Стасов Владимир Васильевич
Внутренние известия

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

ВНУТРЕННІЯ ИЗВѢСТІЯ.

   Кому удавалось хоть изрѣдка заглядывать въ фельетоны нашихъ газетъ, тотъ вѣрно, предполагаетъ, что у насъ въ литературномъ мірѣ есть разрядъ писателей, извѣстный подъ именемъ натуральной школы. Прозваніе натуральной дано ей въ видѣ насмѣшки, и потому безполезно искать въ немъ объясненія характеристическаго направленія школы, тѣмъ болѣе, что такого направленія нѣтъ, точно такъ, какъ нѣтъ и самой школы. Того разряда писателей, о которомъ мы говоримъ, нельзя назвать школой уже потому, что школа предполагаетъ существованіе опредѣленнаго, вполнѣ-образовавшагося теоретическаго ученія, котораго держатся члены этой корпораціи; а писатели натуральной школы до-сихъ-поръ не имѣютъ такого положительно-высказаннаго ученія, которое бы связывало ихъ въ одно цѣлое, въ одну школу съ опредѣленнымъ направленіемъ. Они, напротивъ, безпрестанно спорятъ между собою о самыхъ основныхъ принципахъ искусства. Они но слѣдуютъ какому-либо новому ученію, а стремятся переработать, исправить ученье старое, не согласное ни съ духомъ времени, ни съ личными ихъ убѣжденіями. И если въ образѣ ихъ мыслей,-- весьма различныхъ, впрочемъ,-- есть что-нибудь общее, то это именно -- сочувствіе современному и сознаніе недостаточности устарѣлаго. Такія школы являются съ каждымъ новымъ поколѣніемъ, и ко всѣмь имъ можно приложить названіе натуральныхъ, какъ потому, что стремленіе къ усовершенствованію вообще весьма-натурально для человѣка, такъ и потому, что это усовершенствованіе всегда есть шагъ къ натуральному, т. о. къ истинѣ.
   Зачѣмъ же дать схоластическое прозвище школы такому естественному, законному явленію, называть послѣдователями чего бы то ни было людей, которые, вѣруя въ прогрессъ языка, эстетики, философіи и всего человѣчественнаго, очевидно не способны пожертвовать личнымъ убѣжденіемъ въ пользу какого бы то ни было авторитета, или обязать себя безусловною покорностію образцамъ какого бы то ни было геніальнаго писателя? Нѣтъ, такое прозвище здѣсь неумѣстно, потому-что прямо противорѣчитъ существеннымъ свойствамъ предмета, къ которому оно приложено. А если уже существуетъ у насъ въ литературѣ непріятная потребность въ школѣ, то гораздо приличнѣе удовлетворить этой потребности, назвавъ писателей, непринадлежащихъ къ школѣ натуральной, школою противу естественною. Это названіе хоть чѣмъ-нибудь можно оправдать. Дѣйствительно, въ писателяхъ не-натуральной школы весьма-много противоестественнаго. Такъ, они основываютъ свои литературныя претензіи на двухъ положеніяхъ; "мы" говорятъ одни изъ нихъ: "давно пишемъ; наши современники были великіе люди, а мы повторяемъ ихъ слова; слѣдовательно, вполнѣ заслуживаемъ такого же уваженія отъ новаго поколѣнія".-- "А мы!" съ гордой осанкой говорятъ другіе: "мы принадлежимъ къ такому кружку, къ которому принадлежали великіе люди и въ которомъ, кромѣ васъ, нѣтъ другихъ писателей. Мы единственные въ своемъ родѣ; для насъ однихъ доступно то широкое поприще, на которомъ столько простора уму и таланту. Въ другихъ слояхъ общества если и есть умы и таланты, то они никогда не будутъ въ-состояніи такъ развиться, какъ мы развиты; да и вообще, что значатъ они въ дѣйствительной-то жизни?... Итакъ, слушайте насъ, за вами можете далеко уйдти!...
