Теккерей Уильям Мейкпис
Ньюкомы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Записки весьма почтенного семейства.
    (The Newcomes).
    Перевод С. М. Майковой.
    Текст издания: "Библиотека для чтения", 1855.


НЬЮКОМЫ,
ЗАПИСКИ
ВЕСЬМА ПОЧТЕННАГО СЕМЕЙСТВА.

СОЧИНЕНІЕ
М. В. Теккерея.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
1855.

"Библіотека для Чтенія" 1855 года.

Пер. [С. М. Майковой]

Часть Первая.

I.
Увертюра, посл
ѣ которой занавѣсъ поднимается и открываетъ хоръ съ кубками.

   Ворона, улетѣвшая изъ окна молочной съ кусочкомъ сыру, усѣлась на деревѣ, поглядывая оттуда внизъ на большую, толстую лягушку, сидѣвшую въ лужѣ. Огромные глаза лягушки отвратительно выкатились, что казалось до крайности смѣшно старой, черномазой вѣщуньѣ, наблюдавшей за склизкой, кривоногой тварью съ тѣмъ особенно-пасмурнымъ видомъ, который такъ свойственъ воронамъ. Не подалеку отъ лягушки, пасся тучный волъ, между тѣмъ -- какъ нѣсколько ягнятъ прыгали по лугу, или щипали траву и ранункулы.
   На окраинѣ луга показался... но кому же тамъ показаться, какъ не волку? Онъ такъ искусно прикрывался овечьей шкурой, что даже ягнята не узнали сѣраго пройдохи; мало того, одинъ изъ нихъ (котораго родительницу волкъ только-что изволилъ скушать, послѣ чего надѣлъ ея шкуру на свои плечи), побѣжалъ съ невинностью на встрѣчу прожорливому чудовищу, принимая его за свою маменьку.
   "Хе -- хе"! сказала лисица, ползая вокругъ плетня, надъ которымъ свѣшивалось дерево, гдѣ сидѣла ворона, поглядывая внизъ на лягушку, выпучившую глаза, готовые лопнуть отъ зависти, и бранчино -- квакавшую на вола. "Какіе не смышленые эти ягнята! вонъ, маленькій, глупенькій бяшка не узнаётъ стараго волка въ овечьей шубѣ. Это тотъ самый старый плутъ, который съѣлъ бабушку Красной Шапочки за завтракомъ, а маленькую Красную Шапочку проглотилъ за ужиномъ. Tirez la bobinetle et la chévillete cherra. Хе -- хе"!
   Сова, забившаяся въ древеспое дупло, проснулась.
   -- "О-го, кумушка", сказала она, "видѣть тебя я не вижу, а чуять-чую!... Кто любитъ ягнятъ, а кто гусей", прибавила сова.
   "А ваша милость жалуете мышей"? сказала лисица.
   "Китайцы ѣдятъ ихъ", сказала сова. "Я читала, что они большіе охотники до собакъ" продолжала почтенная лэди.
   -- "Я бы желала, чтобъ они стерли ихъ совершенно съ лица земли, всѣхъ, до послѣдней дворняжки", сказала лисица.
   -- "Я также читала въ какомъ-то путешествіи, что Французы ѣдятъ лягушекъ", продолжала сова. "Ага, голубушка! Да ты здѣсь? Славный концертъ мы съ тобой задали прошлую ночь"!
   -- "Если Французы пожираютъ моихъ собратій, зато Англичане ѣдятъ говядину", проквакала лягушка: "большихъ, толстыхъ, грубыхъ, мычащихъ быковъ!"
   -- "Го--гу--у! сказала сова. Я слышала, что Англичане -- ѣдятъ также и жабъ"! {Въ подлинникѣ непереводимый калумбуръ: слово toad-eater значить и жабо-ѣдъ, и мошенникъ. Пр. ред.}
   -- "Но, скажите, сударыня, слыхалъ ли кто, чтобъ они ѣли совъ или лисицъ? "вмѣшивается лиса. "Или, чтобъ они подавали на столъ ощипаную ворону"? прибавляетъ учтивая плутовка съ поклономъ старой воронѣ, которая сидѣла съ кусочкомъ сыру во рту. Мы всѣ -- привиллегированныя животныя; по-крайней-мѣрѣ, мы никогда не служимъ съѣстнымъ припасомъ для отвратительныхъ оргій человѣка.
   -- "Я птица мудрости" сказала сова; "я была спутницей Паллады-Минервы: меня часто изображаютъ на египетскихъ памятникахъ".
   -- "Я видала ваше изображеніе на дверяхъ британскихъ житницъ" сказала лисица, оскаливъ зубы. "У васъ бездна учености, почтенная госпожа сова! Я и сама кое-что знаю; но, признаюсь, я не изъ ученыхъ -- самый простой человѣкъ:-- такъ-себѣ, живу на умокъ -- простая деревенщина.
   -- "Вы насмѣхаетесь надъ ученостью", продолжала сова, придавая насмѣшливое выраженіе своему почтенному лицу. "А я читаю чуть не всю ночь".
   -- "Въ то время, какъ я занимаюсь разборомъ пѣтуховъ и куръ на насѣсти", сказала лиса.
   -- "Какая жалость, что вы не можете читать, а то бы дощечка, прибитая надъ моей головой, сообщила вамъ нѣкоторыя свѣдѣнія".
   -- "А что такое на ней написано"?
   -- "Я не могу разбирать при дневномъ свѣтѣ", отвѣчала сова,-- зѣвнула и отправилась спать до вечера въ свое дупло.
   -- Велика мнѣ нужда до ея гіероглифовъ! сказала лисица, глядя вверхъ на сидящую на деревѣ ворону.-- Какую важность напускаетъ на себя наша сонливая сосѣдка! Воображаетъ, что въ ней-то вся премудрость. Тогда какъ вы, достопочтенныя вороны, одарены гораздо высшими способностями, чѣмъ эти старыя полуночницы совы: сидятъ въ огромныхъ парикахъ, моргаютъ въ темнотѣ и гуканье свое называютъ пѣньемъ. Между тѣмъ, какое благородное занятіе слушать хоръ воронъ! Вотъ напримѣръ, двадцать четыре подруги изъ Коркинской общины выстроили себѣ жилье не подалеку отъ лѣса, который я посѣщаю: какое у нихъ тамъ пѣніе, какіе чудные звуки!... А все таки я утверждаю, что пѣніе ихъ милостей сравнительно съ вашимъ -- ничто! Вы такъ усладительно поете порознь: осчастливьте меня, изъ любви къ гармоніи, какимъ-нибудь соло!
   Въ продолженіе этого разговора, волъ щипалъ траву; лягушка глядѣла на его огромные размѣры съ такимъ бѣшенствомъ, что обрызгала бы его ядомъ, еслибъ могла, и лопнула бы -- но это уже рѣшительно невозможно -- отъ одной зависти; маленькій ягненокъ лежалъ, ничего не подозрѣвая, около волка въ овечьей шкурѣ, который еще до сихъ поръ не безпокоилъ его, потому что былъ насыщенъ его маменькой-овцей.
   Но вдругъ глаза его начали сверкать, я онъ оскалилъ бѣлые острые зубы, и -- подошелъ съ рычаньемъ, и началъ подумывать, что не худо бы ему было поужинать ягненкомъ:
   "Зачѣмъ у васъ такіе большіе глаза"? проблеялъ ягненокъ, бросивъ на него робкій взглядъ.
   "Чтобъ лучше тебя видѣть, мой милый"!
   "Зачѣмъ у васъ такіе большіе зубы"?
   "Чтобъ лучше тебя...".
   Въ это мгновеніе поле огласилось такимъ страшнымъ ревомъ, что всѣ присутствовавшіе вздрогнули отъ ужаса. Весь этотъ страхъ навелъ на нихъ оселъ, промыслившій себѣ гдѣ-то львиную кожу и бѣжавшій къ плетню, спасаясь отъ преслѣдованія нѣсколькихъ человѣкъ и мальчишекъ съ палками и ружьями.
   Волкъ въ овечьей шкурѣ, услыхавъ ревъ осла въ львиной кожѣ, и думая, что приближается повелитель лѣсовъ, пустился бѣжать такъ скоро, какъ только позволялъ ему заемный нарядъ. Когда волъ услыхалъ шумъ, онъ обѣжалъ луговую канаву и однимъ ударомъ копыта раздавилъ лягушку, которая надъ нимъ наругалась. Когда ворона увидала приближающихся людей съ ружьями, она мгновенно выронила изо рта сыръ и улетѣла. Когда лисица увидала, что сыръ упалъ, она тотчасъ подскочила къ нему (потому-что очень хорошо знала ослиный голосъ и то, что этотъ дурацкій крикъ нисколько не походитъ на рыканіе льва), но, захвативши сыръ, попалась въ капканъ, гдѣ и оставила свой хвостъ. Вынужденная являться безъ него въ свѣтъ, она увѣряла, что -- кромѣ шутокъ -- хвостовъ больше не носятъ и что лисицы гораздо красивѣй безъ нихъ.
   Между тѣмъ прибѣжалъ мальчикъ съ палкой и началъ колотить бѣднаго осла такъ, что тотъ заревѣлъ пуще прежняго. Волкъ, съ овечьей шкурой, мотавшейся вокругъ его ногъ, не могъ скоро бѣжать, былъ пойманъ и застрѣленъ однимъ изъ людей. Слѣпая старуха сова, изумленная тревогой, вылетѣла-было изъ дупла, но шлёпнулась прямо въ лицо молодаго пахаря, который и пришибъ ее вилами. Пришолъ мясникъ и преспокойно увелъ вола и ягненка, а фермеръ, нашедши лисью трубу въ капканѣ, повѣсилъ ее у себя надъ очагомъ и всегда хвастался, что былъ виновникомъ смерти лисицы.
   "Что это за смѣсь старыхъ басенъ! Что за переодѣванье въ старыя платья"! говоритъ критикъ (Мнѣ кажется, я вижу такого -- это Соломонъ, произносящій приговоръ надъ нами, авторами, и разсѣкающій нашихъ дѣтей). "Какъ не подлежитъ сомнѣнію то, что я справедливъ и мудръ, скроменъ, ученъ и религіозенъ, такъ вѣрно и то, что я еще прежде читалъ что-то очень похожее на эту дрянь и глупые разсказы объ ослахъ и лисицахъ. Этотъ волкъ въ овечьей шкурѣ?-- Развѣ я съ нимъ не знакомъ? Эта лисица разговаривающая съ вороной?-- Развѣ я прежде не слыхивалъ этого? Да, именно, все это есть въ Лафонтеновыхъ басняхъ: возьмемъ Лексиконъ, Басни и Всемірную біографію, откроемъ статью Лафонтенъ, и уличимъ обманщика".
   "И потомъ" можетъ сказать Соломонъ, продолжая дѣлать замѣчанія, "что за презрѣніе у этого автора, когда онъ говоритъ о человѣческой природѣ! Едва-ли найдется хоть одинъ изъ представляемыхъ имъ характеровъ, который бы не олицетворялъ подлости.
   Лисица -- льстецъ; лягушка -- эмблема безсилія и зависти; волкъ въ овечьей шкурѣ -- кровожадный лицемѣръ въ одеждѣ невинности; оселъ въ львиной кожѣ -- хвастунъ, который пытаетъ -- не испугаетъ-ли кого, если приметъ на себя видъ царя лѣсовъ (Чего добраго! авторъ, за тѣ муки, которыя онъ испытываетъ при заслуженномъ наказаніи, не намекаетъ ли на критиковъ, выводя этотъ характеръ? Подобныя сравненія возбуждаютъ въ насъ смѣхъ). Волъ -- пошлый дюжинный человѣкъ; единственное невинное существо въ (похищенномъ) апологѣ автора -- это глупенькій ягненокъ, не умѣющій узнавать своей матери"! И потомъ критикъ, какъ бы увлеченеый чувствомъ добродѣтели, можетъ написать очень хорошее разсужденіе о прелести материнской любви.
   Почему-жь и нѣтъ! Если авторы смѣются, критики обязаны смѣяться надъ ними за ихъ насмѣшки. Они должны показать, что стоятъ выше авторовъ, иначе, кто же повѣритъ ихъ суду? Критикъ существуетъ за тѣмъ, чтобъ подмѣчать ошибки. Къ тому же онъ иногда бываетъ правъ: дѣйствительно и исторіи, которыя онъ читаетъ, и характеры, изображенные въ нихъ,-- все это довольно старо. Какія исторіи новы? Всѣ типы всѣхъ возможныхъ характеровъ вы найдете во всѣхъ басняхъ: трусы и хвастуны; простаки и плуты; лопоухіе ослы, напускающіе на себя львиную важность; Тартюфы, драпирующіеся въ одежду добродѣтели; влюбленные съ ихъ горестями, ослѣпленіемъ, безуміемъ и постоянствомъ.
   Не съ самой ли первой страницы человѣческой жизни начинается столкновеніе любви съ обманомъ? Такимъ образомъ басни опередили Эзопа нѣсколькими вѣками: и ослы подъ львиными гривами ревѣли по-еврейски, и хитрыя лисицы льстили по-этрусски, и волки въ овечьей шкурѣ навѣрное скрежетали зубами по-санскритски.
   Солнце свѣтитъ сегодня точно также, какъ оно свѣтило въ первый разъ; и птицы на верхушкѣ дерева, пока я пишу, поютъ одну и туже пѣсню съ тѣхъ поръ, какъ онѣ -- зяблики.
   Мало того: одинъ изъ пріятелей автора, вымоливъ у своихъ добрыхъ друзей согласіе выслушивать его разсказы однажды въ мѣсяцъ, увѣрялъ, что (безперыя) птицы Новаго свѣта совершенно похожи на своихъ европейскихъ собратій. Ничего не можетъ быть новаго подъ солнцемъ и въ самомъ солнцѣ; но каждое утро оно озаряетъ насъ свѣжими лучами, и мы пробуждаемся вмѣстѣ съ нимъ для новаго труда, новыхъ надеждъ, предпріятій, смѣху, борьбы, любви, страданій, до тѣхъ поръ, пока не придетъ успокоительная ночь. А за тѣмъ придетъ и завтра, раскроются и глаза, которымъ суждено увидѣть это завтра; и такъ da capo.
   И такъ, съ вашего позволенія, это будетъ исторія, въ которой вороны появятся въ павлиныхъ перьяхъ и возбудятъ заслуженныя насмѣшки павлиновъ; въ которой, хотя и будетъ отдана справедливость самимъ павлинамъ, блеску ихъ перьевъ, ослѣпительному великолѣпію ихъ шеи, пышности ихъ хвостовъ, но -- тѣмъ не менѣе -- поставится также на видъ и нелѣпость болѣзненной ихъ походки, и нестройность назойливаго ихъ крика; исторія, въ которой влюбленные львы позволятъ хитрымъ дѣвамъ обрѣзать имъ когти; въ которой по временамъ восторжествуютъ и плуты, но вмѣстѣ съ тѣмъ и честный народъ -- позвольте намъ надѣяться -- получитъ заслуженную награду; въ которой будутъ и крепъ чернымъ и газъ бѣлымъ; въ которой вѣнки изъ померанцовыхъ цвѣтовъ окропятся слезами, а погребальныя кареты огласятся веселыми шутками; въ которой скудныя трапезы изъ овощей будутъ и не будутъ сопровождаться довольствомъ, а пышные обѣды изъ откормленныхъ быковъ вызовутъ во время пира вниманіе и вражду... но также и благосклонность, и дружбу. Изъ этого еще не слѣдуетъ, что всѣ люди честны только потому, что они бѣдны: нѣтъ, я зналъ такихъ, которые были дружелюбны и великодушны, не смотря на то, что у нихъ была куча денегъ. Есть и богатые владѣльцы, которые не притѣсняютъ своихъ фермеровъ; есть дѣйствительно почтенные люди, которыхъ нельзя упрекнуть въ лицемѣріи; есть либералы даже между вигами, -- да и сами радикалы не всѣ-ли аристократы въ душѣ. Однако слыхалъ ли кто, чтобы нравоученіе предшествовало баснѣ? Одни дѣти могутъ выслушивать его, да и то, если понравится басня. Мы, съ своей стороны, позаботимся, чтобы наши читатели не пропустили ни того, ни другаго. И такъ, познакомимъ ихъ скорѣй съ нашими волками и ягнятами, съ нашими лисицами и львами, съ нашими ревущими ослами, съ нашими милующимися голубками, съ нашими чадолюбивыми насѣдками и каркающими пѣвицами.
   Было время, когда солнце сіяло ярче, чѣмъ оно сіяетъ теперь, во второй половинѣ девятнадцатаго вѣка; когда жизнь кипѣла сильнѣе; когда вина въ харчевняхъ казались восхитительными, а харчевенные обѣды казались торжествомъ поварскаго искуства; когда романы служили источникомъ безмѣрнаго наслажденія и день, въ который ежемѣсячно появлялись новые журналы, былъ встрѣчаемъ, какъ праздникъ; когда познакомиться съ Томсономъ, написавшимъ журнальную статью, казалось исключительной честью, а увидать Брауна, автора вновь отпечатаннаго романа, увидать его прогуливающимся въ паркѣ съ зонтикомъ и съ мистриссъ Браунъ -- было такимъ замѣчательнымъ происшествіемъ, о которомъ помнили до конца жизни; когда обитательницы міра сего были въ тысячу разъ лучше нынѣшнихъ женщинъ,-- а гуріи театровъ были до того очаровательны, что одинъ видъ ихъ приводилъ сердце въ трепетъ, между-тѣмъ, какъ желаніе полюбоваться ими вторично влекло за собою получасовую предварительную борьбу у дверей партера; когда портные являлись къ вамъ на-домъ блеснуть образчиками модныхъ жилетовъ; когда казалось необходимымъ пріобрѣсти большую шкатулку съ тоалетнымъ серебрянымъ приборомъ, иногда въ чаяніи не пробившейся еще бороды (точно такъ молодыя супруги готовятъ кружевные чепчики и шьютъ дорогое приданое для будущаго первенца); когда нанять за 10 шиллинговъ лошадь и проѣхать верхомъ по парку считалось образцомъ фешенебельнаго развлеченія, а промчаться въ извощичьемь кабріолетѣ по улицѣ Регента и закидать грязью бывшаго вашего наставника въ коллегіи -- признавалось торжествомъ сатиры; когда высшая степень удовольствія заключалось въ томъ, чтобы встрѣтиться въ Бофордѣ съ Джонсомъ изъ "Тринити", отобѣдать въ "Пьяцца" съ нимъ, или съ Кингомъ изъ "Корпуса" (квартировавшимъ у Колоннады) или съ О'Дэртиномъ изъ "Тринити-Голль" (жившимъ съ семьею на Блумсберскомъ скверѣ) -- потомъ сходить въ театръ и послушать Браама въ "Фра-дьяволо" и кончить разгульный вечеръ ужиномъ и пѣснями въ "Вертепѣ Гармоніи". Тогда-то, въ дни моей юности, я столкнулся съ однимъ или двумя изъ тѣхъ лицъ, которые выступятъ на сцену въ этой исторіи и которыхъ, съ позволенія читателей, я буду сопровождать нѣкоторое время, пока, ознакомившись съ публикой, они не проложатъ сами себѣ дороги. Когда я припоминаю эти лица, для меня снова разцвѣтаютъ розы "и соловьи поютъ надъ тихимъ Бендемиромъ".
   Посидѣвъ, по требованію моды тѣхъ счастливыхъ дней, въ театральномъ партерѣ, съ восторгомъ усладивъ свой слухъ одною изъ самыхъ веселыхъ и блестящихъ оперъ, насмѣявшись до слезъ надъ фарсомъ, мы, то есть, я и нѣсколько молодыхъ моихъ сверстниковъ, къ полуночи естественно начинали чувствовать голодъ, а мысль о поджаренныхъ тартинкахъ съ сыромъ и о веселой пѣснѣ доброй старины увлекала насъ въ Вертепъ Гармоніи. Вертепъ содержалъ тогда знаменитый Оскинсъ и мы съ гордостью помѣщали себя въ число его друзей.
   Мы были почтены такой короткостью мистера Оскинса, что онъ бывало никогда не преминетъ кивнуть намъ съ особенной благосклонностью; а слуга Джонъ постоянно очищалъ намъ мѣстечко возлѣ президента веселаго собранія. Мы были знакомы съ тремя удивительными пѣвцами, и они частенько продовольствовались грогомъ на нашъ счетъ. Одинъ изъ насъ сдѣлалъ у Оскинса званый обѣдъ, и какъ весело мы провели тамъ время! Гдѣ ты, о Оскинсъ, птица ночи! Гдѣ-то теперь раздаются твои пѣсни и гремятъ твои хоры, на берегахъ ли Ахерона или на берегахъ угрюмаго Аверна?
