# Страх

Аноним Тэффи

Н. А. Тэффи


Страх


Тэффи Н. А. Собрание сочинений. Том 1: "И стало так..."

М., "Лаком", 1997.


В дамском отделении уже сидела полная пожилая дама и посмотрела на меня очень обиженно, когда носильщик внес мой чемодан и усадил меня на место.

Впрочем, дамы всегда обижаются, когда видят, что кто-нибудь хочет ехать вместе с ними туда же, куда едут они.

-- Вам далеко? -- спросила она, решив, по-видимому, простить меня.

Я ответила.

-- И мне туда же. Утром приедем. Если никто не сядет, то ночь можно будет провести очень удобно.

Я выразила полную уверенность, что никто не сядет.

-- Кому же тут садиться? Чего ради? Вы как любите ехать, -- спиной или лицом?

Но не успела она удовлетворить моего любезного любопытства, как в дверях показалась желтая картонка, за картонкой порт-плэд, за порт-плэдом носильщик, а за носильщиком востроносая дама с зеленым галстуком.

-- Вот тебе и переночевали! -- обиделась толстая пассажирка.

-- Ведь я вам говорила, что так будет! -- вздохнула я.

-- Нет, вы, напротив того, уверяли, что никто не придет.

-- Нет, это вы уверяли, а у меня всегда очень верное предчувствие.

Востроносая дама, делая вид, что совершенно не понимает наших разговоров и не чувствует нашей острой к ней ненависти, рассчиталась с носильщиком и уселась поудобнее.

Но как она ни притворялась, все равно должна была понимать, что только воспитание, правила приличия и страх уголовной ответственности мешают нам немедленно прикончить с нею.

Поезд тронулся.

Толстая дама пригнулась к окошечку, набожно завела глаза и перекрестилась на водокачку. Востроносая вынула из корзиночки бутерброд и стала, аппетитно причмокивая, закусывать.

Толстая заволновалась, но делала равнодушное лицо и заговорила со мной о пользе железной дороги, совершенно справедливо отмечая, что поезда ходят гораздо скорее лошадей. Я с радостью поддерживала ее мнение, и обе мы сладко презирали чавкающую соседку. У нас были умственные запросы и глубокие интересы, недоступные для нее, с ее бутербродами.

Но, когда востроносая принялась за второй кусок, толстая не выдержала и, с тихим стоном открыв саквояж, извлекла из него жареную курицу.

Теперь я оказалась в лагере врагов. Они уже были заодно. Предлагали друг другу соль, советовали возить бумажные стаканчики, и явно показывали, что не верят в мои умственные запросы и считают, что и о пользе я говорила с таким жаром только потому, что не запаслась, жареной курицей.

Чувствуя, что все человечество против меня, я впала в уныние и, малодушно вынув плитку шоколада, стала грызть ее. Где уж мне идти одной против всех, да еще в вагоне!

Набитые рты сблизили нас всех трех, и связали теснее самой нежной дружбы, и мы бодро и весело стали укладываться спать.

-- Я полезу на верхнюю скамейку, -- сказала востроносая, развязывая свой зеленый галстук. -- Я люблю ездить наверху. Надо вам признаться, что трусиха я ужасная, все боюсь, что меня в дороге ограбят. Ну, а наверху труднее меня достать, хе-хе!

-- Нужно всегда возить деньги, как я, прямо в чулке, -- сказала толстая. -- Самое удобное, -- уж никто не достанет, да и не догадается.

-- Положим догадаться нетрудно, -- усмехнулась я. -- Все деревенские бабы возят деньги в чулке, -- это всем известно.

-- Нет, я бы в чулке не стала -- неудобно, -- согласилась востроносая. -- Я всегда вожу в мешочке, на груди, под лифчиком. Уж если кто начнет его снимать, я сразу почувствую.

-- Ну, так никто с вас снимать не станет, -- сказала толстая, -- а вот сначала подкурят вас особыми папиросками, либо угостят конфетками, от которых вы одуреете, а уж тогда и снимут, -- будьте покойны!

Востроносая ощупала свой лифчик и тоскливо оглянулась.

-- Ужас какой! Что вы говорите! А знаете, я читала, что недавно в Швейцарии ехали две дамы в купе, одна заснула, а другая впустила мужчину, вдвоем и ограбили.

От этого рассказа она сама так перепугалась, что даже защелкала зубами.

-- А я всегда вожу деньги прямо вот в этой ручной сумочке, -- похвасталась я. -- Это, по-моему, остроумнее всего, потому что никому в голову не придет, что здесь деньги!

-- Ну, знаете, это рискованно! -- сказала толстая и покосилась на мою сумочку.

Мы улеглись.

-- Не задернуть ли фонарь? -- предложила я. -- Глазам больно.

Толстая что-то промычала, но востроносая вдруг вскинулась наверху и даже ноги спустила.

-- Зачем задергивать? Не надо задергивать! Я не хочу! Слышите, я не хочу!