   Само-собою разумѣется, что у этой школы, такъ же, какъ и у "натуральной", нѣтъ опредѣленнаго направленія, которое бы связывало ея разнохарактерныя личности; но это не избавляетъ противоестественныхъ писателей отъ прозванія школы, потому-что для нихъ вообще не существуетъ логическаго убѣжденія. Всѣ ихъ доводы, напримѣръ, противъ "натуральной" школы основываются на полномъ сознаніи своего личнаго достоинства, на увѣренности, что никому не прійдетъ въ голову усомниться въ справедливости словъ такого человѣка, для котораго и современникъ его, истинно великій человѣкъ, Пушкинъ, писалъ... эпиграммы, или который самъ, какъ Чичиковъ, ѣздилъ по Россіи въ приличномъ экипажѣ, и побывалъ если не на сѣверномъ полюсѣ, то на берегахъ знаменитой Леты...
   Но... вы, читатель, можетъ-быть подозрѣваете насъ въ пристрастіи къ "натуральной" школѣ и не повѣрите намъ на-слово, тѣмъ болѣе, что мы не умѣемъ говорить тѣмъ внушающимъ тономъ, въ которомъ такъ сильны писатели противоестественной школы? Поэтому предлагаемъ вамъ факты: изъ нихъ вы можете составить себѣ довольно ясное понятіе о тѣхъ писателяхъ, которыхъ нельзя назвать натуральными.
   Вотъ, на-примѣръ, обращеніе къ людямъ, которые сочувствуютъ искусству и умѣютъ цѣнить его, но вращаются не въ томъ кружку, который не сочувствуетъ искусству и не умѣетъ оцѣнить великихъ художниковъ:
   "Два музыкальныя событія, два прощальные концерта Эрнста и Берліоза не разбудили Петербурга отъ общей весенней дремоты. Не смотря на прекрасную цѣль перваго концерта, не смотря на заманчивый выборъ піесъ втораго, театръ былъ почти пусть. Въ партерѣ можно было сосчитать слушателей. Въ первыхъ ярусахъ и считать было некого. Слѣдовательно у насъ любятъ искуство по временамъ года, по принятому обыкновенію, по условіямъ моды, любятъ не искуство однимъ словомъ, а модное, нарядное препровожденіе времени. Мы давно въ этомъ подозрѣвали нашихъ согражданъ, но вотъ тутъ и доказательство на лицо или правильнѣе отъ недостатка лицъ. Гдѣ жъ любятъ у насъ прекрасное, подумали мы и тяжело вздохнули, и вздохнувъ подняли глаза къ небу. Представьте наше удивленіе. Тамъ на верху, на высотахъ баснословныхъ, подъ самой крышей, нанизанныя, нагроможденыя, сколоченныя въ густую массу кидають радостно несчетныя головы, рукоплещутъ бесчисленныя руки. И всегда во время, въ попадъ, съ той необъяснимою догадливостію, которая одушевляетъ народныя сборища. Такъ вотъ на этотъ разъ наше высшее общество, и по для простой игры словъ, а въ самомъ дѣлѣ по дани почтенія къ великимъ талантамъ, по внутреннему призыву. Не высокое эстетическое наслажденіе (?...).
   "Смиренно винимся предъ вами, горніе жители душнаго рая. Мы не питали къ вамъ должнаго уваженія, мы думали, что вамъ нужны площадныя шутки, неистовые вопли, гаерство въ видѣ искуства, и что нѣтъ въ васъ сочувствія къ настоящему искуству, которое всегда просто какъ истина. Съ радостію признаемъ свою ошибку. Съ гордостію благодаримъ (!!!) васъ за то, что вы оцѣнили великихъ художниковъ и проводили ихъ своимъ шумнымъ и даже (?) сознательнымъ одобреніемъ.
   "А теперь, ступайте на гулянье перваго Мая, послушайте свои народныя пѣсни, полюбуйтесь на нарядные экипажи и на сидящихъ въ нихъ, но не завидуйте чужому богатству. Вы ходите въ раекъ, а не въ дорогую ложу, но ваши впечатлѣнія неподдѣльны и не испорчены. Вы обладаете сами того не зная (?), такими сокровищами, какихъ ни на какія деньги купить нельзя. Ступайте, добрые люди, къ своимъ невиннымъ удовольствіямъ, а мы пойдемъ вмѣсто васъ посмотрѣть въ Дворянскомъ Собраньѣ, какъ большой свѣтъ торжественно прощается съ зимой, мы подслушаемъ маскерадныя тайны, подкараулимъ свѣтскія тревоги, и ничего вамъ о томъ не скажемъ, чтобъ не возмутить вашихъ чистыхъ радостей и благословеннаго спокойствія.
   "Прощайте же покуда. Живите высоко и счастливо. Не поминайте насъ лихомъ какъ поминаютъ насъ ваши собратья. Спасибо вамъ, Что во время вашей погони за современностью..." и пр. (Санкт. Вѣдомости No 98).
   