   Пиво, "Галка и Ворона", поджареный хлѣбъ съ сыромъ, "Рыцарь краснаго креста", горячій грогъ (чѣмъ цвѣтнѣй, тѣмъ лучше!) Цвѣтокъ на ржи (какъ будто одинъ цвѣтокъ на-ржи)! словомъ, -- пѣсни и стаканы весело смѣнялись. Могу засвидѣтельствовать, что гости то и дѣло требовали повторенія и этихъ пѣсенъ, и полныхъ стакановъ. Случилось такъ, что въ одинъ вечеръ посѣтителей въ тавернѣ было мало, и всѣ мы были какъ-то общительнѣй и дружелюбнѣй, потому-что общество было избранное. Выборъ пѣсенъ отличался сентиментальностью: сентиментальный родъ былъ въ большой модѣ въ то время, о которомъ я говорю.
   Вдругъ входитъ въ таверну какой-то господинъ, съ исхудалымъ, смуглымъ лицомъ и съ длинными черными усами, одѣтый въ широкое платье, по видимому никогда не посѣщавшій "Вертепа", или, по-крайней-мѣрѣ, давно отъ него отставшій. Онъ указалъ на кое-какія перемѣны въ "Вертепѣ" вошедшему съ нимъ юношѣ и, потребовавъ хересу и воды, сталъ прислушиваться къ музыкѣ и крутить усы съ большимъ одушевленіемъ.
   Только-что юноша увидалъ меня, сейчасъ же выскочилъ изъ-за стола, однимъ прыжкомъ очутился на другомъ концѣ комнаты и, подбѣжавъ ко мнѣ съ отверзтыми объятіями, проговорилъ краснѣя: "вы не узнали меня"?
   Это былъ маленькій Ньюкомъ, мой школьный товарищъ, котораго я не видалъ лѣтъ шесть. Теперь онъ сдѣлался высокимъ, красивымъ молодымъ человѣкомъ, съ тѣми же ясными голубыми глазами, какіе были у него, какъ я припоминаю, когда онъ былъ еще совсѣмъ ребенкомъ.
   "Какой пострѣлъ принесъ васъ сюда"? сказалъ я. Онъ засмѣялся съ плутовскимъ видомъ. "Отецъ -- это мой отецъ -- привелъ меня. Онъ только что возвратился изъ Индіи. Онъ говорить, что сюда имѣли обыкновеніе ходить всѣ знаменитые остряки,-- господинъ Шериданъ, капитанъ Моррисъ, полковникъ Хэнгеръ, профессоръ Пирсонъ. Я сказалъ ему ваше имя и то, что вы была очень ко мнѣ добры, въ то время, какъ я поступилъ въ Смидфильдъ. Я оставилъ школу; у меня теперь будетъ приватный наставникъ. Какая у меня славная лошадка! Забавы лучше ученья".
   Тутъ усатый господинъ, отецъ Ньюкома, дѣлая знакъ слугѣ нести за нимъ хересъ и воду, сдѣлалъ по комнатѣ нѣсколько шаговъ, продолжая крутить усы, и подошелъ къ столу, за которымъ мы сидѣли. Онъ приподнялъ шляпу и поклонился такъ величественно и учтиво, что даже самъ Оскинсъ принужденъ былъ кланяться; пѣвцы проворчали что-то между собой (въ то время какъ они переглядывались, прихлебывая изъ стакановъ), а этотъ злостный шалунъ маленькій Нэдэбъ, импровизаторъ (который только-что вошелъ), принялся подсмѣиваться изъ подъ-тишка надъ усачомъ, крутя воображаемые усы, подобно незнакомцу, и махая носовымъ платкомъ самымъ уморительнымъ образомъ. Оскинсъ старался удержать это шутовство, бросая на маленькаго Нэдэба грозные взгляды, и въ то-же время, предложивъ обществу отдать необходимыя приказанія находившемуся тутъ слугѣ, попросилъ мистера Бэлью спѣть что-нибудь.
   Отецъ Ньюкома подошелъ ко мнѣ и протянулъ руку. Признаюсь, я покраснѣлъ, потому-что находилъ въ немъ сходство съ несравненнымъ Гарлеемъ въ "Критикѣ", и уже далъ ему прозвище дона Фероло-Усача.
   Онъ говорилъ самымъ мягкимъ и пріятнымъ голосомъ и съ такимъ безъискусственнымъ радушіемъ, что я былъ пристыженъ и укротилъ свой смѣхъ, мѣсто котораго заступило чувство болѣе дружелюбное и почтительное. Видите-ли, въ молодости очень цѣнится доброе обхожденіе. Разумѣется, человѣкъ свѣтскій можетъ, по усмотрѣнію, быть или не быть благодарнымъ за это радушіе.
   -- Я слышалъ, сэръ, сказалъ онъ мнѣ, какъ вы были добры къ моему мальчику. А кто добръ къ нему, значить -- добръ и ко мнѣ. Вы позволите мнѣ подсѣсть къ вамъ? Могу я просить васъ попробовать мои сигары? Мы сдѣлались друзьями въ одну минуту -- молодой Ньюкомъ, жался ко мнѣ съ одного боку, съ другаго помѣстился его отецъ, которому я, послѣ двухъ трехъ словъ, представилъ своихъ трехъ друзей по коллегіи.
   -- Вы сюда пришли, господа, для того, чтобъ видѣть умныхъ людей", сказалъ полковникъ. "Скажите, есть ли здѣсь кто-нибудь изъ знаменитостей? Я двадцать пять лѣтъ не былъ на родинѣ, и чувствую потребность видѣть все достопримѣчательное.
   Кингъ изъ Корпуса (неисправимый шалунъ) готовъ былъ, отвѣсивъ страшно-низкій поклонъ, указать на полдюжину посѣтителей; на гг., Г. Р. Л. и пр. какъ на самыхъ знаменитыхъ остряковъ настоящаго времени, но я толкнулъ Кинга подъ столомъ въ колѣно и заставилъ его прикусить языкъ.
   "Maxima debetur pueris" проговорилъ Джонсъ (юноша съ нѣжными чувствами, поступившій въ послѣдствіи въ духовное званіе) и, написавъ на карточкѣ Оскинсу, вразумилъ его, что въ комнатѣ находится молодой человѣкъ и джентельменъ, оба совершенные новички и что поэтому слѣдуетъ осмотрительно выбирать пѣсни.
   Такъ ихъ и выбрали. Цѣлый женскій пансіонъ могъ войдти къ намъ въ комнату и ничто, происходившее въ ней, не смутило бы его, за исключеніемъ развѣ запаха отъ сигаръ и отъ грога. И почему бы всегда не соблюдать такого благочинія? Если теперь существуютъ какіе-нибудь "вертепы гармоніи", я могу поручиться господамъ содержателямъ, что ихъ выгоды будутъ гораздо значительнѣе при стараніи удержать пѣвцовъ въ извѣстныхъ границахъ. Самые отъявленные негодяи любятъ хорошія пѣсни и умиляются ими точно также, какъ и честные люди. Стоило заплатить гинею, чтобы взглянуть на простодушнаго полковника и понять -- какое наслажденіе приноситъ ему музыка. Восхищаясь круговыми пѣснями, онъ окончательно забылъ о замѣчательныхъ острякахъ, съ которыми думалъ познакомиться.
   -- Я говорю, Клэйвъ: это очаровательно! Гораздо лучше, чѣмъ концертъ тетушки со всѣми ея итальянскими крикунами, не правда ли? Хозяинъ, могу ли я предложить вопросъ этимъ джентльменамъ -- не угодно ли имъ принять отъ меня какое-нибудь угощеніе? Какъ ихъ зовутъ? (одному изъ сосѣдей): едвали мнѣ когда-либо удавалось дослушать до конца пѣніе и не выйдти вонъ; правда это случилось разъ при одной ораторіи, и тогда я заснулъ: но это, клянусь Георгомъ, также хорошо, какъ пѣніе самого Инкледона". Онъ еще усерднѣе занялся своимъ хересомъ съ водой -- ("Мнѣ очень жаль, джентельмены, что вы пьете грогъ, сказалъ онъ. "У насъ въ Индіи онъ напускаетъ бѣсовскій туманъ въ глаза молодыхъ людей"). Онъ подпѣвалъ во всѣхъ хорахъ самымъ пріятнымъ голосомъ. Онъ такъ смѣялся надъ Дербійскимъ Барономъ, что весело было его слушать, а когда Оскинсъ пропѣлъ (чрезвычайно удачно) Стараго Англійскаго джентльмена и изобразилъ въ музыкальномъ размѣрѣ смерть этого престарѣлаго аристократа, слезы брызнули изъ глазъ честнаго воина, и онъ протянулъ руку Оскинсу, проговоривъ: "Благодарю васъ, сэръ, за эту пѣсню; она дѣлаетъ честь человѣку", при чемъ Оскинсъ началъ также плакать.
   Тогда молодой Нэдэбъ, сдѣлавшійся осторожнымъ, приступилъ къ одному изъ тѣхъ удивительныхъ подвиговъ импровизаціи, которыми всегда плѣнялъ собраніе. Онъ никого изъ насъ не оставилъ въ покоѣ и прибралъ очень удачные стихи на всѣхъ главныхъ лицъ, бывшихъ въ комнатѣ. Онъ воспѣлъ Китовы булавки (которыми тотъ любилъ пощеголять), Мартина красивый жилетъ, и пр. Полковникъ приходилъ въ восторгъ отъ каждаго сказанія и съ умиленіемъ припѣвалъ вмѣстѣ съ хоромъ -- ритордероль-ритордероль ритордероль-дерэй (bis). А когда, подойдя къ самому полковнику, Нэдэбъ излилъ свои чувства въ стихахъ, которые можно передать такъ:
   "Я вижу воинственнаго джентльмена -- и пока разсматриваю его черты, -- думаю -- вы всѣ согласитесь со мной, что онъ изъ Индостана. Возлѣ него, смѣясь отъ всей души, сидитъ юноша съ кудрявой головой -- я думаю вы всѣ согласитесь со мной, что лучше бы ему быть теперь въ постелѣ. Ритордероль", и т. д.
   Полковникъ разразился страшнымъ хохотомъ при этой шуткѣ и, ударивъ своего сына, молодаго Клэйва по плечу, сказалъ: "Слышите, что онъ говоритъ про васъ, сэръ? А, Клэйвъ? говоритъ, что тебѣ бы лучше теперь быть въ постелѣ, дружокъ -- хо, хо!-- Нѣтъ, нѣтъ. Мы сами съ ними сыграемъ шутку; но наша будетъ стоить двухъ такихъ. Мы не уйдемъ домой до утра, пока совсѣмъ не разсвѣтетъ. Зачѣмъ намъ уходить? Почему бы моему сынку не позволить себѣ невинныхъ удовольствій. Мнѣ ничего не позволяли, когда я былъ молодъ, и эта строгость чуть-чуть не сгубила меня. Мнѣ надо пойдти поговорить съ этимъ молодымъ человѣкомъ -- меня отроду никто такъ не удивлялъ. Какъ его имя? мистеръ Нэдэбъ?-- Мистеръ Нэдэбъ, сэръ, вы доставили мнѣ истинное наслажденіе. Могу ли я осмѣлиться просить васъ отобѣдать со мной завтра въ шесть часовъ? Полковникъ Ньюкомъ, съ вашего позволенія, въ гостиницѣ Нэрота, въ Клиффордской улицѣ. Я горжусь знакомствомъ съ геніальными людьми, а вы одинъ изъ нихъ -- или я не Ньюкомъ!"
   -- Сэръ, вы дѣлаете мнѣ много чести" говоритъ мистеръ Нэдэбъ, обдергивая воротнички, "можетъ быть, придетъ время, когда свѣтъ отдастъ мнѣ справедливость.... могу я разсчитывать на ваше благородное имя при подпискѣ на книжку моихъ стихотвореній?"
   "Разумѣется, мой любезный сэръ! сказалъ восторженный полковникъ: я ихъ всѣ пошлю въ Индію. Отложите для меня шесть экземпляровъ и принесите ихъ, сдѣлайте одолженіе, завтра, съ собой, когда придете обѣдать".
   Въ это время мистеръ Оскинсъ спросилъ: не желаетъ ли кто изъ джентельменовъ спѣть? Каково же было наше удивленье, когда простодушный полковникъ предложилъ къ нашимъ услугамъ самого себя, на что всѣ присутствующіе отвѣтили неистовыми рукоплесканіями, а бѣдный Клэйвъ Ньюкомъ, какъ я замѣтилъ, потупился и покраснѣлъ, какъ піонъ. Я вполнѣ сочувствовалъ молодому человѣку, и подумалъ, что бы я долженъ былъ перечувствовать, еслибъ мой родной дядя, маіоръ Пенденисъ, вдругъ предложилъ пустить въ ходъ свои лирическія дарованія?
   Выборъ полковника палъ на пѣсню "Старая лѣстница" (это такая нѣжная и трогательная баллада, что безъ сомнѣнія всякой англійскій поэтъ могъ бы справедливо гордиться такимъ произведеніемъ), и онъ спѣлъ эту милую, плѣнительную, старую пѣсню, чрезвычайно пріятнымъ голосомъ, съ прелюдіями и фіоритурами по старой Инкледоновой методѣ, которая теперь со всѣмъ вышла изъ употребленія. Пѣвецъ излилъ всю душу и сердце въ этой простой балладѣ, и передалъ благородное оправданіе Молли такъ патетично, что даже знатоки прошептали одобреніе и искреннюю похвалу, а тѣ повѣсы, которые совсѣмъ было собрались насмѣхаться при началѣ исполненія, звенѣли стаканами и стучали палками съ почтительнымъ восторгомъ. Когда пѣсня кончилась, Клэйвъ поднялъ голову; послѣ впечатлѣнія, произведеннаго первымъ куплетомъ, онъ окинулъ всѣхъ глазами съ удивленіемъ и радостью, а мы, разумѣется, поддержали нашего друга, и были въ полномъ восторгѣ, видя, что онъ вышелъ изъ затрудненія съ такимъ торжествомъ. Полковникъ кланялся и очень мило и добродушно улыбался на наши похвалы. Онъ напоминалъ доктора Примроза, проповѣдывавшаго въ темницѣ. Было что-то трогательное въ простосердечіи и радушіи этого смиреннаго и простаго джентльмена.
   Великій Оскинсъ, стоя на возвышеніи посреди стройнаго хора, былъ очень радъ выразить также одобреніе и предложилъ тостъ за здоровье гостя съ свойственной ему важностью.
   -- Я вамъ очень благодаренъ, сэръ, сказалъ мистеръ Оскинсъ; вся зала должна быть вамъ очень благодарна: пью за ваше здоровье и за ваши пѣсни, сэръ! и онъ учтиво кивнулъ полковнику головой, надъ своимъ стаканомъ, изъ котораго немного отпилъ въ честь посѣтителя.
   -- Я не слыхалъ, чтобы эту пѣсню, сказалъ онъ благосклонно, кто-нибудь выполнилъ лучше васъ, съ-тѣхъ-поръ, какъ со пѣлъ мистеръ Инкледонъ. Онъ былъ великій пѣвецъ, сэръ, и я могу сказать вмѣстѣ съ нашимъ безсмертнымъ Шекспиромъ: "съ какой стороны ни возьми его, подобнаго ему мы уже не увидимъ."
   Полковникъ покраснѣлъ въ свою очередь и, повернувшись къ сыну, сказалъ съ лукавой улыбкой: я выучилъ ее у Инкледона. Я бывало украдкой отлучался изъ Капуцинской Школы, чтобъ его послушать -- пошли мнѣ Богъ здоровья, этому ужь сорокъ лѣтъ -- за отлучку я обыкновенно бывалъ сѣченъ, но и розги пошли мнѣ въ прокъ. Господи! Господи! какъ время идетъ! Онъ выпилъ свой хересъ съ водой и опрокинулся на спинку стула; видно было, что онъ задумался о своей молодости -- объ этомъ золотомъ времени -- счастливомъ, свѣтломъ, незабвенномъ. Мнѣ самому было тогда около двадцати двухъ лѣтъ, а я чувствовалъ себя такимъ же старымъ, пожалуй даже старше полковника.
   Пока онъ пѣлъ свою балладу, въ комнату вошелъ или лучше сказать вшатнулся джентльменъ, въ форменномъ фракѣ и парусинныхъ шароварахъ сомнительнаго цвѣта, съ именемъ и личностью котораго, можетъ быть, нѣкоторые изъ моихъ читателей уже знакомы. Въ сущности это былъ мой пріятель капитанъ Костигенъ, въ такомъ видѣ, въ которомъ онъ обыкновенно являлся въ этомъ часу ночи.
   Цѣпляясь за столы, капитанъ не сдѣлавъ однако вреда ни себѣ, ни кружкамъ и стаканамъ, встрѣчавшимся ему по пути, добрелъ до стола, за которымъ мы содѣли и помѣстился рядомъ съ авторомъ этой исторіи, старымъ его знакомымъ. Онъ сталъ-было не дурно и потихоньку вторить припѣву пѣсни, но подъ конецъ въ самомъ патетическомъ мѣстѣ не могъ удержаться отъ икоты и разразился потокомъ слезъ. "Bedad! это чудесная пѣсня", сказалъ онъ, "я слыхалъ ее много разъ отъ бѣднаго Гарри Инкледона."
   -- Это великій характеръ, шепнулъ несчастный Кингъ изъ Корпуса своему сосѣду полковнику; онъ былъ въ арміи капитаномъ. Капитанъ Костигэнъ, хотите что-нибудь выпить?
   -- Bedad! хочу! сказалъ капитанъ, да еще спою вамъ пѣсню.
   И взявъ у проходившаго мимо слуги стаканъ грогу, несчастный старикъ отвратительно осклабился и, подмигнувъ, какъ онъ это всегда дѣлалъ приступая къ такъ-называемой имъ первой пѣсенкѣ, началъ пѣть.
   Презрѣнный негодяй, врядъ ли сознавая, что дѣлаетъ и говоритъ, выбралъ одну изъ самыхъ оскорбительныхъ піэсъ своего репертоара, испустилъ вмѣсто увертюры пьяный ревъ и запѣлъ. При концѣ втораго стиха полковникъ вскочилъ, надвинулъ шляпу и схватилъ палку, съ такимъ свирѣпымъ видомъ, какъ будто шелъ на битву съ Пиндари. "Замолчи!" проревѣлъ онъ.
   -- Слушайте, слушайте! закричало нѣсколько повѣсъ, сидѣвшихъ за дальнимъ столомъ. "Дальше, Костигэнъ!" подхватили другіе.
   "Дальше!" крикнулъ полковникъ своимъ громовымъ голосомъ, задрожавъ отъ гнѣва. "Скажетъ ли какой-нибудь джентльменъ: дальше?-- попроситъ ли продолжать подобное сквернословіе хоть одинъ человѣкъ, у котораго есть жена, сестры или дѣти? Смѣете ли вы, сэръ, называть себя джентльменомъ, увѣрять, что вы были въ королевской службѣ, сидѣть между христіанами и честными людьми и оскорблять слухъ молодыхъ мальчиковъ такимъ вздоромъ?"
   -- А зачѣмъ ты водишь сюда молодыхъ мальчиковъ, старый мальчишка? послышался голосъ недовольныхъ.
   -- Зачѣмъ? Затѣмъ, что я думалъ найдтись въ обществѣ джентльменовъ, крикнулъ полковникъ. Затѣмъ, что я бы никогда не повѣрилъ, что Англичане могутъ въ своихъ собраніяхъ допустить человѣка, да еще старика, до такого крайняго униженія. Стыдитесь, старый негодяй! Ступай спать домой, сѣдой грѣшникъ! А я, я не жалѣю, что мой сынъ увидалъ разъ въ жизни, до какого срама, уничиженія и безчестья, вино и пьянство могутъ довести человѣка. Ненужно сдачи, сэръ!-- Будь проклята эта сдача! сказалъ полковникъ, глядя на испуганнаго слугу. Оставь ее у себя, пока не увидишь меня здѣсь опять, чего никогда не случится -- клянусь Георгомъ, никогда! И стукнувши палкой, и погрозясь на все общество оробѣвшихъ гулякъ, оскорбленный джентльменъ вышелъ изъ комнаты; сынъ его послѣдовалъ за и имъ.
   Клайву было стыдно, судя по выраженію его лица; но къ сожалѣнію лица остальныхъ собесѣдниковъ показались мнѣ еще глупѣй.
   "Aussi, que diable venait-il faire dans cette galère?" сказалъ Кингъ изъ "Корпуса" Джону изъ "Тринити"; при чемъ Джонъ пожалъ плечами, въ которыхъ чувствовалъ, можетъ быть, боль, потому-что поднятая палка полковника въ нѣкоторомъ родѣ отозвалась на спинѣ каждаго изъ присутствовавшихъ.
   

