# Сырье

Аноним Тэффи

Н. А. Тэффи


Сырье


Тэффи Н. А. Собрание сочинений. Том 3: "Городок".

М., Лаком, 1998.


В большом парижском театре русский вечер.

Русская опера, русский балет, талантливые пестрые отрывки воспоминаний и разговоры, похожие на прежние. Прежний петербургский балетоман тонко разбирает, щеголяя техническими терминами, пуанты и баллоны.

Все старое, все похожее на прежнее.

Новое и непохожее только "Она".

Великая Печаль.

В разгаре пустого или дельного разговора -- она подойдет, погасит глаза говорящим, горько опустит углы рта, сдвинет им брови и на вопрос о "заносках" ответит:

-- Говорят, что холод и голод будущей зимы унесут половину населения России...

Мы знаем, что ее слова бестактны. Мы гости, и ведем себя вполне прилично.

У нас дома смертельно больной человек. Но мы пошли развлечься в кругу знакомых. Мы оделись "не хуже других", и улыбаемся, и поддерживаем салонный разговор -- говорим о чужом искусстве, чужой науке, чужой политике. О себе молчим -- мы благовоспитанные. Даже о Толстом и Достоевском, всегда вывозившим нашу расхлябанную телегу из самого зеленого трясинного болота, -- мы упоминаем все реже и реже.

Стыдно как-то.

Словно бедная родственница, попавшая в богатый дом на именины и вспоминающая:

-- И была у меня в молодости, когда мы еще с мужем в Житомире жили, удивительная шаль...

-- Чего это она раскрякалась? -- недовольным шепотом спрашивают друг у друга хозяева.

-- Хочет, видно, доказать, что из благородных.

Да и к чему тут Толстой и Достоевский? Все это было и вместе с нами умерло, и здесь, в нашей загробной жизни, никакой роли не играет и никакого значения не имеет.

Все это ушло в словари: "см. букву "Д" и букву "Т"".

Теперь интересуются не русской культурой, а кое-чем диаметрально противоположным.

Русским сырьем.

"Сырье" -- самое модное слово.

Жили-жили, творили, работали, а вышло одно сырье, да и то -- другим на потребу.

Сырье!

В русском человеке очень слаба сопротивляемость, резистенция. От природы мягки, да и воспитание такое получили, чтобы не "зазнаваться".

Даже с гордостью говорят, что вот такой-то ученый или профессор, или артист, литератор, художник -- служит где-то простым рабочим.

-- Молодец, -- говорят. -- Научат его за границей правильному труду, технике.

Как же не молодец и как же на него не радоваться!

Забудет свое настоящее, яркое и индивидуальное, и пойдет в чужое сырье.

О русском искусстве, русской литературе -- в особенности о русской литературе -- скоро перестанут говорить. Все это было. Нового нет. Работать никто не может. Могут только вспоминать и подводить итоги.

Говорят:

-- Помните -- я писал... Помните -- я говорил...

Вспоминают о своей живой жизни в здешней загробной. Да и как писать? Наш быт умер. Повесть о самом недавнем прошла, кажется историческим романом.

Там, в Совдепии, тоже не работают. Мы видим по газетам и по рассказам, что в театрах идут все старые вещи. Остановились. Идем в сырье.

Мне кажется, нашим хозяевам, у которых мы сейчас в гостях, должен иногда приходить в голову вопрос:

"Как могут они жить, то есть одеваться, покупать вещи, обедать и ходить в театры смотреть наши развеселые пьесы, когда каждый день приемный аппарат радио отстукивает новые стоны и предсмертные крики их близких?"

Наверное, так спрашивают они себя.

Но мы-то знаем, как мы живем, и знаем, что так жить можем.

Да -- едим, одеваемся, покупаем, дергаем лапками, как мертвые лягушки, через которых пропускают гальванический ток.

Мы не говорим с полной искренностью и полным отчаянием даже наедине с самыми близкими. Нельзя. Страшно. Нужно беречь друг друга.

Только ночью, когда усталость закрывает сознание и волю, Великая Печаль ведет душу в ее родную страну. Ведет и показывает беспредельные пустые поля, нищие деревушки, как ошметки -- ломаные палки да клочья гнилой соломы, -- пустые могучие реки, где только чайки ловят рыбу и обнаглевший медведь, бурый зверь, средь бела дня идет на водопой воду лакать. И показывает пустые гулкие шахты, и тянет душу дремучими заглохшими лесами в сказочные города с пестрыми мертвыми колокольнями, с поросшими травой мостовыми, где труп лошади лежит у царского крыльца -- шея плоская вытянута, бок вздут, а рядом, на фонарном столбе, что-то длинное, темное кружится, веревку раскручивает.

И летят по небу черные вороны со всех четырех сторон. Много их, много. Опустятся, подымутся, снова опустятся, кричат, скликают. И не дерутся. Чего тут -- на всех хватит!

Хватит сырья.


КОММЕНТАРИИ


Сырье. Впервые: "Последние Новости". -- 1920. -- 11 июля. -- No 65. -- С. 2.