   Такъ думаютъ писатели противоестественной школы о себѣ и о людяхъ вообще. Что касается до частностей или извѣстныхъ личностей, то, не понимая современности, они, конечно, не могутъ любить ее и заводятъ о ней рѣчь неохотно, вскользь, въ фёльетонахъ.
   Что почувствовали бы вы, на прим., еслибъ человѣкъ, говорящій съ пренебреженіемъ о невинныхъ удовольствіяхъ и считающій себя выше многихъ Богъ-знаетъ почему, сказалъ: "вѣдь баронесса Дюдеванъ, не кто иной какъ -- съ позволенія сказать -- Жоржъ-Зандъ"?.. (тамъ же).
   Здѣсь -- позвольте намъ оставить на минуту всѣ возможныя школы, и заняться послѣдней фразой. Скажите, читатели, не уже-ли это "съ позволенія сказать" сказано въ-самомъ-дѣлѣ съ вашего позволенія? Если вамъ случилось пробѣжать тотъ газетный листокъ, изъ котораго такой неровностью выдается эта фраза, то вы вѣрно не забыли. что сказала она это по поводу извѣстія о томъ, что дочь баронессы Дюдеванъ выходитъ замужъ за художника Клезингера... Мы не будемъ повторять словъ этого извѣстія, потому-что... помните, какимъ тономъ оно было разсказано?.. Приведемъ посторонній примѣръ. У васъ вѣрно есть въ мірѣ изящныхъ искусствъ, въ томъ числѣ литературы, избранныя, запечатлѣнныя геніемъ или талантомъ имена, которыя вы глубоко уважаете. Вообразите же теперь, что кто-нибудь вздумалъ бы собрать свѣдѣнія о частной жизни этихъ избранныхъ личностей, довольствуясь одной ходячей молвой (а вокругъ кого изъ живущихъ въ свѣтѣ не вьется молва!), не вникая въ глубь этой молвы, и потомъ -- поставивъ рядкомъ вашихъ идоловъ, небрежно, принялся бы порочить ихъ, сталъ бы говорить въ родѣ того, что -- вотъ съ этимъ стыдно дѣло имѣть, а съ этимъ -- опасно,-- что бы вы сказали на это? Надо полагать, что ничего бы не сказали, а просто -- повернулись бы да и ушли... Потомъ, съ какимъ бы духомъ прочли вы, на примѣръ, подобныя строки, въ которыхъ такъ и рвется изъ сильной души энергическая любовь матери:
   
   "Mes enfants me font encore beaucoup de mal au milieu de tout le bonheur qu'ils me donnent: ce sont mes maîtres, les liens sacrés qui m'attachent à la vie, à une vie odieuse!..
   "....Si je pouvais faire d'eux (de ses enfants) un homme et une femme selon la pensée de Dieu!
   "...La fraîcheur de Solange (nom de sa fille) brave le hàle et le soleil. Sa chemise entrouverte laisse à nu за forte poitrine, dont rien n'а peut ternir la blancheur immaculée. Sa longue chevelure blonde flotte en boudes légères jusqua'à ses reins, vigoureux et souples que rien ne fatigue, ni le pas sec et forcé des mules, ni la course au clocher sur les pentes rapides et glissantes, ni les gradins de rochets qu'il faut escalader durant des heures entières. Toujour grave, intrépide, за joue se colore d'orgueil et de dépit quand on cherche à aider sa marche. Robuste comme un cedre des montagnes et fraîche comme une fleur des vallées, elle semble deviner, quoiqu'elle ne sache pas encore le prix de l'intelligence, que le doigt de Dieu l'а touchée au front, et qu'elle est destinée à dominer un jour, par la force morale, ceux dont la force physique la protège maintenant..."
   (Lettres d'un voyageur,p. G. Sand).
   