II.
Разгулъ полковника Ньюкома.

   Такъ-какъ юный джентльменъ, только-что отправившійся почивать, будетъ героемъ слѣдующихъ страницъ, мы признали за благо начать нашъ отчета, о немъ исторіей его семейства, къ счастію не очень длинной.
   Когда косы росли еще на затылкахъ британскихъ дворянъ, а жены этихъ дворянъ носили еще на головѣ подушки, надъ которыми заплетали собственные волосы, тщательно прикрывая ихъ пудрою и поммадой; когда министры ѣздили еще въ парламентъ въ звѣздахъ и орденахъ, а витіи оппозиціонной партіи нападали каждую ночь на благороднаго лорда, украшеннаго синею лентою; когда м--ръ Вашингтонъ стоялъ на челѣ возмутившихся Американцевъ съ такимъ мужествомъ, которое -- надобно сознаться -- было достойно лучшаго дѣла,-- тогда-то прибылъ въ Лондонъ, изъ какого-то сѣвернаго графства, Томасъ Ньюкомъ, затѣмъ мистеръ Томасъ Ньюкомъ, эсквайръ и лондонскій шерифъ, а затѣмъ и мистеръ альдерманъ Ньюкомъ, родоначальникъ той Фамиліи, которой имя послужило заглавіемъ для этой исторіи. Не прежде, какъ въ царствованіе Георга III, мистеръ Ньюкомъ появился первый разъ въ Чипсайдѣ, въѣхавъ въ Лондонъ на телѣгѣ, которая высадила его со всѣмъ его. состояніемъ, заключавшимся въ нѣсколькихъ узелкахъ съ платьемъ, въ улицѣ Епископскихъ воротъ. Несмотря на это, если-бы можно было доказать, что Норманны носили косы при Вильгельмѣ Завоевателѣ, а мистеръ Вашингтонъ сражался съ Англичанами при королѣ Ричардѣ въ Палестинѣ, я увѣренъ, что нѣкоторые изъ нынѣшнихъ Ньюкомовъ внесли-бы за это доказательство значительную сумму въ бюро герольдіи, такъ-какъ они живутъ въ самой средѣ туземной знати и ведутъ знакомство только съ высшей аристократіей -- съ избранными моднаго и дипломатическаго свѣта, о чемъ вы можете прочесть ежедневно въ газетахъ.
   Дѣло въ томъ, что, хотя эти Ньюкомы и получили изъ коллегіи родословную, напечатанную въ "Великобританской аристократіи" Бюджа, хотя эта родословная и доказываетъ, что Ньюкомъ Кромвеллевскаго войска и Ньюкомъ, повѣшенный королевою Маріею въ числѣ послѣднихъ шести представителей протестантизма, были предками дома Ньюкомовъ, -- хотя и доказываетъ она, что одинъ изъ членовъ этого дома отличился на Босфортскомъ полѣ, а родоначальникъ, убитый при Гастингсѣ, возлѣ самого короля Гарольда, былъ хирургомъ и брадобреемъ короля Эдуарда Исповѣдника; го -- между нами будь сказано -- я думаю, что сэръ Брэнанъ Ньюкомъ изъ Ньюкома не вѣритъ ни одному слову изъ этой исторіи, т. е. нисколько не больше другихъ,-- несмотря на то, что многимъ его дѣтямъ даны имена прямо изъ саксонскаго календаря.
   Точно-ли Томасъ Ньюкомъ былъ найденышемъ, питомцемъ изъ воспитательнаго пріюта той деревни, которая обратилась теперь въ большой промышленый городъ и носитъ имя Ньюкома? По-крайней-мѣрѣ, такой слухъ разнесся на послѣднихъ выборахъ, когда сэръ Брэнанъ, въ консервативныхъ видахъ, вступилъ въ состязаніе съ кандидатами на представителя города и когда мистеръ Япъ, отчаянный либералъ и также кандидатъ, развѣсилъ по городскимъ улицамъ изображеніе стараго воспитательнаго пріюта, какъ мѣсторожденія Ньюкомовъ, иронически приглашая горожанъ подавать голоса за Ньюкома и общественную благотворительность, за Ньюкома и приходскіе интересы, и проч. Впрочемъ кто-же станетъ обращать вниманіе на это мѣстное злословіе? Тѣмъ, которые осчастливлены приглашеніемъ на вечера лэди Анны Ньюкомъ, очень мало нужды до того -- доведутъ-ли ея прекрасныя дочери свою родословную не далѣе ихъ дѣда альдермана, или, черезъ посредство миѳическаго предка, брадобрея и хирурга, доберутся до подбородка Эдуарда Исповѣдника?
   Томасъ Ньюкомъ, бывшій въ своей деревнѣ ткачемъ, привезъ съ собою въ Лондонъ одинъ изъ самыхъ лучшихъ характеровъ: онъ былъ честенъ, бережливъ, скроменъ и простодушенъ. Въ Лондонѣ онъ поступилъ въ торговый домъ, подъ фирмою "Братьевъ Гобсоновъ", суконныхъ фабрикантовъ. Въ послѣдствіи фирма измѣнилась въ "Гобсонъ и Ньюкомъ". Этотъ фактъ достаточенъ для опредѣленія всей исторіи Томаса Ньюкома. Подобно Виттингтону и многимъ другимъ лондонскимъ прикащикамъ, онъ началъ свое поприще бѣднымъ человѣкомъ, а кончилъ женитьбою на хозяйской дочери и полученіемъ титуловъ шерифа и альдермана лондонскаго Сити.
   Однако онъ женился уже "en secondes noces" на богатой и достопочтенной (послѣднее слово въ то время всегда придавали ревностнымъ исполнителямъ христіанскихъ обязанностей) Софіи-Алетэѣ Гобсонъ -- женщинѣ значительно старшей мистера Ньюкома, но пережившей его многими годами. Ея замокъ въ Клэпгэмѣ служилъ долгое время пріютомъ для избранниковъ изъ среды ревнителей благочестія. Самые краснорѣчивые проповѣдники, самые даровитые миссіонеры, самые занимательные новообращенцы съ отдаленныхъ острововъ всегда находилось за ея столомъ, отягченнымъ произведеніями роскошныхъ ея садовъ. И дѣйствительно, по замѣчанію многихъ весьма уважаемыхъ джентльменовъ, само небо благословило эти сады изобиліемъ плодовъ земныхъ: въ цѣлой Англіи не было лучше винограда, персиковъ и ананасовъ. Ее крестилъ самъ мистеръ Витфильдъ, и какъ ея друзья, такъ и вообще по всему Сити, говорили, что два имени, данныя миссъ Гобсонъ ври крещеніи, Софія и Алетэя, взяты съ двухъ греческихъ словъ и въ переводѣ значатъ: мудрость и истина. Теперь уже нѣтъ ни г-жи Ньюкомъ, ни ея виллы, ни ея садовъ; но терраса Софіи, верхняя и нижняя дороги Алетэи, постройки Гобсона, Сивэръ и т. п., свидѣтельствуютъ, каждый срочный день трехмѣсячнаго платежа, что земля, посвященная ей, приноситъ еще доселѣ обильные плоды потомкамъ этой достопочтенной женщины.
   Но мы забѣгаемъ впередъ. Пробывъ нѣсколько времени въ Лондонѣ, Томасъ Ньюкомъ оставилъ домъ Гобсона и нашелъ занятіе, хотя и въ меньшихъ размѣрахъ, собственно для себя. Какъ скоро его дѣла пошли на ладъ, онъ поступилъ, какъ подобаетъ честному человѣку, -- отправился на сѣверъ къ оставленной имъ тамъ хорошенькой дѣвушкѣ, на которой обѣщалъ жениться. Бракъ, повидимому неблагоразумный (у его жены не было ничего, кромѣ блѣднаго лица, которое стало старше и еще блѣднѣе во время долгаго ожиданія) принесъ большое счастіе Ньюкому. Всѣ его земляки торжествовали при мысли, что богатый лондонскій торговецъ вернулся на родину, чтобы исполнить обѣщаніе неимущей дѣвочкѣ, которую любилъ въ дни бѣдности; извѣстные суконные фабриканты, знавшіе его благоразуміе и честность, поручили ему множество дѣлъ, когда онъ возвращался въ Лондонъ. Сусанна Ньюкомъ непремѣнно дожила бы до богатства, если бы судьба не прекратила ея жизненнаго поприща: послѣ годоваго замужства, Сусанна умерла, родивъ сына.
   Ньюкомъ взялъ для ребенка кормилицу и нанялъ коттэджъ, какъ-разъ подлѣ Гобсоновскаго дома. По воскресеньямъ онъ гулялъ въ саду Гобсоновъ и его часто приглашали на рюмку вина.
   Съ тѣхъ поръ, какъ Ньюкомъ оставилъ ихъ службу, торговый домъ Гобсоновъ, благодаря дѣятельной помощи квакеровъ и ихъ религіознымъ связямъ, значительно увеличилъ кругъ своей дѣятельности банковыми оборотами. Ньюкомъ принялъ въ нихъ участіе и, постепенно усиливая свои дѣла, пользовался большимъ уваженіемъ прежнихъ хозяевъ, которые иногда звали его откушать чаю въ ихъ уединенномъ жилищѣ. Сказать правду, сначала онъ (какъ истый гражданинъ Сити), не очень любилъ эти приглашенія: большую часть дня онъ былъ утомленъ своими дѣлами, такъ-что вечеромъ просто засыпалъ подъ поученія, которыми постоянные посѣтители гобсоновскаго уединенія, даровитые проповѣдники, миссіонеры и т. д. занимали слушателей вплоть до ужина. До ужиновъ Ньюкомъ былъ также небольшой охотникъ; (иначе бесѣды у Гобсоновъ могли бы показаться ему гораздо завлекательнѣе, потому-что въ самомъ Египтѣ не бывало такихъ вкусныхъ яствъ, какъ въ Клэпгэмѣ). Желчный темпераментъ принуждалъ его быть воздержнымъ въ пищѣ; да кромѣ того дѣла обыкновенно призывали его въ городъ рано поутру, и ему всегда приходилось цѣлый часъ идти пѣшкомъ до первой почтовой кареты.
   Но когда его бѣдная Сусанна умерла, а миссъ Гобсонъ, сдѣлавшись по завѣщанію покойнаго отца участницей въ оборотахъ торговаго дома, осталась вмѣстѣ съ тѣмъ наслѣдницей набожнаго и бездѣтнаго своего дяди Захаріи Гобсона, мистеръ Ньюкомъ, прогуливаясь однажды съ своимъ мальчикомъ, встрѣтилъ ее на дорогѣ, въ то время какъ она возвращалась съ воскреснаго митинга. Ребенокъ былъ прехорошенькій (впрочемъ и самъ мистеръ Ньюкомъ былъ представительный мужчина, съ свѣжимъ цвѣтомъ лица; онъ до конца своихъ дней пудрился, а въ послѣднее время, когда его сдѣлали шерифомъ, носилъ сапоги съ отворотами и мѣдныя пуговицы, просто -- могъ служить образцомъ лондонскаго купца). Миссъ Гобсонъ пригласила его и маленькаго Томми подъ лиственныя сѣни своего эрмитажа; она не сдѣлала выговора ребенку даже и тогда, когда онъ сталъ играть на луговомъ сѣнѣ, безпрепятственно грѣвшемся на солнцѣ въ день общаго отдохновенія, и къ концу посѣщенія дала ему большой кусокъ пирожнаго, множество превосходнаго тепличнаго винограда и дѣтскую книжечку изъ односложныхъ словъ. Томми на другой день сдѣлался нездоровъ, но на слѣдующее воскресенье отецъ его былъ на митингѣ.
   Вскорѣ послѣ этого происшествія, Ньюкомъ какъ-будто пробудился. Началась болтовня, начались сплетни, пересуды и насмѣшки, все о Клэпгэмѣ; началась толки на биржѣ. Тамошніе остряки подсмѣивались изъ-подъ-тишка: "Поздравляемъ, Ньюкомъ! говорятъ, ты вступаешь въ компанію съ Гобсонами! Ньюкомъ! отнеси эту газету Гобсонамъ: они пойдутъ на это дѣло, я увѣренъ!" и т. п. Начались стоны и воздыханія почтенныхъ отцовъ Гедеона Баульса и Аѳанасія О'Грэди, безпрестанно ссорившихся и враждовавшихъ другъ съ другомъ, но питавшихъ одинаковое чувство любви къ миссъ Гобсонъ и одинаковое чувство ужаса и ненависти къ мірянину Ньюкому. Но -- знаете ли -- мы лучше пропустимъ всѣ эти ссоры, шутки и пересуды. Какъ честно женился Ньюкомъ на бѣдной женщинѣ, какъ честно одолѣлъ онъ бѣдность и составилъ себѣ независимое положеніе, точно также храбро пошелъ онъ къ своей цѣли и получилъ одинъ изъ первыхъ призовъ Сити, съ состояніемъ въ четверть милліона. Каждый изъ его старыхъ пріятелей, каждый истинно-честный въ душѣ человѣкъ, радовавшійся успѣху, доставляемому соображеніемъ, честностью и мужествомъ, порадовался счастію Ньюкома и сказалъ: "Ньюкомъ, голубчикъ! (а если они были давнишними и закадычными друзьями по Сити -- Ньюкомъ, плутяга!) поздравляю тебя!"
   Разумѣется, мистеръ Ньюкомъ могъ-бы засѣдать въ парламентѣ, разумѣется, къ концу своей жизни могъ-бы получить титулъ баронета, но онъ избѣгалъ почестей, и сенаторскихъ и судейскихъ. "Это не годится", говорилъ онъ разсудительно. "Это не понравится квакерской общинѣ". Его жена вовсе не заботилась о титулѣ лэди. Управлять домомъ "Братьевъ Гобсоновъ и Ньюкома"; вникать въ интересы поверженныхъ въ рабство негровъ; пробуждать въ блуждающихъ во мракѣ Готтентотахъ сознаніе истины, обращать къ вѣрѣ Евреевъ, Турокъ, язычниковъ и проч.; вразумлять какого-нибудь равнодушнаго и моряка; наставлять на правый путь какую-нибудь прачку; стоять на челѣ квакерскихъ благотворительныхъ учрежденій и дѣлать тысячи тайныхъ, никому неизвѣстныхъ благодѣяній; отписываться на миріады писемъ; выдавать безчисленнымъ пасторамъ пенсіи, а ихъ супругамъ запасы дѣтскаго бѣлья; слушать ежедневно по цѣлымъ часамъ поучительные возгласы пропоповѣдинковъ, и слушать ихъ безъ устали, стоя на колѣняхъ, послѣ продолжительнаго дневнаго труда -- всѣ эти занятія составляли ея прямую обязанность, и около восьмидесяти лѣтъ выдерживала она этотъ искусъ съ неистощимымъ женскимъ терпѣніемъ. Властолюбивая, но заслуживавшая власти надъ другими, суровая, но покорная своему долгу, строгая, но благотворительная, неистощимая столько-же въ великодушіи, сколько и въ трудѣ, она была неумолима единственно въ отношеніи къ старшему сыну своего мужа, Томасу Ньюкому, къ тому мальчику, который игралъ на сѣнѣ и котораго она полюбила-было сначала строгой, по вмѣстѣ съ тѣмъ нѣжной любовью.
