку заданную ему Академией классическую картину: "Пенелопа и ее женихи"; в Париже, в классах у знаменитого живописца Жерома *, он встретился еще новый раз со своими врагами -- классицизмом и требованием копировать со старинных знаменитых картин. Он от всего этого отказался и только с неутомимым мужественным упорством и рвением рисовал, а потом писал красками с натуры. Классное учение до того мучило его и выводило его из терпения, во Франции точно столько же, как и в России, что, уезжая из Парижа в 1865 году, он писал впоследствии про это время: "Я вырвался из Парижа точно из темницы и принялся рисовать на свободе с каким-то остервенением. Тому свидетель мой альбом, наполненный самыми тонкими и характерными рисунками, какие я когда-либо сделал".

Впоследствии Верещагин много раз приезжал в Париж, иногда долго проживал там, даже однажды устроил себе в окрестностях Парижа громадную мастерскую (с поворачивающимися по солнцу платформами) -- он любил французскую жизнь, французскую природу, французские художественные удобства,-- но на этом у него уже все было кончено со всем французским: со школой, с французским учением, с французским направлением, с французскими художниками. Он всегда проживал вблизи Парижа совершенным отшельником, ни к кому не ходил, ни с кем не водился, был далек от всех французских художников. Его натура и вкусы влекли его в совершенно другую сторону: на Восток, в среду живой, свежей, нетронутой природы, в среду народа вообще и в особенности в среду азиатских племен, еще не затронутых цивилизацией, живущих живописно и оригинально и окруженных великолепными остатками древности. Вместе с тем ему жадно хотелось увидеть собственными глазами войну, узнать, "что такое в самом деле война", про которую он так давно слышал и так много читал, но в правдивость рассказов о которой так мало верил.

После Парижа, сильный художественною мощью, которую он сам завоевал себе, Верещагин принялся за те сюжеты, к которым его тянуло и до которых раньше он еще не осмеливался прикасаться. Он стал писать картины, где главным действующим лицом являлся народ. В новгородском отцовском имении, стоявшем у реки, он принялся за картину "Бурлаки" (картина, однако же, к сожалению, не состоялась, уцелели одни превосходные этюды), на Кавказе нарисовал две серии этюдов с натуры, как материал для картин: "Духоборцы" и "Мусульманская религиозная процессия в Шуше" (эти картины также не состоялись). Во всех трех этих композициях с великою оригинальностью и силою выразилось стремление молодого художника изображать значительные сцены из жизни народа. Но великое, необыкновенное значение, оригинальность и мастерство этих великолепных этюдов остаются даже и до сих пор мало оцененными повсюду.

Бесчисленные другие этюды наполняют в это время альбомы и тетради Верещагина. Он продолжал учиться -- но все только на живой натуре.

Двадцати пяти лет от роду Верещагин покинул Кавказ и поехал в Среднюю Азию, где у русских загорелась в 1867 году война. Он там остался надолго. Здесь тотчас же закипела горячая его художественная деятельность, начались оригинальные, высокие его создания. Но, как и в продолжение всей его жизни, потом эти произведения были у него двух разных родов: одни изображали военную жизнь, другие -- мирную, гражданскую жизнь, и в обоих он представлял создания одинаково великие и глубокие. Обращать все внимание только на одни военные картины Верещагина -- огромная ошибка, огромное заблуждение и односторонность. Самые разнообразные стороны народной жизни были одинаково доступны и драгоценны Верещагину для его изображений. Начиная с самых первых, среднеазиатских, картины его ярко доказывают это. С 1867 по 1873 год, что Верещагин пробыл в Средней Азии, у него одинаково высокими chefs-d' œuvre'ами являлись "Хор дуванов" и сцены: "После удачи" и "После неудачи", "Политики в опиумной лавочке" и "Забытый", "Нищие в Самарканде" и "Нападают врасплох", "Молящийся мулла в мечети" и "Торжествуют" и т. д., и т. д. Талантливые, полные оригинальности создания его в обоих родах одинаково составляют его славу, а нашу национальную гордость.

Две лучшие, две самые необыкновенные по глубине выражения картины Верещагина -- "Опиумоеды" и "Шпион", которого ведут на расстреляние,-- также относятся к двум совершенно различным сторонам жизни, мирной и военной, и одинаково талантливы и потрясающи в своем трагизме.

Так-то, в продолжение всей его жизни, у Верещагина постоянно, всегда чередовались картины с сюжетами то военными, то мирными, гражданскими. После туркестанских картин, где война играла такую важную роль, следуют у него картины индийские, где война не играет никакой роли и везде являются только чудные изображения поэтических местностей, великолепных храмов и всяческих построек, бесчисленные изображения людей из всех слоев народа, духовенство, рабочие, факиры {Факиры -- бродячие нищие-фокусники в Индии.}. После картин болгарской войны, с ее поразительными военными сценами, у Верещагина являются картины с несравненными мирными, живописными сюжетами из природы и жизни палестинской; после картин наполеоновской войны (где с таким талантом в первый раз еще в Европе представлено бегство Наполеона у Березины) следует ряд картин с прекрасными, тихими видами Москвы, Ярославля, Северной Двины, Крыма, Кавказа, с массою характерных типов русских людей; после картин американской филиппинской войны -- картины японские, полные, подобно картинам индийским, только мирных красот, японской изящной природы, света, красок и чудной архитектуры. Верещагин здесь как будто отдыхал от громадного предыдущего напряжения и страшной энергии, пошедшей на изображение военных и трагических сцен.