   Но довольно! Теперь обратимся опять къ нашимъ школамъ.
   О натуральной школѣ и говорить нечего. Болѣе всѣхъ достается отъ послѣдователей противоестественной школы обезоруженному послѣ выхода въ свѣтъ "Переписки съ Друзьями" Гоголю Какихъ противоестественныхъ прозвищъ не дали ему глашатаи?.. Еслибъ для какой-нибудь цѣли понадобилось собрать все, что писано было въ нашихъ газетахъ о послѣднемъ сочиненіи Гоголя, то эта переписка вышла бы толще "Выбранныхъ Мѣстъ изъ Переписки съ Друзьями". И что сказали? На различные тоны, съ различными минами добродушія, благоразумія, умѣренности, желанія общаго блага, -- всѣ повторяли одно и то же: "видите, видите, господа натуралисты, самъ Гоголь отказывается отъ васъ, онъ самъ называетъ безполезнымъ то, что вы приняли за образецъ. Развѣ мы не тоже говорили? Честь и признательность автору, который хотя и противъ воли далъ ложное и прискорбное направленіе, но за то нынѣ первый подаетъ предостерегательный голосъ! Но, воздавая честь и признательность, не могли пересилить побужденія -- воспользоваться слабостію противника. И въ то время, какъ натуральная школа, выжидая разгадки ненормальнаго проявленія Гоголя, уклонялась отъ разбора "Переписки съ Друзьями", противоестественная школа разобрала ихъ, что называется, по ниточкѣ и легко доказала, что они наполнены противорѣчіями, что это сочиненіе не современное, отсталое. Такимъ-образомъ, оправдывая свои сужденія такими, по ихъ же приговору, несовременными мыслями Гоголя, писатели эти, сами не замѣчая того, обращаютъ этотъ приговоръ на сваи головы...
   Такое заключеніе можно вывести изъ всею сказаннаго въ нѣкоторыхъ газетахъ о послѣднемъ сочиненіи Гоголя. Но изъ отдѣльныхъ статей или фельетоновъ, написанныхъ по случаю этого событія, не удавалось намъ ни разу извлечь что-либо положительное. Для наличнаго доказательства возьмемъ самую послѣднюю, слѣдовательно, болѣе другихъ обдуманную, самую объемистую статью, написанную съ чувствомъ собственнаго достоинства, тономъ безукоризненности и съ очевиднымъ желаніемъ общаго блага. Сначала объясняется, какимъ образомъ произошелъ въ Гоголѣ полезный переломъ. Или, нѣтъ, прежде всего писатели натуральной школы названы маркизами и мирлифлерами, и сравнены съ городничихой въ "Ревизорѣ".
   
   Въ нѣкоторыхъ журналахъ имя Гоголя содѣлалось альфою и омегою всякаго литературнаго разсужденія. Въ духовной нищетѣ своей многіе непризнанные писатели кормились этимъ именемъ какъ единымъ насущнымъ хлѣбомъ. Я очень понимаю, что наконецъ Гоголю должны были опротивѣть и самое имя его и творенія имъ написанныя. Для умнаго человѣка, сознающаго свое достоинство, нѣтъ ничего тошнѣе и оскорбительнѣе похвалы не въ попадъ и неуклюжей.!
   "...Его хотѣли поставить главою какой-то покой литературной школы, олицетворить въ немъ какое-то черное литературное знамя (?). Такимъ образомъ съ больныхъ головъ на здоровую, складывали всѣ несообразности, провозглашаемыя нѣкоторыми журналами. На его душу и отвѣтственность обращали всѣ грѣхи, коими ознаменовались послѣдніе года нашею литературнаго паденія. Какъ тутъ было не одуматься, не оглядѣться? Какъ писателю честному не осыпать головы своей пепломъ и не отказаться съ досадою отъ торжества, устроеннаго непризнанными и непризнанными руками? Всѣ эти ликторы (новое прозвище) и глашатаи, которые шли около него и и за нимъ с.ъ своими хвалебными восклицаніями и праздничными факелами, именно и озарили въ глазахъ его опасность и ложность избраннаго имъ пути."
   