   Мистеръ Томасъ Ньюкомъ, отецъ двухъ сыновей -- близнецовъ своей жены, младшій компаньонъ дома подъ Фирмою "Братьевъ Гобсоновъ и К°", прожилъ еще много лѣтъ послѣ полученія завиднаго приза, съ которымъ поздравляли его друзья. Но все-таки онъ былъ не болѣе, какъ младшій компаньонъ торговаго дома. Его жена распоряжалась и въ Триднилльской улицѣ и дома уже давно, въ то время, когда набожные джентльмены, умоляя небо за эту благочестивую женщину еще и недумали молить о ниспосланіи благодати на ея мужа. Садовники снимали передъ нимъ шапки, банковые писцы приносили ему книги, но приказанія получали отъ нея, а не отъ него. Я думаю, что ему было очень скучно на митингахъ, что при мысли о страданіяхъ негровъ его одолѣвала зѣвота, а перекрестовъ -- Евреевъ онъ готовъ былъ снова послать подъ Іерихонъ. Около того времени, какъ Французскій императоръ возвращался изъ Россіи, мистеръ Ньюкомъ умеръ; его мавзолей возвышается на Клэпгэмскомъ кладбищѣ, возлѣ скромной могилы, въ которой погребена первая его жена.
   Послѣ вторичной женитьбы отца, мистеръ Томасъ Ньюкомъ-младшій и его няня Сара были переведены изъ коттэджа, гдѣ они жили въ полномъ комфортѣ, въ угрюмый домъ, окруженный лужайками и садами, ананасными и виноградными теплицами, птичниками, словомъ всевозможной роскошью. Этотъ эльдорадо былъ отдѣленъ отъ внѣшняго мира густой оградой высокихъ деревьевъ и увитыми плющемъ воротами, сквозь которые лондонскіе путешественники, съ имперіала Клэпгэмскаго дилижанса, могли уловить одинъ мимолетный лучъ блестящаго благосостоянія Ньюкомовъ. Дѣйствительно это былъ эльдорадо....
   Входя въ ворота, вы чувствовали, какъ вами овладѣваетъ какая-то особенная степенность; въ высшей степени благопристойный видъ замка оковывалъ всѣ ваши члены, какъ будто на васъ надѣвали накрахмаленное платье. Прикащикъ мясника, скакавшій очертя голову въ телѣгѣ по смежнымъ проселкамъ и выгону, насвистывавшій дикія мелодіи, пріобрѣтенныя на вышкахъ дешевыхъ театровъ и шутившій съ сотней кухарокъ, подъѣзжалъ къ замку такъ тихо, какъ будто везъ дроги съ покойникомъ, и молча отдавалъ у людскаго подъѣзда части говядины и куски сладкаго мяса. Грачи, гнѣздившіеся въ вязахъ, каркали денно и нощно; павлины важно разгуливали по террасамъ; цесарки болѣе походили на галокъ, чѣмъ обыкновенно походятъ на нихъ эти вкусныя птицы.
   Привратникъ казался очень степеннымъ; онъ отправлялъ должность клирика въ сосѣдней капеллѣ. Пастыри, входившіе въ ворота, привѣтствовали его жену и дѣтей и продовольствовали ягнятъ своей паствы книжками. Главный садовникъ ходилъ только за дынями и ананасами, и то на время.
   Въ воскресенье (это доброе, старое саксонское слово, едвали было извѣстно въ эрмитажѣ), все семейство отправлялось отдѣльными парами или группами, чтобы посѣтить по-крайней-мѣрѣ полдюжину разныхъ богоугодныхъ заведеній, всѣ съ намѣреніемъ послушать своего любимаго проповѣдника.
   Единственный человѣкъ, отправлявшійся въ церковь, былъ Томасъ Ньюкомъ, со своимъ маленькимъ сыномъ Томми и Сарой, его нянькой; она же была, какъ мнѣ кажется, его тетка, или по-крайней-мѣрѣ двоюродная сестра его матери. Вскорѣ послѣ того, какъ Томми началъ говорить, его выучили повторять гимны, примѣненные къ его нѣжному возрасту, указывая ему на неизбѣжную кару, уготованную злымъ дѣтямъ. Онъ пересказывалъ эти гимны своей мачихѣ послѣ обѣда, передъ большимъ, отполированнымъ, краснаго дерева столомъ, уставленнымъ виноградомъ, ананасами, пирожнымъ, портъ-вейномъ и мадерой; вокругъ него сидѣли дородные люди, въ черныхъ одеждахъ, которые, поставивъ маленькаго человѣчка между своихъ колѣнъ, предлагали ему разные вопросы. Они гладили его по головѣ своими жирными руками, если онъ отвѣчалъ хорошо, и порицали его, если онъ, что съ нимъ часто случалось, упрямился.
   Няня Сара или тетя Сара непремѣнно бы умерла, еслибъ осталась еще нѣсколько лѣтъ въ этомъ удушливомъ мѣстѣ. Она не перенесла бы разлуки съ ребенкомъ, котораго ей ввѣрила ея госпожа и родственница (обѣ женщины работали въ Ньюкомѣ въ одной комнатѣ и всегда любили одна другую, съ тѣхъ поръ, когда Сусанна сдѣлалась женой негоціанта, а Сара ея служанкой). Въ новомъ семействѣ она была не больше, какъ нянька маленькаго Томми. Честная душа никогда не упоминала о своемъ родствѣ съ матерью ребенка, да и самъ мистеръ Ньюкомъ не счелъ за нужное сообщить своему новому семейству этого обстоятельства. Управляющій называлъ ее эрастіанкой, горничная очень степеннаго вида, ходившая за самой мистриссъ Ньюкомъ, донесла на Сару, что она разсказываетъ Томми исторіи о ланкашэйрскихъ колдуньяхъ и сама этому вѣритъ. Негръ, лакей мистрисъ Ньюкомъ, приставалъ къ Сарѣ съ своими объясненіями, къ чему даже поощряла его госпожа. Не мало любви, вѣрности и постоянства показала и доказала честная Сара въ нѣсколько лѣтъ, проведенныхъ ею въ эрмитажѣ, до тѣхъ поръ, пока Томми не поступилъ въ школу. Господинъ ея, съ различными просьбами и увѣщаніями, въ которыхъ заклиналъ памятью и любовью покойной жены, умолялъ съ глазу на глазъ своего друга остаться съ нимъ, и Томми, съ своей привязанностью, съ чистосердечными ласками; бѣды, въ которыя очень часто попадалъ, и вопли, испускаемые имъ надъ гимнами, которые ему велѣно было учить (почтеннымъ Т. Клокомъ, изъ Гайборійской коллегіи, ежедневнымъ его учителемъ, которому было поручено не жалѣть розогъ, если это нужно, чтобъ ребенокъ не испортился), всѣ эти причины, побудили Сару остаться при своемъ молодомъ господинѣ до тѣхъ поръ, пока его не отошлютъ въ школу.
   Тѣмъ временемъ чрезвычайное происшествіе, диво, благословеніе и радость приключилась въ эрмитажѣ. Года два спустя послѣ замужества мистриссъ Ньюкомъ (въ то время этой лэди было сорокъ три года), ни больше ни меньше какъ два херувимчика появились въ Клэпгэймскомъ эльдорадо -- Гонсонъ Ньюкомъ и Брэнанъ Ньюкомъ, названные въ честь ихъ дяди и покойнаго дѣда, послѣ котораго они долженствовали принять имя и званіе. Теперь не было никакой причины, почему бы молодому Ньюкому не поступить въ школу. Старый мистеръ Гобсонъ и братъ это воспитывались у капуциновъ: къ этимъ-то капуцинамъ и былъ помѣщенъ, съ общаго согласія, Томасъ Ньюкомъ, мѣняя -- о боги! съ какимъ наслажденіемъ -- пышность Клэпгэма на грубую, и обильную пищу училища, гдѣ онъ чистилъ съ полной готовностью сапоги своего наставника, пока самъ не выросъ и пока не пришло время, когда онъ въ свою очередь не началъ распоряжаться слабыми и получать за то наказанія; гдѣ выходилъ на бой съ школьнымъ товарищемъ, разбивалъ ему носъ, въ замѣнъ подбитаго глаза, а на другой день пожималъ ему руку; гдѣ или игралъ въ крикетъ, или въ мячикъ, или бѣгалъ въ запуски, судя по времени года, и объѣдался съ пріятелями тортами, когда были деньги (а въ нихъ у него не было недостатка). Я видѣлъ его имя, вырѣзанное на аркѣ училищнаго луга; но онъ былъ тамъ несравненно раньше моего; сынъ его показывалъ мнѣ это имя, когда мы оба были ребятами, въ которомъ-то году царствованія Георга-Четвертаго.
   Удовольствія школьной жизни были таковы для Томми Ньюкома, что онъ и не заботился отправляться по праздникамъ домой. И въ самомъ дѣлѣ, его неповиновеніе, шумныя шалости, битье стеколъ, мародерскіе набѣги къ садовнику за персиками и къ ключницѣ за вареньемъ, его рѣзвость, дошедшая до того, что онъ подшибалъ ходульки подъ своими двумя маленькими братьями (слѣды этого необдуманнаго поступка остались до сего дня на носу нынѣшняго баронета) его дремота во время поученій и легкомысленное обращеніе съ достопочтенными особами навлекли на него заслуженный гнѣвъ мачихи, а вмѣстѣ съ нимъ и наказанія. Понятно, что отецъ, по наущенію мистрисъ Ньюкомъ, тотчасъ же высѣкъ Томми за то, что онъ подшибалъ ходули своихъ маленькихъ братьевъ; но когда его понуждали повторить это наказаніе по поводу новыхъ проступковъ Томми, мистеръ Ньюкомъ отказался на чистую, при чемъ выразился, такъ грубо и такъ по-мірски, что всякая степенная лэди должна была оскорбиться. И точно: онъ сказалъ, что пусть его нелегкая поберетъ, если онъ еще разъ накажетъ мальчика, котораго довольно сѣкутъ и въ школѣ; съ этимъ мнѣніемъ Томми вполнѣ былъ согласенъ.
   Неукротимая женщина, его мачиха, и не подумала отказываться отъ своихъ намѣреній относительно преобразованія пасынка, въ слѣдствіе одного грубаго и неприличнаго выраженія. Итакъ, когда мистеръ Ньюкомъ отлучился въ Сити по своимъ дѣламъ, а Томми оказался по своему обыкновенію непокорнымъ, она позвала разсудительнаго дворецкаго и чернаго лакея, къ собратіямъ котораго чувствовала (за испытываемыя ими сѣченіи розгами) непритворную жалость и поручила имъ произвести вмѣстѣ наказаніе юному преступнику. Но онъ съ такимъ бѣшенствомъ ударилъ подъ ноги дворецкаго, что чуть не разбилъ въ кровь его представительной особы, и заставилъ этого важнаго и чопорнаго служителя хромать и претерпѣвать боль нѣсколько дней сряду; потомъ, схвативъ графинъ, побожился, что разобьетъ имъ гадкую рожу негра; мало того, грозился опорожнить этотъ графинъ на голову самой мистрисъ Ньюкомъ, прежде чѣмъ допуститъ ея агентовъ совершить надъ нимъ желаемое ею наказаніе.
   Крупныя слова посыпались между мистеромъ и мистрисъ Ньюкомъ въ тотъ вечеръ, по возвращеніи джентльмена изъ Сити, когда онъ узналъ объ утреннемъ происшествіи. Боюсь, не сказалъ ли онъ опять чего-нибудь лишняго, и считаю неумѣстнымъ повторять здѣсь его запальчивыя выраженія. Какъ бы то ни было, онъ показалъ въ этомъ случаѣ много энергіи и благородства, поступилъ, какъ слѣдуетъ хозяину дома, обѣщая слугамъ, если они когда-нибудь осмѣлятся поднять руку на его ребенка, сперва отколотить ихъ, а потомъ прогнать, и должно признаться, отозвался съ горечью и сожалѣніемъ, что женился на женщинѣ, которая не повинуется своему мужу, и что зашелъ въ такой домъ, гдѣ не хотятъ признавать его господиномъ. Созвали друзей -- вмѣшательство и увѣщанія клэпгэмскаго духовенства, нѣкоторые члены котораго постоянно обѣдали въ эрмитажѣ, успѣли утишить эту семейную ссору, и нѣтъ сомнѣнія, что здравый смыслъ мистрисъ Ньюкомъ, которая была не зла, хотя и властолюбива и которую, какъ ни была она непогрѣшительна, все-таки можно было довести до сознанія своихъ ошибокъ,-- этотъ здравый смыслъ побудилъ се показать, хотя на время, нѣкоторую покорность человѣку, котораго она поставила въ главѣ своего семейства и котораго, надо признаться, клялась любить и уважать. Когда Томми занемогъ скарлатиной (это горестное событіе случилось вскорѣ послѣ описанной размолвки) -- собственная его няня Сара не могла быть нѣжнѣй, внимательнѣе и сердечнѣй того, какой показала себя въ этомъ случаѣ его мачиха. Она за нимъ ходила во все время болѣзни: никого кромѣ себя не допускала подавать ему кушанье и лекарство, просиживала возлѣ мальчика цѣлыя ночи, и ни разу не упрекнула мужа (который вмѣстѣ съ ней не отходилъ отъ больнаго), когда близнецы занемогли той же болѣзнью (считаемъ почти не нужнымъ говорить, что ouи очень счастливо излечились). Маленькій Томми, въ своемъ временномъ безпамятствѣ, принималъ ее за няню Сару, называлъ ее своей милой, толстой Салли -- хотя ни одинъ позорный столбъ, къ которому мистрисъ Ньюкомъ хотѣлось иногда привязать его, не могъ сравниться съ нею тониной, -- и въ томъ же лихорадочномъ бреду, какъ бы сознательно бранилъ ее въ лицо -- называлъ ее старой кошкой, и вскакивалъ на своей маленькой постелѣ, и забывая минутный бредъ, объявлялъ, что онъ одѣнется и убѣжитъ къ Салли. Салли жила въ это время на своей сторонѣ пансіономъ, который давалъ ей щедрой рукой мистеръ Ньюкомъ и который его сынъ и потомъ сынъ его сына, при всей своей нуждѣ и тѣсныхъ обстоятельствахъ, всегда находили возможность выплачивать.