Много военного духа и элемента лежало в натуре Верещагина. Пробегая в памяти подробности его жизни, часто чувствуешь, что он по всей натуре был урожденный военный. От этого он с такою любовью и симпатией участвовал в военных делах, когда представлялась к тому надобность и случай: так было в Самарканде, в Болгарии, наконец в последние дни его жизни, на Дальнем Востоке. Конечно, ему хотелось, ему надо было видеть собственными глазами то, что должно было появиться потом в его военных картинах, но он тогда не ограничивался одной ролью зрителя, художника-наблюдателя, он ревностно и с увлечением скоро превращался сам в действующее лицо: стрелял, рубил, колол, как все самые коренные военные, и, мало признавая необходимость чинов и орденов для художника, всю жизнь с гордостью носил на груди крест святого Георгия {Крест святого Георгия -- высший военный орден в царской России, которым награждали за боевые заслуги.}, надетый на него генералом Кауфманом после безумно-отчаянной защиты им Самарканда от азиатских полчищ.

Но это были только увлечения страстного и бурного темперамента. Переходя от жизненной и индивидуальной практики в область художественного творчества, Верещагин становился другим человеком и делался апостолом мира, человечности, светлости душевной и благодатного благоволения. И эта нота была такая могучая, искренняя и глубокая, что неотразимо действовала, как яркая молния, на зрителя-мыслителя. Верещагин устроил на своем веку, начиная с 1869 года, выставок 20 своих картин, в разных краях Европы и Америки. Успех был везде громадный, ослепительный, ошеломляющий. Бесчисленные толпы народа со страстью и увлечением всегда наполняли эти выставки, а иногда добивались входа словно приступом и штурмом. Печать везде гремела гимнами в честь невиданному, оригинальному, великому живописцу и гениальному великодушному мыслителю. Высшие художники современной Европы признавали его мощь и неотразимое влияние. Лишь немногие отсталые консерваторы и рутинеры поднимали печальный вой и жалобу на дерзкого начинателя и старались убедить всех в его бездарности и негодности. Но таких людей оказывалось везде очень немного. К несчастью, надо признаться, что в нашем русском обществе их оказалось всего более, и в течение всех тридцати лет со времени появления у нас Верещагина очень значительное количество академиков, профессоров, литераторов и фельетонистов усердно стремилось доказать ничтожество и вредоносность Верещагина. Но никогда наша публика этого печального воя не слушалась и в истинном понимании великого русского живописца ни на единую йоту не уступала остальной Европе.

В художественной литературе и критике Верещагин также занимает одно из самых капитальных мест. По смелой, оригинальной правде и глубине воззрений он один из важнейших художественных критиков нашего времени. Его статьи о "реализме в искусстве", о "прогрессе в искусстве", первоначально появившиеся во французских и американских журналах и только гораздо позже в русских изданиях, несомненно, провели глубокую нарезку на уме всех искренне преданных искусству.

Внешний облик Верещагина превосходно и очень талантливо передан в небольшой статуэтке, вылепленной с натуры нашим скульптором И. Я. Гинцбургом. Верещагин представлен с великим одушевлением пишущим картину.


## КОММЕНТАРИИ


В 1904 г. на броненосце "Петропавловск", подорвавшемся на японской мине, трагически погиб выдающийся русский художник В. В. Верещагин. В том же году в Петербурге была организована посмертная выставка его картин и этюдов. Стасов, являвшийся горячим ценителем искусства художника и его защитником от многочисленных реакционных нападок, написал предисловие к каталогу выставки, вкратце освещающее основные этапы творческого пути Верещагина.

"Баталисты".-- Под "баталистами" Стасов здесь разумеет главным образом художников академического батального жанра, избегавших в своих произведениях показывать жестокую правду войны.

Бокль Генри-Томас (1821--1862) и Спенсер Герберт (1820--1903) -- английские философы и социологи, чьи работы, делающие попытку объяснить социальное устройство общества, пользовались одно время популярностью Но уже в 60-х годах XIX века они подвергаются резкой критике со стороны передовых русских мыслителей за идеалистическую направленность и крайний политический консерватизм.

...в рисовальных классах на Бирже.-- В здании Биржи в Петербурге помещалась школа Общества поощрения художеств, через рисовальные классы которой прошли многие русские художники, в том числе Репин.

Жером Жан-Леон (1824--1904) -- французский живописец и скульптор. Работал главным образом в области исторической живописи.