   Однимъ словомъ, еслибъ не согрѣшили глашатаи и ликторы, то честный Гоroль не посыпалъ бы себѣ главы пепломъ, не написалъ бы "Выбранныхъ Мѣстъ" и навѣрное погибъ бы за грѣхи натуральной школы на своемъ опасномъ и ложномъ пути.
   И знаете, почему былъ опасенъ прежній путь Гоголя? По слѣдующей будто-бы его односторонности:
   
   "Онъ преслѣдуетъ (въ Ревизорѣ и Мертвыхъ Душахъ), онъ за живое задираетъ не однѣ наружныя и прививныя болячки: нѣтъ, онъ проникаетъ въ глубь, онъ выворачиваетъ всю природу, всю душу и не находитъ ни одного здороваго мѣста. Жестокій врачь, онъ растравливаетъ раны, но не придаетъ больному ни бодрости, ни упованія. Нѣтъ, онъ приводитъ къ безнадежной скорби, къ страшному сознанію."
   
   Чѣмъ же лучше "Выбранныя Мѣста ?
   
   "Строгое и стройное убранство ея (этой книги) успокоиваетъ зрѣніе и душу. Въ ней протрезвляются чувства и утихаютъ волненія, подъятыя тревожными и раздражительными впечатлѣніями, которыя отовсюду осаждаютъ насъ. Она призываетъ къ тихому размышленію, втѣсняетъ насъ, сосредоточиваетъ въ самихъ себя. Изъ нея выходишь съ духомъ умиленнымъ, съ сознательностію и съ чувствомъ любви и благодарности къ ея строителю и хозяину".
   "Послѣ всего сказаннаго здѣсь (продолжаетъ авторъ), если спросятъ меня: хочу ли, чтобы Гоголь оставилъ навсегда прежніе пути свои и шелъ исключительно но новому, который онъ проложилъ послѣднею книгою своею? Скажу не запинаясь...."
   