   То, что мальчикъ грозился сдѣлать въ бреду, безъ сомнѣнія не разъ приходило ему въ голову въ грустные и одинокіе его праздники. Черезъ годъ онъ дѣйствительно убѣжалъ, не изъ школы, но изъ родительскаго дома, и явился въ одно утро, худой и голодный, въ коттэджѣ Сары, за двѣсти миль отъ Клэпгэма. Сара укрыла несчастнаго заблудшагося, заколола для него своего тельца, умыла его обильными слезами и съ поцѣлуями уложила его спать. Этотъ сонъ былъ прерванъ появленіемъ его отца, которому внутреннее чувство, поддержанное быстрымъ соображеніемъ мистрисъ Ньюкомъ, тотчасъ подсказало, куда скрылся молодой бѣглецъ. Несчастный отецъ вошелъ съ бичемъ въ рукѣ -- другаго средства или закона онъ не зналъ, чтобъ поддержать родительскую власть:-- много, много разъ, отецъ его старый ткачъ, котораго память огіъ любилъ и почиталъ, самого его стегалъ ремнемъ. Увидя это орудіе въ родительскихъ рукахъ, пока мистеръ Ньюкомъ выталкивалъ изъ комнаты рыдавшую, и дрожавшую Сару и затворялъ за ней дверь, Томми пробудился отъ сладкаго сна и мнимой игры въ очаровательный крикетъ и догадался о своей участи: онъ всталъ съ постели и получилъ наказаніе, не произнеся ни одного слова. Очень можетъ быть, что отецъ страдалъ больше ребенка, ибо, послѣ наказанія, маленькій человѣчекъ, все еще дрожа и страдая отъ боли, протянулъ свою окровавленную ручонку и сказалъ: "Я могу,-- я могу перенести это отъ васъ, сэръ". Говоря это, онъ покраснѣлъ, и на глазахъ его проступили слезы, при чемъ отецъ залился горькими слезами, обнялъ сына и поцѣловалъ его, прося и умоляя больше не упрямиться,-- отбросилъ отъ себя бичъ и поклялся, чтобы ни случилось, никогда его больше не наказывать. Ссора эта подала поводъ къ ненарушимому и счастливому примиренію. Всѣ трое обѣдали вмѣстѣ въ коттэджѣ Сары. Можетъ быть, отецъ охотно бы обошелъ въ этотъ вечеръ тропинки и поля, гдѣ онъ бродилъ въ дни своей юности, гдѣ онъ сказалъ первое слово любви, гдѣ въ первый разъ поцѣловалъ любимую имъ дѣвушку...
   Бѣдная, она ждала его такъ постоянно и нѣжно, столько времени провела въ нуждѣ и безропотномъ ожиданіи и награждена была такимъ короткимъ счастьемъ, что не успѣла имъ воспользоваться.
   Мистрисъ Ньюкомъ, по возвращеніи Тома, даже и не намекнула на его побѣгъ, напротивъ -- была очень кротка и благосклонна, а на ночь прочла притчу о блудномъ сынѣ совершенно тихимъ и спокойнымъ голосомъ.
   Но вслѣдъ за временнымъ перемиріемъ вспыхнула новая война между пылкимъ юношей и его строгой, властолюбивой мачихой. Не то -- чтобы онъ былъ очень дуренъ, не то -- чтобы и она была суровѣе другихъ, подобныхъ ей лэди; но просто -- они не могли сойдтись. Томми постоянно казался надутымъ и жалкимъ; сталъ пить съ грумами по конюшнямъ. Я думаю, что онъ даже отправился на эпсомскую скачку; но послѣ такого возмутительнаго поступка -- попался. Возвращаясь съ самаго занимательнаго завтрака въ Рогэмптонѣ (за завтракомъ говорилъ рѣчь очаровательный перекрестъ изъ Евреевъ, и какъ усладительно говорилъ!) мистрисъ Ньюкомъ, въ своемъ великолѣпномъ экипажѣ, запряженномъ гнѣдыми конями, встрѣтила Тома, своего пасынка, въ наемной телѣгѣ, навеселѣ, и въ сообществѣ всевозможныхъ друзей мужескаго и женскаго пола. Джону, черному слугѣ, было приказано сойдти съ экипажа и привести Тома. Томъ подошелъ; голосъ его огрубѣлъ отъ вина. Онъ дико смѣялся и напалъ разсказывать про какую-то драку, которой былъ свидѣтелемъ. Было невозможно оставлять долѣе такого негодяя въ домѣ, гдѣ два маленькіе херувимчика мистрисъ Ньюкомъ возрастали въ прелестной невинности.
   У юноши было неодолимое стремленіе къ Индіи, и самою любимою его книгою изо всей отцовской библіотеки была исторія Орма, описывающая подвиги Клэйва и Лоренса. Желая заниматься словесными науками, онъ отвергалъ съ негодованіемъ всякую мысль о гражданскихъ должностяхъ и могъ удовлетвориться только военнымъ мундиромъ. Томаса Ньюкома зачислили юнкеромъ въ кавалерію; а когда каррьера юноши была такимъ образомъ направлена и неохотное соизволеніе мачихи испрошено, мистеръ Ньюкомъ почелъ самымъ приличнымъ поручить своего сына наставнику, способному дать ему военное образованіе. Онъ взялъ сына изъ лондонской школы, въ которой -- сказать правду -- Томми сдѣлалъ очень небольшіе успѣхи въ наукахъ. Юноша былъ помѣщенъ къ профессору, занимавшемуся приготовленіемъ молодыхъ людей къ военной службѣ, и получилъ соотвѣтственное своему званію воспитаніе, гораздо высшее того, которое выпадало на долю тогдашнимъ молодымъ воинамъ. Онъ занимался математикой и фортификаціей съ большимъ усердіемъ, чѣмъ нѣкогда латинскимъ и греческимъ языками, а главное сдѣлалъ такіе успѣхи во французскомъ языкѣ, которые казались чѣмъ-то необыкновеннымъ въ средѣ современной Томми британской молодежи.
   Молодой Ньюкомъ проводилъ большую часть своего времени въ изученіи этого языка; но къ сожалѣнію нѣкоторымъ изъ его учителей пришлось навлечь на бѣднаго юношу новыя семейныя неудовольствія и смуты. Его наставникъ, человѣкъ съ достаткомъ, жилъ въ Блэкттѣ, а не подалеку отъ него, по дорогѣ въ Вульвичъ, обиталъ кавалеръ де-Блоа, и въ его-то домѣ юноша бралъ уроки французскаго языка гораздо охотнѣе, чѣмъ подъ кровлей своего профессора.
   Такое предпочтеніе будетъ понятно, если мы скажемъ, что у кавалера де-Блоа были двѣ хорошенькія и молоденькія дочери, съ которыми онъ бѣжалъ изъ родины, во время революціи, подобно тысячамъ Французскихъ эмигрантовъ. Онъ былъ представителемъ младшей линіи одной изъ древнѣйшихъ Французскихъ фамилій; старшій его братъ, маркизъ, также покинувшій Францію, находился въ это время или въ арміи принцевъ на Рейнѣ, или съ изгнанникомъ-королемъ въ Миттавѣ. Де-Блоа былъ участникомъ въ войнахъ Фридриха-Великаго: на что лучше было наставника молодому Ньюкому и во Французскомъ языкѣ, и въ военномъ искусствѣ?
   Надо было удивляться, съ какимъ рвеніемъ занимался Томми своими уроками! Дѣвица Леонора де-Блоа, дочь кавалера, постоянно и очень спокойно работала въ той-же комнатѣ, гдѣ ея отецъ занимался съ своимъ ученикомъ. Она рисовала узоры, и вышивала; она была готова употребить и свое маленькое соображеніе, и свои маленькіе пальчики на всякую работу, которая могла-бы прибавить нѣсколько шиллинговъ къ скуднымъ средствамъ содержанія изгнаннаго семейства, въ годину бѣдствія. Впрочемъ, я полагаю, что кавалеръ не очень безпокоился объ ея участи, потому что далъ слово -- отдать ея руку графу де-Флораку, также эмигранту, такому-же отличному офицеру, какъ и самъ кавалеръ, только годомъ по-старше, и въ то время занимавшемуся въ Лондонѣ частными уроками на скрипкѣ. Иногда, по воскресеньямъ, де-Флоракъ отъявлялся съ этимъ инструментомъ въ Блэкгитъ, ухаживалъ за своей молодой невѣстой и говорилъ со своимъ старымъ однослуживцемъ о пролетѣвшихъ счастливыхъ дняхъ. По воскресеньямъ Томъ Ньюкомъ не бралъ Французскихъ уроковъ. Обыкновенно онъ проводилъ этотъ день въ Клэпгэмѣ гдѣ -- странное дѣло!-- никогда не говорилъ ни слова о дѣвицѣ де-Блоа.
   Что бываетъ, когда двое молодыхъ людей, лѣтъ по воссмьнадцати, красивые и страстные, великодушные и пылкіе, одинокіе въ мірѣ, не стѣсненные никакимъ обязательнымъ чувствомъ, -- что бываетъ, когда они встрѣчаются ежедневно за французскими словарями, за пяльцами, за какимъ-бы то ни было занятіемъ? Нѣтъ сомнѣнія, что Леонора была воспитана превосходно и, какъ всякая благовоспитанная Француженка, готова была вступить въ бракъ по выбору своихъ родителей.... но, въ то время, какъ старенькй мистеръ де-Флоракъ поигрывалъ на скрипкѣ въ Лондонѣ, молодой и красивый Томъ Ньюкомъ находился безотлучно въ Блэкгитѣ.
   Не затягивая дѣла, скажемъ, что Томъ признался въ любви и готовъ былъ жениться на Леонорѣ въ ту-же минуту, какъ только она согласится отправиться съ нимъ въ маленькую католическую часовню въ Вульвичѣ.... И зачѣмъ бы не уѣхать имъ тогда вмѣстѣ въ Индію, на вѣчную радость и счастіе?
   Невинная любовь продолжалась нѣсколько мѣсяцевъ, пока не была открыта мистрисъ Ньюкомъ, отъ проницательныхъ очковъ которой ничего не укрывалось. Однажды она поѣхала въ Блэкгитъ, къ наставнику Тома. Юноши не было дома: онъ отправился брать у г. де-Блоа урокъ Французскаго языка и рисованія.
   Мачиха Тома отправилась по его слѣдамъ, и ужь, конечно, нашла его съ учителемъ, за книгами и фортификаціонными планами. Мадмоазель и ея пяльцы находилось въ той же комнатѣ; но пяльцы не помогли ей скрыть румянца смущенія, вызваннаго пронзительными взглядами мистриссъ Ньюкомъ. Въ одно мгновеніе жена банкира поняла -- въ чемъ дѣло: поняла тайну, которой бѣдный м. де-Блоа, въ точеніе нѣсколькихъ мѣсяцевъ но могъ разгадать у себя подъ посомъ; мало того -- онъ не имѣлъ даже малѣйшаго понятія объ истинѣ.
   Мистрисъ Ньюкомъ объявила, что семейныя дѣла призываютъ ея сына домой, и -- пока они ѣхали въ эрмитажъ,-- между нами произошла порядочная баталія. Мачиха обвиняла пасынка въ томъ, что онъ -- негодяй и чудовище; пасынокъ отвѣчалъ заносчиво,-- отклоняя отъ себя обидныя прозвища и объявивъ свое намѣреніе -- безотлагательно жениться на самой добродѣтельной, самой прелестной представительницѣ женскаго пола. Жениться на паписткѣ!... Это была послѣдняя капля, переполнившая кубокъ горечи, назначенный бѣдному Тому. Позвали мистера Ньюкома, и оба старика провели большую часть ночи въ нападкахъ на юношу: онъ уже слишкомъ выросъ для какого-нибудь осязательнаго доказательства, но мистрисъ Ньюкомъ нѣсколько часовъ сряду бичевала его своими гнѣвными рѣчами, которыя были для него хуже ударовъ.
   Ему было приказано, чтобы нога его не была въ домѣ де-Блоа: на это приказаніе неустрашимый юноша только щелкнулъ пальцами и свирѣпо захохоталъ. Онъ поклялся, что кромѣ смерти, ничто не можетъ разлучить его съ молодой дѣвушкой. На другой день отецъ одинъ отправился его усовѣщевать, но Томъ оставался но прежнему упорнымъ: онъ рѣшился жениться на ней и никто не помѣшаетъ ему жениться. Томъ заломилъ на бекрень свою шляпу и вышелъ изъ воротъ замка, въ то время, какъ его отецъ, совершенно побѣжденный упрямствомъ юноши, съ угрюмымъ лицомъ и со слезами на глазахъ, пошелъ въ городъ своей дорогой. Онъ не очень сердился на сына: во время ночнаго разговора, юноша оправдывался съ мужествомъ и съ честью, и Ньюкомъ вспомнилъ, какъ самъ онъ, въ былые годы, ухаживалъ за молодой дѣвицей и полюбилъ ее Но онъ боялся мистрисъ Ньюкомъ. Кто будетъ въ силахъ изобразить ея ярость при одной мысли, что юноша изъ ея дома собирается жениться на католичкѣ?
   И такъ, молодой Ньюкомъ шелъ въ Блэкгитъ, въ намѣреніи прямо упасть на колѣни передъ Леонорой и получить благословеніе ея отца. Старый лондонскій скрипачъ не могъ казаться ему препятствіемъ: было-бы чудовищно предполагать, что участь такой молодой дѣвицы будетъ связана съ участью человѣка, который старше ея отца. Томъ не зналъ, какъ свято соблюдались тогдашними Французскими дворянами законы чести и какъ крѣпко были связаны этими законами дочери Французскихъ дворянъ.
   Но мистрисъ Ньюкомъ упредила Тома и пріѣхала къ кавалеру де-Блоа чуть не съ первыми пѣтухами. Она назойливо обвинила его въ томъ, что онъ потакаетъ привязанности молодыхъ людей,-- попрекнула его въ нищенствѣ, бѣдности и Французскомъ искательствѣ приключеній. Ея супругу пришлось въ послѣдствіи имѣть затруднительное объясненіе по поводу тѣхъ выражній, которыя она сочла приличными въ этомъ разговорѣ.
   -- "Вы мнѣ запрещаете, говорилъ кавалеръ", вы запрещаете мадмоазель де-Блоа, выходить замужъ за вашего сына, мистера Томаса! Нѣтъ, сударыня! моя дочь происходитъ отъ такого рода, который не привыкъ соединяться узами брака съ лицами вашего класса: она обручена Французскому дворянипу, котораго предки были герцогами и пэрами прежде -- чѣмъ господа Ньюкомы стали чистить сапоги!" Вмѣсто того, чтобы, по прибытіи въ Вульвичъ, встрѣтить свою хорошенькую и застѣнчивую дѣвушку, бѣдный Томъ встрѣтилъ своего Французскаго учителя, посинѣвшаго отъ ярости и дрожавшаго подъ своей прической -- "ailes de pigeon". Мы пропустимъ послѣдовавшія сцены, пропустимъ страстныя убѣжденія, изступленіе и отчаяніе молодаго человѣка. Для своей чести въ глазахъ свѣта, м. де-Блоа рѣшился немедленно выдать дочь за графа. Бѣдная дѣвочка повиновалась безпрекословно, и одновременно съ этимъ бракомъ, молодой Ньюкомъ, едва не помѣшавшійся отъ гнѣва и отчаянія, отправился въ Индію и оставилъ своихъ родителей, которыхъ и не видалъ уже болѣе.
   Имя Тома никогда не упоминалось въ Клэпгэмѣ. Письма его къ отцу обыкновенно были адресованы въ Сити; они были отрадны для родительскаго сердца. Отецъ посылалъ Тому въ Индію щедрыя пособія, до тѣхъ поръ, пока юноша письменно не отказался отъ нихъ. Мистеръ Ньюкомъ располагалъ -- отказать Тому все свое состояніе, -- такъ-какъ близнецы были вполнѣ обезпечены,-- но не рѣшился этого сдѣлать изъ страха къ своей супругѣ, Софіи-Алетэѣ.... И онъ умеръ, и бѣдный Томъ получилъ только.... тайное прощеніе.
   