-- Ну, не хотите, -- не надо.

Я уже стала засыпать, как вдруг очнулась от какого-то неприятного чувства, точно на меня кто-то смотрит. На меня, действительно, смотрели в упор четыре глаза. Два сверху, черные, дико испуганные, и два снизу, подозрительные и острые.

-- Отчего же вы не спите? -- спросила я.

-- Так, что-то не спится, -- отвечали сверху. -- Я и вообще никогда не сплю в вагоне.

-- Да ведь и вы тоже не спите, -- язвительно сказали снизу, -- так чего же вы на других удивляетесь?

Я стала засыпать снова. Какой-то шепот разбудил меня. Это толстая спрашивала меня:

-- Вам не видно, что она там наверху делает?

-- Ничего особенного. Сидит.

-- Сидит? Гм! Вы с ней раньше не были знакомы?

-- Нет. А что?

-- Да так.

-- Вам не помешает, если я закурю, -- вдруг спросила востроносая.

Толстая так и подпрыгнула.

-- Ну, уж нет! Убедительно вас прошу! Иначе я сейчас же позову кондуктора. Знаем мы!..

Она почему-то страшно разволновалась и стала тяжело дышать. Я вдруг поняла: она боялась той подозрительной особы наверху, которая, ясное дело, хотела нас подкурить и ограбить.

-- Не хотите ли шоколадку, вы, кажется, любите сладенькое, -- вдруг зашевелилась толстая, протягивая мне коробку.

-- Нет-с! Я от незнакомых не беру в дороге конфет, -- закричала вдруг востроносая. -- Сама не беру, да и другим не советую.

Она кричала так зловеще, что я невольно отдернула руку и отказалась от угощения.

Заснуть я больше не могла. Эти четыре глаза, непрерывно смотрящие то на меня, то друг на друга, раздражали и смущали меня.

-- А уж не воровки ли это в самом деле? -- мелькнуло у меня в голове. -- Притворились, что не знакомы, выпытали у меня ловким разговором, где мои деньги, а теперь стерегут, чтобы я заснула.

Я решила не спать. Села, взяла подмышку сумочку и уставилась на злодеек. Не так-то просто было меня обокрасть...

От усталости и желания спать разболелась голова. И так было досадно, что, имея в распоряжении целую скамейку, не можешь уснуть.

Вдруг я вспомнила, что видела на вокзале знакомого старичка, который ехал с этим же поездом.

-- Mesdames! -- сказала я. -- Мы все равно не спим. Не разрешите ли вы посидеть с нами одному очень милому старичку? Он нам расскажет что-нибудь забавное, развлечет.

Но они обе так и закудахтали.

-- Ни за что на свете! Скажите, пожалуйста! Знаем мы этих старичков!

Было ясно, что лишний свидетель только помешал бы им. И сомнения в их намерении у меня больше не оставалось никакого. Всю ночь я промаялась, а под утро нечаянно заснула. Когда я проснулась, было уже светло. Моя сумочка валялась на полу, а обе дамы сидели рядом и не спускали с нее глаз.

-- Наконец-то! -- закричали они обе сразу.

-- Я не хотела вас будить! Ваша сумка с деньгами упала на пол, я не могла допустить, чтобы кто-нибудь дотронулся до нее.

-- И я тоже не могла допустить!

Я смущенно поблагодарила обеих и, выйдя в коридор, подсчитала деньги. Все было цело.

Когда наш поезд уже подходил к станции, и востроносая вышла звать носильщика, толстая шепнула мне:

-- Мы дешево отделались! Это, наверное, была воровка. Ее план был очень прост: подкурить нас и ограбить!

-- Вы думаете?

Когда я выходила из вагона, я услышала, как востроносая шептала толстой:

-- -- Я сразу поняла, что ей нужно. Она посадила бы своего старичка, а он бы нас по голове тюкнул, и готово. Заметьте, всю ночь нас подстерегала, а потом притворилась, что спит.

На вокзале кто-то дернул меня за рукав. Оглянулась -- востроносая.

-- Вы с этой толстой дамой не были раньше знакомы?

-- Нет.

-- Так как же можно было рассказывать при ней, куда вы деньги прячете. У нее был такой подозрительный вид.

А толстая проходила в это время мимо и, не замечая нас, рассказывала встретившей ее барышне:

-- Ужасная ночь! Эти две стакнувшиеся мегеры разнюхали, где у меня лежат деньги, и устроили нечто вроде дежурства. Одна спит, другая за мной следит. Нет, кончено! Больше никогда одна не поеду!

-- Ах, ma tante! Нужно бы заявить в полицию! -- ужасалась барышня.

Мы с востроносой испуганно переглянулись. Я пошла, а она долго смотрела мне вслед, и всей своей фигурой, и шляпой, и зонтиком, выражала раскаяние, что доверилась мне.

Теперь-то уж она знала наверное, что грабительница была именно я.