   Отгадайте; да или нѣтъ? Что скажетъ авторъ, такъ опорочившій направленіе "Ревизора" и "Мертвыхъ Душъ" и полюбившій Гоголя за послѣднюю его книжку? Хороша эта книжка, или нѣтъ?-- Слушайте же! авторъ говоритъ:
   "Скажу не запинаясь: нѣтъ!"
   Какое же бы заключеніе вывести изъ такого сочетанія идей?.. Можно допустить только два предположенія: или похвалы "Выбраннымъ Мѣстамъ" сказаны въ ироническомъ смыслѣ и, слѣдовательно, порицанія натуральной школы несправедливы и неумѣстны, -- или, наконецъ, авторъ статьи вышелъ изъ "Выбранныхъ Мѣстъ" съ чувствомъ любви потому именно, что любитъ вообще то, что не заслуживаетъ похвалы, и, слѣдовательно, наоборотъ, не любитъ не только натуральную школу, но и вообще все, что не заслуживаетъ порицанія.
   Впрочемъ, лучше всего, кажется, оставить эту статью безъ заключенія: она сама такъ ясно и громко, говоритъ противъ себя, что сказать что-либо въ ея пользу было бы трудно.
   Важнѣе всего то, что натуральная школа, получивъ столько прозвищъ и нареканій, не вызвала у своихъ противниковъ ни одного основательнаго, положительнаго возраженія. Всѣ нападки на нее ограничиваются указаніями на темныя или неловкія выраженія, которыя, конечно, могутъ относиться только къ извѣстнымъ ея писателямъ и никакъ не касаются направленія цѣлой школы. Въ приведенной выше статьѣ въ первый разъ выражено довольно-ясно, въ чемъ именно состоитъ, по мнѣнію противоестественныхъ, опасность и ложность пути, избраннаго авторомъ "Ревизора" и "Мертвыхъ Душъ", именно: Гоголь въ этихъ сочиненіяхъ преслѣдуетъ, за живое задираетъ не однѣ наружныя и прививныя болячки, но проникаетъ въ глубь, выворачиваетъ всю природу, всю душу, и не находитъ ни одного здороваго мѣста. Жестокій врачъ, онъ растравляетъ раны, но не придаетъ больному ни бодрости, ни упованія, приводитъ къ безнадежной скорби, къ страшному сознанію.
   Дѣйствительно, одностороннее направленіе! Ложное -- потому-что видитъ одно дурное; опасное -- потому-что ведетъ къ безнадежной скорби... Но полно таково ли направленіе натуральной школы? хорошо ли поняли "ненатуральные" критики внутренній и буквальный смыслъ "Ревизора" и "Мертвыхъ Душъ"?
   Какъ согласить этотъ упрекъ съ тѣмъ основнымъ, сколько мы замѣтили, положеніемъ натуральной школы, по которому она признаетъ изящнымъ только то, что возбуждаетъ симпатію, и по которому отказываетъ въ достоинствахъ писателю, если онъ берется за предметъ безъ живаго къ нему сочувствія? Намъ кажется, напротивъ: если дѣло станетъ за упрекомъ, то гораздо справедливѣе упрекнуть натуральную школу, или слабѣйшихъ ея учениковъ, въ излишнемъ, какъ-бы по заказу, стремленіи найдти прекрасное даже и тамъ, гдѣ его не можетъ быть. Такой упрекъ объясняетъ по-крайней-мѣрѣ, почему мелкія современныя личности, которымъ не подъ-силу понять и сочувствовать прекрасному въ самой очищенной сферѣ, пускаются за.нимъ по грязи и по болотамъ, и иногда дѣйствительно выходятъ не совсѣмъ чисты и не совсѣмъ сухи. Повторяемъ: такой упрекъ объясняетъ направленіе плохихъ писателей, неимѣющихъ самыхъ основныхъ современныхъ понятій объ изящномъ, и, слѣдовательно, никакъ не относится къ натуральной школѣ, которая если въ чемъ и ошибается, то но заслуживаетъ никакого упрека уже потому, что, какъ представительница современности, исполняетъ свое дѣло добросовѣстно: не порицаетъ современности и, руководствуясь принципомъ сочувствія, объясняетъ преслѣдованіи противниковъ весьма-хладнокровно по законамъ человѣческой природы, которая всегда неохотно разстается даже съ закоренѣлыми предразсудками.
   Но оставимъ натуральную школу. Защищать ее почти такъ же несправедливо, какъ и порицать, потому-что она еще такъ мало сдѣлала, такъ неопредѣленна въ своихъ проявленіяхъ. Задача ея -- идти впередъ и развиваться, не теряя времени, не поджидая отсталыхъ или слабыхъ ногами.
   Другое дѣло -- Гоголь, остановившійся на своемъ пути по какой нибудь, можетъ-быть, и уважительной причинѣ. За похвалу ему грозитъ развѣ прозвище ликтора, или другое какое; а защищать его еще безопаснѣе и легче всего на свѣтѣ, особенно отъ такихъ литературныхъ нападокъ, какимъ подвергался онъ до-сихъ-поръ. Стоитъ повторить его же слова. И мы сдѣлаемъ это для опроверженія приведеннаго выше обвиненія въ холодности его анализа, который приводитъ будто-бы къ безнадежной скорби.
   Читайте и судите, хорошо ли поняла его "ненатуральная" критика.
   Вотъ что говорится, на примѣръ, на 462 стр. (втораго изданія) "Мертвыхъ Душъ":
   
   "... Но не то тяжело, что будутъ не довольны героемъ: тяжело то, что живетъ въ душѣ неотразимая увѣренность, что тѣмъ же самымъ героемъ, тѣмъ же самымъ Чичиковымъ были бы довольны читатели. Не загляни авторъ поглубже ему въ душу, не шевельни на днѣ ея того, что ускользаетъ и прячется отъ свѣта, не обнаружь сокровеннѣйшихъ мыслей, которыхъ никому другому не ввѣряетъ человѣкъ, а покажи его такимъ, какимъ онъ показался всему городу, Манилову и другимъ людямъ, и всѣ были бы радешеньки и проняли бы его за интереснаго человѣка. Нѣтъ нужды, что ни лицо, ни весь образъ его не метался бы какъ живой передъ глазами: за то, по окончаніи чтенія, душа не встревожена ни чѣмъ, и можно обратиться вновь къ карточному столу, тѣшащему всю Россію. Да, мои добрые читатели, вамъ бы не хотѣлось видѣть обнаруженную человѣческую бѣдность. Зачѣмъ, говорите вы, къ чему это? Развѣ мы не знаемъ сами, что есть много презрѣннаго и глупаго въ жизни? И безъ того случается намъ часто видѣть то, что вовсе неутѣшительно. Лучше же представляйте намъ прекрасное, увлекательное. Пусть лучше позабудемся мы! "Зачѣмъ ты, братъ, говоришь мнѣ, что дѣла въ хозяйствѣ идутъ скверно?" говоритъ помѣщикъ прикащику: "я, братъ, это знаю безъ тебя, да у тебя рѣчей развѣ! нѣтъ другихъ что ли? Ты дай мнѣ позабыть это, не знать этого, я тогда счастливъ." И вотъ тѣ деньги, которыя бы поправили сколько побудь дѣла, идутъ на разныя средства для приведенія себя въ забвеніе. Спитъ умъ, можетъ быть, обрѣтшій бы внезапный родникъ великихъ средствъ; а тамъ имѣнье бухъ съ аукціона и пошелъ помѣщикъ забываться по міру съ душою, отъ крайности готовою на низости, которыхъ бы самъ ужаснулся прежде."
   