III.
Шкатулка съ письмами Полковика Ньюкома.

1.

   Съ сердечнымъ удовольствіемъ, беру перо, любезный маІоръ, чтобъ объявить вамъ о счастливомъ прибытіи "Рэмчондера" и на немъ самаго маленькаго и хорошенькаго мальчика, который когда либо пріѣзжалъ изъ Индіи. Маленькій Клэй въ совершенно здоровъ. Онъ говоритъ по-англійски удивительно хорошо. Онъ плакалъ при прощаніи съ мистеромъ Сипломъ, главнымъ судовымъ прикащикомъ, который былъ такъ добръ, что привезъ его изъ Соутэмптона въ почтовой каретѣ; но эти слезы у дѣтей такъ не продолжительны! Путешествіе, сказывалъ мистеръ Снидъ было самое благополучное, и продолжалось только четыре мѣсяца и одиннадцать дней. Какая разница съ тѣмъ долгимъ и опаснымъ восьмимѣсячнымъ плаваньемъ, когда милая моя сестра Эмма, почти все время страдая морской болѣзнью, ѣхала въ Бенгалъ, чтобы сдѣлаться женой лучшаго изъ мужей и матерью прелестнѣйшаго мальчика, и чтобъ воспользоваться этимъ несравненнымъ блаженствомъ на такое краткое время! Она оставила этотъ злобный и коварный свѣтъ, чтобъ перейти въ другой, гдѣ все покоится въ мирѣ! Бѣдность и дурное обращеніе, которое она претерпѣвала отъ капитана Кэзи, своего отвратительнаго перваго мужа, были, я увѣрена, съ излишкомъ награждены, любезный маіоръ, вашей любовью. Если великолѣпные наряды, которые только можетъ доставить Лондонъ и самый Парижъ, если драгоцѣнныя вещи, превосходныя кружева и все лучшее и модное въ состояніи удовлетворить женщину, все это -- я увѣрена, имѣла бѣдная Эмма въ послѣдніе четыре года своей жизни. Но къ чему все это служитъ, когда закрывается сцена тщеславія?
   Мистеръ Снидъ объявилъ, что переѣздъ былъ самый благополучный. Они простояли недѣлю у Мыса-Доброй-Надежды и три дня у острова Св. Елены, гдѣ посѣтили могилу Бонапарта (вотъ еще одинъ примѣръ тщеты здѣшняго величія!). Путешествіе ихъ оживилось на островѣ Вознесенія, гдѣ они поймали нѣсколько превосходныхъ черепахъ!
   Вы можете быть увѣрены, что черезъ-чуръ достаточная сумма, которую вы перевели на мое имя въ домъ м-въ Гобсонъ и К° будетъ добросовѣстно истрачена на милое дитя, ввѣренное моему попеченію. Я думаю, мистрисъ Ньюкомъ едва ли можетъ называться его бабушкой; да и врядъ-ли эта достопочтенная методистка захочетъ видѣть дочерей и внука священника англиканской церкви! Братъ мой Чарльзъ бралъ отпускъ для того, чтобъ посѣтить ее, въ то время какъ предъявлялъ въ банкъ вашъ послѣдній щедрый билетъ. Она приняла его чрезвычайно грубо и сказала, что глупому сыну не въ помощь богатство; а когда Чарльзъ сказалъ: "Сударыня, я брать покойной супруги маіора Ньюкома." -- "Сэръ, отвѣтила она, я никого не сужу; но, по всѣмъ свѣдѣніямъ, вы были братомъ самой тщеславной, лѣнивой, безсмысленной и сумасшедшей женщины; а Томасъ Ньюкомъ былъ также глупъ въ отношеніи къ своей женѣ, какъ и къ своимъ деньгамъ." Слѣдовательно, пока мистрисъ Ньюкомъ не пригласитъ письменно милаго Клайва, я неподумаю посылать его въ Клэпгэмъ.
   Погода стоитъ такая жаркая, что я теперь не могу носить чудной шали, которую вы мнѣ прислали, и сберегу ее въ лавендѣ до слѣдующей зимы! Братъ мой, который благодаритъ васъ за продолженіе вашихъ милостей, будетъ къ намъ писать въ будущемъ мѣсяцѣ и отдастъ вамъ отчетъ въ успѣхахъ своего милаго воспитанника. Клэйвъ хочетъ приписать postscriptnm отъ себя, а я остаюсь, любезный маіоръ, тысячу разъ благодаря васъ за ваше благорасположеніе,

Признательная и любящая васъ
Марта Гонимэнъ.

   Круглымъ почеркомъ и по линейкамъ, проведеннымъ карандашемъ было написано:
   "Милый папа я здоровъ я надѣюсь что и Вы Здоровы. Мистеръ Снидъ привезъ меня въ почтовой каретѣ я очень люблю мистера Снида, я люблю тетю Марту я люблю Анну. Здѣсь нѣтъ кораблей остаюсь любящій васъ сынъ Клэйвъ Ньюкомъ.
   

2

Улица Св. Доминика. Ст. Жерменское предмѣстье.
Парижъ, ноября 15, 1820 г.

