# Исторические сочинения В. Стоюнина. Часть I. Александр Семенович Шишков. Спб. 1880

Владимир Яковлевич Стоюнин

Историческія сочиненія В. Стоюнина. Часть I. Александръ Семеновичъ Шишковъ. Спб. 1880.

Шишковъ -- личность очень интересная и сама по себѣ, и по тѣмъ моментамъ русской исторіи, на которые растянулась его долголѣтняя, почти вѣковая жизнь. Нельзя поэтому не поблагодарить г. Стоюнина за выборъ сюжета. Къ сожалѣнію, г. Стоюнинъ совершенно не обладаетъ талантомъ біографа и историческаго портретиста. Вы найдете въ его книгѣ добросовѣстную группировку фактовъ, добропорядочный взглядъ на вещи, желаніе быть вполнѣ безпристрастнымъ, но не найдете живого человѣка. И дѣло тутъ не въ отсутствіи только художественнаго таланта, это одно изъ тѣхъ "нѣтъ", на которыя и суда нѣтъ. Мы не можемъ требовать отъ историка, чтобы онъ непремѣнно представилъ намъ яркій художественный образъ, но имѣемъ полное право требовать, чтобы онъ показалъ намъ внутреннія, интимныя связи и отношенія героя къ той почвѣ, на которой онъ выросъ. Какъ ни своеобразенъ, какъ ни каррикатуренъ даже Шишковъ, но онъ не случайная игра природы, не монстръ какой нибудь, которому мѣсто въ кунсткамерѣ. Напротивъ, онъ очень типиченъ, и ближайшая задача историка-біографа состоитъ въ томъ, чтобы, отдѣливъ типическое и общее отъ личнаго и случайнаго, опредѣлить ихъ взаимныя отношенія. Такія каррикатурныя историческія личности, какъ Шишковъ, представляютъ для этого особенно даже благодарный матеріалъ, ибо, благодаря своимъ личнымъ особенностямъ, они доводятъ типическое до крайнихъ предѣловъ развитія. Г. Стоюнинъ, повидимому, далекъ отъ такого пониманія своей задачи. Его Шишковъ точно на воздухѣ виситъ: такъ себѣ чудачина какой-то родился, жилъ и умеръ и все время какъ бы не отъ міра сего былъ. А если и приводятся объясненія его чудаческимъ мыслямъ, словамъ и поступкамъ, то заимствуются эти объясненія большею частью совсѣмъ не оттуда, гдѣ ихъ дѣйствительно искать слѣдуетъ.

Разсказывая, напримѣръ, о молодыхъ годахъ Шишкова и о его морскихъ путешествіяхъ, г. Стоюнинъ сообщаетъ два-три анекдота, которымъ самъ Шишковъ готовъ придать "чудесный" характеръ. Анекдоты -- самые заурядные, какіе со всѣми, во всѣ вѣка и во всѣхъ странахъ случаться могутъ. Идете вы, напримѣръ, по улицѣ и только-что прошли мимо дома No такой-то, какъ съ него слетѣлъ кусокъ карниза и, не тронувъ васъ, убилъ человѣка, шедшаго за вами. Къ такого рода стихійнымъ казусамъ г. Стоюнинъ пріурочиваетъ мистицизмъ Шишкова и его странное вѣрованіе въ какую-то "планиду", которая у всякаго человѣка, а у него особенно, есть и по чьимъ то таинственнымъ велѣніямъ можетъ и обрушиться на него, а можетъ и возвеличить. Спору нѣтъ, подобные казусы могли производить именно такое дѣйствіе, и отчего же ихъ не отмѣтить. Но, по крайней мѣрѣ, рядомъ съ стихійными казусами, которые рѣдки, надо бы поставить казусы житейскіе, которые могутъ дѣйствовать постоянно, слагаясь въ цѣлый жизненный строй. Въ нашемъ случаѣ за такими житейскими казусами нечего далеко ходить.