   И посмотрите, какъ буквально сбываются слова Гоголя, какъ вѣрно предсказалъ онъ судьбу "писателя, дерзнувшаго вызвать наружу все, что ежеминутно предъ очами и чего не зрятъ равнодушныя очи, всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавшихъ нашу жизнь, всю глубину холодныхъ, раздробленныхъ, повседневныхъ характеровъ, которыми кишитъ наша земная, подъ часъ горькая и скучная дорога, и крѣпкою силою неумолимаго рѣзца дерзнувшаго выставить ихъ выпукло и ярко на всенародныя очи".
   "....Ему не избѣжать, наконецъ, отъ современнаго суда, лицемѣрно-безчувственнаго современнаго суда, который назоветъ ничтожными и низкими имъ лелѣянныя созданія, отведетъ ему презрѣнный уголъ въ ряду писателей, оскорбляющихъ человѣчество, придастъ ему качества имъ же изображенныхъ героевъ, отниметъ отъ него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта. Ибо не признаётъ современный судъ, что равно чудны стекла, озирающія солнцы и передающія движенія незамѣщенныхъ насѣкомыхъ; ибо не признаетъ современный судъ, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую изъ презрѣнной жизни, и возвести ее въ перлъ созданія...
   "...И долго еще опредѣлено мнѣ" продолжаетъ Гоголь: "чудной властью идти объ-руку съ моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный міру смѣхъ и незримыя, невѣдомыя ему слезы!
   И такое направленіе опорочивается!!...
   Можетъ-быть, мы навели на васъ читатели, грусть, разбирая эти толки, эту "тину мелочей"... Оставимъ ее и перейдемъ къ другому, болѣе-пріятному: у насъ есть новости по части изящнаго, и первая изъ этихъ новостей сильно касается Гоголя.
   