   "Давно разставшись съ страной, гдѣ провела свою молодость, я сохранила о ней нѣжное воспоминаніе и всегда чувствовала къ ней живѣйшую признательность. Небо поставило меня въ совершенно иное положеніе, чѣмъ когда я знала васъ; я сдѣлалась матерью многихъ дѣтей. Мужу моему возвращена нѣкоторая часть имущества, вырваннаго у насъ революціей, и Франція возратившись къ своему законному государю, опять приняла дворянство, сопровождавшее въ изгнаніе августѣйшее семейство. Мы однако были счастливѣе своихъ товарищей и прибыли во Францію до пріѣзда его величества. Почитая дальнѣйшее сопротивленіе безполезнымъ; ослѣпленный можетъ быть блескомъ того генія, который возстановилъ порядокъ, покорилъ Европу и управлялъ Франціей, м. де Флоракъ, въ первые же дни, примирился съ героемъ Маренго и Аустерлица и принялъ должность при императорскомъ дворѣ. Эта покорность, приписанная сначала измѣнѣ, была впослѣдствіи прощена моему мужу. Страданія его въ продолженіе Ста дней, заслужили ему прощенье за присоединеніе къ тому, кто былъ императоромъ. Мужъ мой теперь старъ. Онъ участвовалъ въ бѣдственной московской компаніи въ качествѣ одного изъ каммергеровъ Наполеона. Удалившись отъ свѣта, онъ теперь посвятилъ себя только заботамъ о своемъ слабомъ здоровьѣ, своему семейству -- и небу.
   Я не забыла того времени, которое предшествовало дню, когда по обѣщанію, данному моимъ отцомъ, я сдѣлалась женой г., де Флорака. До меня доходили слухи о вашихъ дѣйствіяхъ. Одинъ изъ моихъ родственниковъ, М. де Ф., отправившійся на службу въ Англійскую Индію, писалъ мнѣ о васъ; онъ увѣдомлялъ меня, какъ вы, бывши еще очень молодымъ человѣкомъ, стяжали лавры при Аргомѣ и Бгартпурѣ, какъ вы спаслись отъ смерти при Ласкари. Я слѣдила за этими мѣстами, сэръ, на картѣ. Я принимала участіе въ вашихъ побѣдахъ и въ вашей славѣ. Ахъ, я не такъ холодна, и сердце мое трепетало при опасностяхъ, которымъ вы подвергались... Я еще не очень стара, и помню того юношу, который поучался отъ питомца Фридриха начальнымъ правиламъ военнаго искусства. Ваше благородное сердце, ваша любовь къ истинѣ, ваша храбрость, были вамъ врожденны. Никто бы не внушилъ вамъ этихъ качествъ, еслибъ милосердый Богъ не наградилъ васъ ими. Добрый отецъ мой умеръ уже нѣсколько лѣтъ. Ему также суждено было увидать Францію прежде смерти.
   Я прочла въ англійскихъ журналахъ не только о вашей женитьбѣ, но и о томъ, что у васъ родился сынъ. Позвольтеже мнѣ удостовѣрить вашу супругу и вашего ребенка въ чувствахъ нашей старинной дружбы. Я также узнала изъ газетъ, что мистрисъ Ньюкомъ овдовѣла, и не жалѣю объ этомъ обстоятельствѣ. Я надѣюсь, другъ мой, что между вами и вашей супругой нѣтъ такой разницы лѣтъ, которую мнѣ случалось замѣчать въ нѣкоторыхъ бракахъ. Прошу Бога, чтобъ онъ благословилъ ваше супружество. Я всегда васъ помнила и помню. По мѣрѣ того, какъ я пишу, прошлое воскресаетъ въ моей памяти. Я вижу благороднаго юношу съ пріятнымъ голосомъ и черными глазами. Я вижу Темзу и смѣющіяся равнины Блэкгита. Я слушаю и молюсь у дверей своей комнаты, пока отецъ мой говоритъ съ вами въ нашемъ маленькомъ учебномъ кабинетѣ. Я смотрю въ свое окно и вижу вашъ отъѣздъ.
   Сыновья мои уже большіе: одинъ изъ нихъ пошелъ въ военную службу, а другой поступилъ въ духовное званіе; моя дочь -- сама уже мать. Я вспомнила, что сегодня ваше рожденье, -- и сама себѣ приготовила маленькій праздникъ въ ознаменованіе этого дня, послѣ столькихъ лѣтъ отсутствія и молчанія!

Графиня де Флоракъ
(урожденная Л. де Блоа.)

3.

   "Любезный Томасъ, -- мистеръ Снидъ, уроженецъ Остъ-Индіи и главный судовой прикащикъ на "Рэмчондерѣ" вручилъ намъ вчера твое письмо, и сегодня я купилъ акцій на 3,323 фунта 6 гиней и 8 пенсовъ, по три процента, на наше общее имя (Г. и Б. Ньюкомъ) съ переводомъ на твоего сына. Мистеръ С. очень хорошо отзывается о мальчикѣ, котораго онъ оставилъ два дня тому совершенно здоровымъ, въ домѣ его тетки, миссъ Гонимэнъ. Мы сдѣлали по твоему желанію переводъ въ 200 ф. на имя этой лэди.
   Лэди Анна въ восхищеньѣ отъ полученнаго ею вчера подарка, и говоритъ, что бѣлая шаль даже слишкомъ хороша. Мать моя также чрезвычайно довольна своею шалью, и отправила сегодня черезъ почтовую карету, ѣхавшую въ Брэйтонъ посылку съ книгами, брошюрками, и т. п., приличными нѣжному возрасту, для твоего малютки. Она недавно о тебѣ слышала отъ почтеннаго отца Т. Соутсигэма, по возвращеніи его изъ Индіи. Онъ много говорилъ о твоей благотворительности, о гостепріимствѣ, какое онъ нашелъ въ твоемъ домѣ, и вечеромъ очень ловко навелъ на тебя рѣчь во время благодарственныхъ молитвъ. Мнѣ кажется, матушка хочетъ пригласить твоего мальчика въ эрмитажъ, а когда мы будемъ жить въ своемъ домѣ, мы съ Анной будемъ безъ сомнѣнія очень счастливы видѣть его у себя.

Преданный тебѣ
Б. Ньюкомъ.

   "Майору Ньюкому."
   

4.

   "Любезный полковникъ, -- еслибъ я не зналъ доброты нашего сердца и тѣхъ обильныхъ средствъ, которыя Небу угодно было отдать вамъ въ распоряженіе, какъ бы въ награду за ваши благородныя стремленія, еслибъ я не былъ увѣренъ, что небольшая сумма, въ которой имѣю потребность, доставитъ мнѣ прочное средство оградиться отъ нужды и будетъ уплачена прежде истеченія шестимѣсячнаго срока, повѣрьте, я никогда не рѣшился бы сдѣлать того смѣлаго шага, на который наша дружба (продолженная перепиской), наши родственныя отношенія и превосходныя ваши наклонности побудили меня отважиться.
   Та изящная и спокойная капелла, извѣстная подъ именемъ капеллы Лэди Уитльси, въ улицѣ Деномэрнъ, кварт. Мэй-Фэръ, поступила въ продажу и я рѣшился, рискуя всѣмъ своимъ достояніемъ пріобрѣсти ее и положить основаніе, какъ я надѣюсь, будущему довольству для себя и для моей превосходной сестры. Гостиница въ Брэйтонѣ не есть ли самое невѣрное средство къ существованію? Рыбакъ въ открытомъ морѣ передъ Брайтонскими скалами не больше можетъ быть увѣренъ въ вѣтрахъ и волнахъ или въ рыбѣ, попавшей въ его сѣти, чѣмъ Брайтонская домовладѣлица (выросшая -- можетъ быть -- въ изобиліи и привыкшая къ неизмѣнному довольству) можетъ быть увѣрена въ поддержкѣ своего дома случайными посѣтителями города. Иной разъ, правда, они наѣзжаютъ толпами, но гдѣ же они на другой день? Нѣсколько мѣсяцевъ сряду, лучшія комнаты бѣдной сестры моей стояли пустыми, до тѣхъ поръ, пока ихъ не занялъ вашъ благородный малютка, мой племянникъ и воспитанникъ. Клайвъ имѣетъ все, чего любовь отца, дяди (который любитъ его, какъ отецъ), священника и наставника можетъ пожелать. Онъ не изъ тѣхъ рано созрѣвающихъ геніевъ, которыхъ слишкомъ расхваленныя дѣтскія дарованія исчезаютъ съ приближеніемъ къ юношеству; чистосердечно сознаюсь и въ томъ, что онъ въ своихъ классическихъ и математическихъ познаніяхъ не ушелъ отъ дѣтей, даже моложе его лѣтами, но за то онъ пріобрѣлъ драгоцѣнные задатки здоровья и запасся съ раннихъ лѣтъ честностью и хорошимъ расположеніемъ духа, которые, вѣроятно, пригодятся ему въ жизни едва ли не больше познанія многихъ ученыхъ предметовъ и изученія языковъ, больше чѣмъ asin praesenti или pons asinorum.
   Но я забываю, занявшись моимъ маленькимъ другомъ и питомцемъ, о предметѣ этого письма -- именно, о пріобрѣтеніи капеллы, о которой я говорилъ, и о своихъ надеждахъ, -- мало того -- о своей увѣренности, если есть на свѣтѣ что-нибудь вѣрное, обогатиться черезъ это пріобрѣтеніе. Что такое викарство, какъ не синонимъ крайней бѣдности? Если мы осуждаемъ древнихъ путешественниковъ за то, что они тратили жизнь въ дикихъ, безплодныхъ странахъ, что же мы должны сказать многимъ протестантскимъ пустынникамъ, которые, въ такъ-называемое просвѣщенное время, скрываются въ йоркшайрскихъ пустыняхъ и зарываютъ свои, вѣроятно, превосходные таланты въ какомъ нибудь линкольшайрскомъ болотѣ? Есть ли у меня геній? Одаренъ ли я такой силой краснорѣчія, чтобъ могъ поражать и укрощать, чтобъ я могъ пробудить лѣнивца и заставить содрогнуться грѣшника, чтобъ могъ ободрить и убѣдить робкаго, водить слѣпца, ходящаго ощупью во мракѣ, и повергать въ прахъ дерзкаго скептика? Собственное мое сознаніе, кромѣ сотни свидѣтельствъ отъ популярныхъ, отъ самыхъ популярныхъ мѣстъ служенія, отъ уважаемыхъ прелатовъ и избраннаго духовенства, удостовѣряютъ меня, что я одаренъ этой силой. Внутренній голосъ громко говоритъ мнѣ: "впередъ, Чарльзъ Гонименъ! сражайся во имя добродѣтели,-- отирай слезы кающагося грѣшника; воспѣвай надежду умирающему преступнику; поддерживай твердость у смертнаго одра терзаемаго отчаяніемъ собрата и поражай невѣрующаго копьемъ очевидности и щитомъ разсудка!"
   Въ денежномъ отношеніи мои вычисленія также непреложны, какъ алгебраическое уравненіе, и я увѣренъ, что, пріобрѣтя капеллу лэди Уиттльси, я буду получать сумму не менѣе тысячи фунтовъ "per-annum". Эта сумма, при экономіи (а безъ экономіи какая сумма достаточна?) поможетъ мнѣ вполнѣ удовлетворить мои нужды, разсчитаться съ вами, съ сестрою и съ нѣкоторыми заимодавцами, увы, далеко-далеко не похожими на васъ; затѣмъ помѣстить миссъ Гонимэнъ въ домѣ, который былъ-бы гораздо ея достойнѣе, чѣмъ тотъ, который она занимаетъ теперь и который должна очищать по первому знаку проѣзжающаго.
   Моя сестра не прочь отъ этого плана; но я не передавалъ еще ей всѣхъ подробностей, дожидаясь вашего рѣшенія. Съ доходовъ отъ часовни я предполагаю выдавать миссъ Гонимэнъ ежегодную сумму въ двѣсти фунтовъ стерлинговъ, платимую каждые три мѣсяца. Эти деньги, вмѣстѣ съ ея частною собственностью, которую она съумѣла уберечь лучше, нежели ея несчастный братъ свою (потому что всякой разъ, какъ у меня была гинея, разсказъ о несчастіи ближняго -- превращалъ ее въ пол-соверена {Гинея -- золотая монета въ 21 шиллингъ; полсоверена -- также золотая монета въ 10 шиллинговъ.}. Эти деньги помогутъ миссъ Гонимэнъ прожить, какъ прилично дочери моего отца.
   Обезпечивъ такимъ образомъ мою сестру, я буду хлопотать объ устраненіи отъ ея женскаго управленія нашего милаго малютки Клэйва и объ отдачѣ его на попеченіе любящаго дяди и наставника. Настоящее жалованье Клэйва, подъ моей кровлей, будетъ слишкомъ достаточно для всѣхъ его издержекъ, для стола, для помѣщенія, и для воспитанія; притомъ-же я буду имѣть возможность оказывать отеческое и пасторское вліяніе на его занятія, поведеніе и полное благосостояніе, чего въ Брэйтонѣ я не могу дѣлать, какъ слѣдуетъ, потому что здѣсь я на жалованьѣ у миссъ Гонимэнъ и долженъ повиноваться въ такихъ случаяхъ, въ которыхъ, по моимъ убѣжденіямъ, для благополучія милаго Клэйва, главнымъ лицомъ долженъ быть я, а не сестра.
   И такъ, я выдалъ одному моему пріятелю, почтенному отцу Маркусу Флаттеру, вексель въ двѣсти пятьдесятъ фун. стерлинговъ отъ вашего имени, съ переводомъ на вашего калькутскаго агента, которая сумма или покроетъ издержки на содержаніе милаго Клэйва въ первый годъ пребыванія его у меня, или честное слово джентльмена и пастора -- будетъ выплачена черезъ три мѣсяца по предъявленіи векселя, если-бы вамъ вздумалось перевести его на мое имя. Такъ-какъ я ни коимъ образомъ, если бы мнѣ пришлось отдать даже послѣдній пенни, не обезчещу вашего векселя, я умоляю васъ, любезный полковникъ, не отказать мнѣ.-- Мой кредитъ въ здѣшнемъ городѣ, а кредитъ здѣсь -- все, моя будущность, такъ мало обдуманная, мое обязательство въ отношеніи къ Маркусу Флаттеру, мои собственные планы въ жизни, успокоеніе моей милой и престарелой сестры, все, все зависитъ отъ этой смѣлой, въ высшей степени важной мѣры. Моя погибель и мое земное благополучіе -- совершенно въ вашихъ рукахъ. Могу-ли я сомнѣваться въ томъ, къ чему васъ склонитъ ваше доброе сердце, и въ томъ, что вы поможете душевно-любящему васъ зятю

Чарльзу Гонимэну".

   "Нашъ маленькій Клэй въ былъ въ Лондонѣ у своего дяди и ѣздилъ въ клэпгэмскій эрмитажъ на поклонъ къ своей бабушкѣ, богатой мистрисъ Ньюкомъ. Я пропускаю ея унизительный отзывъ о моей особѣ, переданный мнѣ въ безъискусственной болтовнѣ ребенка. Къ нему бабушка была очень милостива, подарила ему билетъ въ пять фунтовъ стерлинговъ, экземпляръ стихотвореній Кирка Уайта, относящееся къ Индіи сочиненіе подъ заглавіемъ: "Маленькій Гейнрихъ и его носильщикъ" и превосходный катехизисъ. У Клэйва очень много юмора: посылаю вамъ его лоскутокъ съ грубымъ изображеніемъ клэпгэмской настоятельницы, какъ ее называютъ; вторая фигура на рисункѣ -- также грубый, но очень забавный очеркъ какой-то другой смѣшной особы.
   
   (Полковнику Ньюкому и пр.)
   

5.