Вотъ, напримѣръ, что разсказываетъ самъ Шишковъ изъ временъ своего генералъ-адъютантства при императорѣ Павлѣ: "Однажды смѣнилъ я генералъ-адъютанта Неплюева. Онъ сдалъ мнѣ такое приказаніе, которое показалось мнѣ и странно, и непонятно: привелъ меня на маленькомъ дворикѣ къ нѣкоторому отверстію, куда -- не знаю: въ погребъ ли или иное мѣсто -- спускаются внизъ, и сказалъ мнѣ, чтобъ я чаще на эту дыру ходилъ смотрѣть. Я сперва подумалъ, что онъ шутитъ; но онъ увѣрилъ меня въ томъ; и когда я спросилъ о причинѣ, то онъ отвѣчалъ, что причина ему не объявлена. Приказъ сей навелъ мнѣ скуку часто ходить туда, не зная зачѣмъ, и притомъ погрузилъ въ нѣкое сомнѣніе, чтобъ мнѣ какъ нибудь нечаянно не провиниться" (Стоюнинъ, стр. 48). Смотрѣть въ неизвѣстную дыру и трепетать -- спрашивается: что мудренаго увѣровать при такихъ условіяхъ въ "планиду"? Замѣтьте, что этотъ трепетъ передъ неизвѣстной дырой, несмотря на всю свою своеобразность, чрезвычайно типиченъ. Это, можно сказать, символическое изображеніе всего тогдашняго строя жизни. А если вы прибавите къ этому, что Шишковъ въ царствованія императрицы Екатерины и императоровъ Павла и Александра неоднократно видѣлъ, какъ люди внезапно, ни съ того, ни съ сего изъ грязи вылетали въ князья и обратно изъ князей въ грязь, то вы будете, вопервыхъ, имѣть совершенно достаточное объясненіе для ^планиды", а вовторыхъ найдете ту общую и общественную канву, на которой самъ Шишковъ является только частнымъ затѣйливымъ узоромъ.

Узоръ, въ самомъ дѣлѣ, чрезвычайно затѣйливый. Мы, разумѣется, не будемъ даже бѣгло слѣдить за всѣми его подробностями и отмѣтимъ только еще одну черту характера Шишкова, имѣющую непосредственное отношеніе къ предъидущему. Привыкнувъ смотрѣть въ неизвѣстную дыру и трепетать, Шишковъ, несмотря на все свое добродушіе, не прочь былъ властно приглашать и другихъ къ такому же занятію. Такъ напримѣръ, въ бытность его президентомъ академіи наукъ, въ 1818 году, въ газетѣ министерства внутреннихъ дѣлъ "Сѣверная Почта" было напечатано академическое извѣстіе о засѣданіи академіи, въ которомъ Шишковъ предложилъ избрать въ члены Карамзина. При словѣ "упалое" (вакантное) мѣсто, употребленномъ Шишковымъ, редакторъ замѣтилъ въ выноскѣ, что печатаетъ присланное изъ академіи безъ малѣйшей перемѣны. Эта замѣтка крайне оскорбила Шишкова, и онъ написалъ письмо министру: "на подобныя замѣчанія мнѣ и молчать, и отвѣчать уничижительно; прошу дать знать редактору, что я не позволю никому себя колоть, а самъ гораздо болѣе уколю". Еще сильнѣе разсердился онъ на Греча, написавшаго въ "Сынѣ Отечества" критику на новое изданіе русской академической грамматики. "Академія удивилась такому своевольному поступку журналиста", замѣчаетъ Шишковъ. Общее мнѣніе академическаго собранія по этому дѣлу Шишковъ редактировалъ, между прочимъ, такъ: "По здравому разсудку нѣтъ никакой пользы ни для нравовъ, ни для просвѣщенія и словесности, чтобы изданныя отъ академіи и слѣдственно оцѣненныя уже ею сочиненія были вновь переоцѣниваемы журналистами. Въ государственныхъ ггостановленіяхъ также нигдѣ не сказано, что журналисты могутъ публиковать и оцѣнивать академическія книги, какъ имъ угодно. Посему ясно, что издатель журнала "Сынъ Отечества" присвоилъ самъ себѣ это право. Поступокъ его не подлежитъ суду академіи, но суду правительства" (249).