   -- Вышли въ свѣтъ еще три выпуска "Ста рисунковъ къ Мертвымъ Душамъ" (XVI, XVII, XVIII), и мы поможемъ не воспользоваться случаемъ сказать нѣсколько словъ и о герояхъ поэмы Гоголя, и о томъ, какъ нарисовалъ ихъ г. Агинъ. Что дѣлать! "Мертвыя Души" -- это ужь такой чувствительный предметъ! О нихъ никогда не будетъ довольно сказано; всегда останется многому въ нихъ учиться... Прежде всѣхъ, по нашему мнѣнію, долженъ съ этимъ согласиться художникъ, который узналъ на опытѣ, каково рисовать со словъ Гоголя. Сложность и глубина характера Чичикова, какъ-нельзя-лучше доказывается тѣмъ, что долго г-нъ Агинъ не ладилъ съ физіономіей Павла Ивановича, долго чертилъ совсѣмъ не Чичикова, а инаго человѣка, тоже дѣйствительно-существующаго, достойнаго изученія, но примыкающаго къ другому типу, и только въ послѣднихъ выпускахъ схватилъ неуловимо-тонкія черты человѣка, который, "куда ни повороти былъ очень порядочный человѣкъ", изобразилъ вамъ сколько-нибудь удовлетворительно "дорогаго Павла Ивановича". Ясно, художникъ глубже позналъ, что такое Чичиковъ... Послѣ этого, нужно ли доказывать, что изданіе г. Бернардскаго не потеряло, а выиграло отъ-того, что физіономія Чичикова измѣнилась въ послѣднихъ выпускахъ?.. Такое противорѣчіе было бы прямымъ недостаткомъ, еслибъ "Сто рисунковъ" не были опытъ. первый опытъ живописнаго воспроизведенія поэмы Гоголя, первая благородная попытка русскихъ художниковъ изобразить намъ типы "Мертвыхъ Душъ" "во всей красѣ безъ всякаго украшенія", еслибъ эти сто рисунковъ не доказывали ясно, какъ дважды два четыре, что и еще ста, двухъ сотъ рисунковъ къ "Мертвымъ Душамъ" недостаточно для того, чтобъ исчерпать несметное богатство художественныхъ тамъ, заключенныхъ въ этой поэмѣ. Весело видѣть по этимъ рисункамъ, какъ идетъ впередъ пониманье Гоголя; весело видѣть, какъ совершенствуется человѣкъ отъ чтенія мудраго произведенія поэта: весело, наконецъ, думать, что художникъ, настроенный Гоголемъ, усвоитъ мало-по-малу пріемъ его въ своихъ рисункахъ, и что въ нихъ, со временемъ, тоже будетъ много силы, много значенья, глубокаго смысла въ каждой маленькой черточкѣ! "Мертвыя Души" -- это школа, столь же благотворная для художника мыслящаго, какъ и классическій курсъ рисованья съ антиковъ и натурщиковъ, который онъ высидѣлъ на скамьяхъ академіи. Тамъ усвоилъ онъ твердость карандаша, вѣрность глаза, изучилъ анатомію человѣческаго тѣла,-- тутъ научится онъ изображать игру страстей подъ матовою оболочкою, мысль чуть-чуть пробивающуюся сквозь неподвижную кору одеревенѣвшаго лица, -- тутъ узнаетъ онъ красоту дѣйствительности, искомканную, истормошенную, потертую, отзывающуюся потомъ, кровью, залитую слезами и грязью, подчасъ зараженную порокомъ, -- но все-таки красоту... которую понялъ Гоголь, какъ никто ее не умѣлъ понимать до него. Еще разъ, весело думать, что русскій живописецъ избралъ себѣ учителемъ величайшаго живописца, автора "Мертвыхъ Душъ"!
   Вотъ основаніе того сочувствія, которое невольно пробуждаетъ въ насъ опытъ гг. Бернардскаго и Агина: вотъ почему такъ интересуемся мы каждой удачной чертой, каждой ошибкой на ихъ рисункахъ: избранная ими задача прекрасна; на выполненіе ея они положили много силъ, много старанія, и нѣтъ причины сомнѣваться, что этотъ первый опытъ докажетъ художникамъ, лучше всѣхъ на свѣтѣ журнальныхъ отзывовъ, важность рисунковъ, проникнутыхъ мыслью Гоголя, -- докажетъ, что избранный ими родъ живописи стоитъ выше всѣхъ возможныхъ литографій высоко-лирическаго и заоблачнаго содержанія, которыхъ досужесть, въ образѣ падшаго чада искусства, въ потертомъ щегольскомъ нарядѣ, развозитъ на извощикѣ но домамъ знатныхъ баръ, -- важнѣе саженныхъ изображеній гомерическихъ подвиговъ съ дымомъ, огнемъ, съ конями и колесницами... изображеній, на которыхъ опытный глазъ знатока и цѣнителя любитъ отъискивать неправильную оковку колесницы, несогласную съ установленной нормой строчку перевязи или тому подобное... Опытъ докажетъ имъ, что взявшись за "Мертвыя Души", они опредѣлили свою роль въ мірѣ нашихъ художниковъ, что роль ихъ почетна и рано или поздно будетъ признана и уважаема,-- и жаль, очень-жаль, если они остановятся на первомъ опытѣ!..жаль, если послѣ такого труднаго подвига впадутъ они въ печальную рутину и пріймутся за разрисовыванье пестрыхъ анекдотовъ, какихъ-нибудь шарадъ, заглавныхъ буквъ, фронтисписовъ къ дѣтскимъ альманахамъ, или хоть-бы и каррикатуръ, холодныхъ каррикатуръ, на которыя такъ больно смотрѣть послѣ полныхъ силы гоголевскихъ образовъ!..
   Что же вселило въ насъ такое безпокойство и участіе къ изданію, о которомъ не разъ уже говорено было въ нашемъ журналѣ, -- изд