Послѣ мистицизма, это самая характерная черта Шишкова: онъ представляетъ собою совершеннаго младенца въ сферѣ юридическихъ понятій и отношеній. Разницы между закономъ и желаніемъ представителя власти, между преступленіемъ и критикою чего бы то ни было, сверху исходящаго или наверху почитаемаго, онъ рѣшительно не понималъ. Однако, это юридическое младенчество отнюдь не составляетъ исключительной собственности Шишкова. Напротивъ, оно красною нитью проходитъ черезъ всю русскую исторію даже до сего дня. Намъ нечего кивать на Шишкова, когда и теперь найдется сколько угодно русскихъ людей, которые искренно или лицемѣрно признаютъ преступленіемъ свободное отношеніе къ тому или другому учрежденію или личности. Такими юридическими младенцами и всегда у насъ можно было прудъ прудить, а особенно ихъ много было между современниками Шишкова, на что имѣются общіе резоны. Личныя особенности характера Шишкова -- искренность, горячность темперамента, упорство человѣка, который "до всего своимъ умомъ дошелъ", какой-то странный комизмъ каждаго шага -- доводя въ немъ юридическое младенчество до послѣднихъ границъ каррикатуры, вмѣстѣ съ тѣмъ, смягчали нравственное безобразіе этого младенчества. Г. Стоюнинъ справедливо замѣчаетъ, что многіе, имѣя причины быть недовольными дѣятельностью Шишкова, какъ министра, по тѣмъ разрушительнымъ слѣдствіямъ, какія вытекали изъ нея, клеймили сѣдую голову разными непривлекательными эпитетами, которые не могутъ остаться за нимъ въ исторіи на ряду съ разными инквизиторами, злобными обскурантами, фанатиками, выслужившими себѣ эти прозванія своими подвигами". Это вѣрно. Въ нравственномъ отношеніи, Шишкова, разумѣется, нельзя ставить рядомъ съ Аракчеевыми, Магницкими и проч. Тѣмъ не менѣе, фактически дѣятельность Шишкова направлялась въ ту же сторону, что, впрочемъ, указываетъ и самъ г. Стоюнинъ. Разсказавъ, какъ Шишковъ забавно струсилъ 14-го декабря 1825 года, г. Стоюнинъ пишетъ: "Ни Шишкову, ни другимъ, дѣйствовавшимъ въ его духѣ, не приходила, конечно, мысль, что и они бросили сѣмена, изъ которыхъ выросли эти плоды ("плоды зловредныхъ дѣйствій и книгъ", по мнѣнію Шишкова). Они не могли понять, что своими стѣснительными крайностями вызывали другія, противоположныя крайности, которыя развивались втайнѣ и должны были принимать своеобразныя и преступныя формы, вырываясь наружу. Они не понимали, что, стараясь насильственно подавлять силы ума, они заставляютъ ихъ принять неправильное и незаконное направленіе. Ничего бы этого не было, еслибы ими лучше понималось истинное отношеніе власти къ умственной жизни общества, еслибы они насильственно не связывали внутренней жизни его съ явленіями западной жизни, еслибы не смѣшивали вольнодріства съ наукой, еслибы сами разумнѣе относились къ жизни. Они только стерегли русское общество отъ вліянія западныхъ идей и новой науки, ждали возмущенія оттуда, откуда оно не могло быть, и не подозрѣвали, что не западныя идеи возмущали образованное общество, а Аракчеевы, Магницкіе и имъ подобные, оскорблявшіе и здравый смыслъ, и нравственное чувство" (стр. 341). Разсужденіе довольно здравое и, несмотря на свою элементарность, даже для многихъ дѣятелей нашего времени поучительное. Но Шишковъ былъ не только активный участникъ въ созданіи безобразнаго порядка вещей. Онъ самъ былъ жертва, и задача историка-біографа выяснить, какія общія условія сдѣлали вреднаго мраколюбца изъ этого недалекаго, но искренняго, добродушнаго и энергическаго человѣка. Тогда мы имѣли бы настоящій историческій портретъ, а теперь его нѣтъ.


"Отечественныя Записки", No 8, 1880