   "Любезный полковникъ! Я только-что получила отъ почтеннаго отца Маркуса Флаттера письмо, которое меня поразило и привело въ смущеніе. Онъ пишетъ, что мой братъ Чарльзъ перевелъ ему вексель въ двѣсти пятьдесятъ фунтовъ стерлинговъ, написанный отъ вашего имени, между-тѣмъ какъ вашей доброй душѣ извѣстно, что не вы намъ, а мы вамъ должны много и много сотенъ фунтовъ стерлинговъ. Чарльзъ объяснилъ, что передалъ вексель по вашему желанію, что вы писали ему о всегдашней вашей готовности быть ему полезнымъ, чѣмъ можете, и что эти деньги понадобились ему для окончательнаго устройства нашихъ дѣлъ. Но мнѣ все по вѣрится: Чарльзъ постоянно заботится объ устройствѣ дѣлъ и до сихъ поръ еще не устроилъ ихъ. Та школа, которую онъ купилъ, и за которую мы съ вами заплатили деньги, не повела ни къ чему; къ концу перваго полугодія въ ней оставались только два курчавые мальчика-мулата, которыхъ отецъ сидѣлъ въ Китской тюрьмѣ и которыхъ я держала въ задней комнатѣ втораго этажа, пока законники разбирали дѣло, а Чарльзъ находился во Франціи, и пока не пріѣхалъ ко мнѣ на житье мой милый малютка Клэйвъ.
   "Для школы онъ былъ еще малъ и я подумала, что Клэйву всего лучше оставаться у старухи-тетки и имѣть наставникомъ своего дядю Чарльза, который -- одинъ изъ лучшихъ учителей на свѣтѣ. Желала-бы я, что бы вы послушали его на каѳедрѣ. Ни одно духовное лицо въ Англіи не обладаетъ такою величавою и впечатлительною рѣчью. Его проповѣди, на которыя вы подписались и книжка его стихотвореній признаны совершенными. Когда онъ воротился изъ Кале и эти ужасные законники перестали его мучить, я разсудила, что разстроенное здоровье по позволитъ ему примять викарства, и что лучше всего ему сдѣлаться наставникомъ Клэйва, а потому согласилась платить Чарльзу, изъ двухсотъ пятидесяти фунтовъ стерлинговъ, присланныхъ вами для Клэйва, по сту фунтовъ каждый годъ, полагая въ этомъ числѣ столъ для нихъ обоихъ и одежду для Клэйва. Полагаю, вы сама видите, что Мартѣ Гонимэнъ остается не много прибыли.
   "Чарльзъ говоритъ мнѣ о своей новой церкви въ Лондонѣ и о выдачѣ мнѣ значительной пенсіи. Бѣдный молодой человѣкъ! онъ меня очень любитъ, но вѣчно строитъ какіе-то воздушные замки. Что касается до житья съ нимъ въ Лондонѣ Клэйва,-- теперь я объ этомъ и слышать не хочу. Чарльзъ слишкомъ добродушенъ, чтобы быть воспитателемъ, а мистеръ Клэйвъ и теперь уже подсмѣивается надъ нимъ. Не успѣлъ онъ побывать у бабушки, о чемъ я писала вамъ въ Буррампутеръ 23-го числа прошлаго мѣсяца, какъ, на другой же день послѣ этого посѣщенія, я нашла портреты мистрисъ Ньюкомъ и Чарльза -- оба въ очкахъ и оба чрезвычайно похожи. Я-было спрятала рисунокъ, да должно-быть какой-то плутъ унесъ. Клэйвъ снялъ портретъ съ меня и съ Анны. Художникъ, мистеръ Спекъ очень забавлялся этимъ рисункомъ и взялъ къ себѣ домой: по его словамъ, Клэйвъ -- маленькое чудо въ отношеніи къ живописи.
   "И такъ, вмѣсто того, чтобы отпустить Клэйва съ Чарльзомъ въ Лондонъ, куда брату необходимо ѣхать въ слѣдующемъ мѣсяцѣ, я пошлю Клэйва въ школу д-ра Тимпани "Морской Парадъ", о которой я слышала прекрасные отзывы; но надѣюсь, что вы скоро подумаете о помѣщеніи его въ пансіонъ. Покойный мой отецъ всегда говаривалъ, что пансіонъ -- лучшее мѣсто воспитанія для мальчиковъ, и мнѣ кажется, что мои братъ только потому вышелъ избалованнымъ ребенкомъ, что бѣдная наша матушка берегла зачѣмъ-то розги.
   Остаюсь, любезный полковникъ, преданною вамъ слугою

Марта Гонимэнъ.

   (Полковнику Ньюкому).
   

6.

   "Любезный братъ, -- спѣшу увѣдомить тебя о постигшемъ насъ несчастіи, хотя ему слѣдуетъ покориться, какъ естественному закону природы; тѣмъ не менѣе оно повергло въ глубокую горесть не только наше семейство, но и весь городъ. Сегодня утромъ, въ четыре съ половиной часа, наша любимая и уважаемая родительница, Софія Алетэя Ньюкомъ скончалась въ глубокой старости, на восемьдесятъ четвертомъ году жизни. Въ ночь со вторника на среду, съ 12-го на 13-е, занимаясь чтеніемъ и письмомъ въ своей библіотекѣ до поздняго часу и отпустивши служителей, которымъ она никогда не дозволяла себя дожидаться, также какъ моего брата и его жену, имѣющихъ привычку рано удаляться къ себѣ, мистрисъ Ньюкомъ потушила лампы, и возвращаясь съ ночнымъ подсвѣчникомъ въ свою комнату, вѣроятно, упала на площадкѣ, гдѣ найдена была своими горничными сидящею, прислоня голову къ балюстраду и стараясь зажать на лбу рану, изъ которой текла сильно кровь и которую она нанесла себѣ, ударившись головой о каменную ступеньку лѣстницы.
   Когда нашли мистрисъ Ньюкомъ, она не въ состояніи была говорить, но еще дышала; ее отнесли на постель, пославши предварительно за медицинскими пособіями. Мистеръ Ньюкомъ и лэди Анна оба бросились въ ея комнату; она ихъ узнала и взяла-было ихъ за руки, но ее, вѣроятно, поразилъ параличъ въ слѣдствіе паденія. Они уже не слыхали ея голоса, кромѣ едва внятнаго стона, съ предшествовавшаго вечера, когда она ихъ благословила и пожелала имъ о покойной ночи. Такъ окончила свои дни эта превосходная женщина, истинная христіанка, другъ и благодѣтельница бѣдныхъ и неимущихъ, глава огромнаго торговаго дома и нѣжнѣйшая изъ матерей.
   Содержаніе ея завѣщанія давно намъ извѣстно; на этомъ документѣ было выставлено число, мѣсяцомъ позднѣе кончины оплакиваемаго нами отца. Имѣніе мистера Томаса Ньюкома раздѣляется на три равныя части между его сыновьями; собственность его второй жены, разумѣется, слѣдуетъ ея собственномъ дѣтямъ, брату моему Брэнану и мнѣ. Она отказала большія суммы служителямъ, благотворительнымъ и богоугоднымъ заведеніямъ, куда и при жизни дѣлала значительные вклады. Жалѣю, любезный братъ, что тебѣ ничего не оставила на память покойная матушка, потому-что она часто послѣднее время говорила о тебѣ съ любовью, и въ самый тотъ день, когда скончалась, начала письмо къ твоему малюткѣ, которое оставлено было неконченнымъ въ библіотекѣ на столѣ. Братъ говорилъ, что въ тотъ день за завтракомъ она указала на сочиненіе Орма объ Индостанѣ: "вотъ книга, сказала она, которая заставила бѣднаго Тома помѣшаться на путешествіи въ Индію". Я знаю, ты будешь радъ слышать объ этихъ доказательствахъ возвращенія любви и расположенія той особы, которая послѣднее время часто говорила о своей привязанности къ тебѣ, когда ты былъ еще ребенкомъ. Я такъ обремененъ дѣлами по случаю настоящаго печальнаго событія, что едва имѣю время увѣрить тебя, любезный братъ, въ искренной преданности

Твоего
Г. Ньюкома.

   Полковнику Ньюкому и пр.
   

IV.
Въ которой авторъ и герой разсказа продолжаютъ знакомство.

   Еслибы мы вздумали разсказывать исторію юности не только нашего героя, но и отца нашего героя, мы никогда не кончили-бы съ дѣтскими біографіями. Пусть восхищается бабушка любаго джентльмена, съ нѣжностью исчисляя всѣ дѣтскія шалости и признаки ранняго развитія геніальныхъ способностей своего любимца-внука: -- мы считаемъ себя не въ правѣ докучать читателямъ дѣтскимъ лепетомъ и задерживать почтенную британскую публику по поводу какой-нибудь старухи. Воспоминанія ранняго дѣтства каждаго человѣка занимательны только для двухъ или трехъ особъ въ цѣломъ мірѣ: матери, которая его кормила, преданной супругѣ и, можетъ быть, въ послѣдствіи ребенку, который его полюбитъ,-- но самому человѣку въ высочайшей степени интересны они всегда: въ какомъ бы онъ ни находился благосостояніи или какъ бы ни была горька его настоящая доля, какія бы ни были его лѣта, болѣзни, затрудненія, какъ бы ни былъ онъ знаменитъ или, обманутъ жизнью, утро дней его всегда представляется ему въ яркомъ свѣтѣ; его дѣтскія страданія, радости и привязанности навсегда остаются ему дороги и милы. Я попрошу позволенія сказать о дѣтской біографіи мистера Клэйва Ньюкома, въ качествѣ его историка, только то, что будетъ необходимо для знакомства съ нѣкоторыми особенностями его характера и что будетъ имѣть связь съ дальнѣйшими его похожденіями въ свѣтѣ.
   Хотя мы и были школьными товарищами, но знакомство мое съ молодымъ Ньюкомомъ, сдѣланное на школьной скамьѣ, гдѣ мы впервые встрѣтились, было случайно и непродолжительно. Онъ имѣлъ то преимущество, что былъ шестью годами моложе своего настоящаго біографа, и такая разница лѣтъ между юношами въ общественномъ заведеніи не допускаетъ и мысли о короткости: скорѣе можно допустить короткія отношенія между простымъ юнкеромъ и главнымъ командиромъ конно-гвардіи, между начинающимъ адвокатомъ и милордомъ главнымъ судьей въ присутствіи, или между ребенкомъ, только-что надѣвшимъ панталончики и курточку и взрослымъ юношей въ модномъ фракѣ. Такъ какъ мы "знались домами", выражаясь по школьному, и наши семьи были между собой нѣсколько знакомы, дядя Ньюкома со стороны матери, почтенный отецъ Чарльзъ Гонимэнъ (одаренный высшей силой краснорѣчія проповѣдникъ и владѣтель капеллы лэди Уитльси, въ улицѣ Дэнмэркъ, въ Мэйферскомъ кварталѣ), привезя ребенка послѣ рождественскихъ вакацій въ 182-- въ школу капуциновъ, поручалъ его, въ цѣломудренной, привѣтственной рѣчи, моему надзору и покровительству. Дядя мой, майоръ Пенденнисъ посѣщалъ нѣкоторое время капеллу этого извѣстнаго своимъ краснорѣчіемъ проповѣдника и проникнутъ былъ удивленіемъ къ нему, подобно многимъ фэшенэбельнымъ особамъ. Удивленіе это раздѣлялъ и я въ ранней молодости, но оно значительно измѣнилось при болѣе зрѣломъ обсужденіи.
   Мистеръ Гонимэнъ сказалъ мнѣ съ видомъ глубокаго уваженія, что отецъ его юнаго племянника, полковникъ Томасъ Ньюкомъ, К. Б.-- самый доблестный и отличный офицеръ въ бенгальскомъ округѣ досточтимой Остъ-Индской компаніи; что его дяди сводные братья полковника -- знаменитые банкиры, находящіеся на челѣ торговаго дома подъ фирмою "Братья Гобсоны и Ньюкомъ -- Гобсонъ Ньюкомъ, Эсквайръ, Брэйэнстонъ Сквэръ и Марбль-Гэтъ, Соссексъ, и сэръ Брэйанъ Ньюкомъ изъ Ньюкома и Пэркъ-Лэна. "Назвать ихъ по имени", говорилъ мистеръ Гонимэнъ, и въ словахъ его дышало тоже текучее краснорѣчіе, которымъ онъ украшалъ самыя обыкновенныя обстоятельства жизни, "назвать ихъ по имени -- значитъ указать на двухъ главныхъ торговцевъ богатѣйшаго города во всемъ мірѣ, и на одного, если не на двухъ представителей той аристократіи, которая окружаетъ престолъ самаго великолѣпнаго, самаго утонченнаго въ своихъ вкусахъ европейскаго государя. Я обѣщалъ мистеру Гонимэну сдѣлать для мальчика все, что могу, и онъ проступилъ въ моемъ присутствіи къ прощанью съ своимъ маленькимъ племянникомъ, въ не менѣе краснорѣчивыхъ выраженіяхъ, и вытащивъ длинный, но весьма тощій зеленый кошелекъ, извлекъ изъ него два шиллинга и шесть пенсовъ, и подарилъ ихъ ребенку, у котораго при этомъ какъ-то странно сверкнули голубые глаза.
   По окончаніи классовъ, я встрѣтилъ своего маленькаго protégé не вдалекѣ отъ лавки пирожника: онъ угощался пирожками съ малиновымъ вареньемъ. "Вы не должны сэръ, сказалъ я (склонный можетъ быть, еще съ юныхъ лѣтъ къ легкой сатирѣ), тратить всѣхъ денегъ, которыя далъ вамъ дядюшка, на пирожки и на инбирное пиво".
   Мальчикъ вытеръ перепачканый въ малиновомъ сиропѣ ротъ и сказалъ". "Ничего, сэръ, у меня еще куча денегъ".
   -- А сколько именно? говоритъ великій инквизиторъ.
   Допросные пункты, употреблявшіеся въ школѣ при поступленіи новичка были слѣдующіе:
   Какъ ваше имя? Кто вашъ отецъ? и много ли у насъ денегъ?
   Маленькая особа вынула изъ кармана такую пригоршню совереновъ, при видѣ которой самый большой изъ учениковъ могъ бы почувствовать тоскливую зависть. "Дядя Гобсонъ", сказалъ онъ "даль мнѣ два ф.; тётя Гобсонъ дала мнѣ тридцать шил.; дядя Ньюкомъ далъ мнѣ три ф.; тётя Анна дала мнѣ одинъ ф. пять шил.; а тётя Гонимэнъ прислала мнѣ десять шиллинговъ въ письмѣ. Да еще Этель хотѣла мнѣ дать одинъ фунтъ, только я, знаете ли, не хотѣлъ его взять, потому что Этель моложе меня, а у меня и такъ много денегъ".
   -- А кто это Этель? спрашиваетъ старшій воспитанникъ, улыбаясь на безъискуственное признаніе мальчика.
   -- Этель моя кузина, отвѣчаетъ маленькой Ньюкомъ, дочь тёти Анны. У нихъ Этель и Алиса, а тётя Анна хотѣла, чтобъ ее звали Боадицея, только дядя не захотѣлъ; тамъ есть тоже Бэрнсъ и Эгбертъ и маленькій Альфредъ; только его на чего считать: онъ совсѣмъ еще, знаете ли, маленькое дитя. Эгбертъ былъ со мной въ тимпанійской школѣ; онъ ѣдетъ въ Итонъ въ будущемъ полугодіи. Онъ старше меня, только я съ немъ слажу.
   -- Который-же годъ Эгберту? спрашиваетъ старшій ученикъ съ улыбкой.
   -- Эгберту десять, а мнѣ девять, а Этели семь, отвѣчаетъ толстощекій герой, глубоко засовывая руки въ карманы своихъ брюкъ и побрякивая тамъ всѣми своими соверенами. Я посовѣтовалъ ему выбрать меня своимъ банкиромъ -- и, оставивъ у себя одну изъ монетъ, онъ передалъ мнѣ остальныя, щедро выгружая ихъ изъ кармана, пока не истощилась вся казна.
   Въ это время школьныя занятія старшихъ и младшихъ учениконъ были распредѣлены въ разные часы и маленькіе наши товарищи выходили изъ зала получасомъ раньше пятаго и шестаго класса. Нѣсколько разъ я находилъ маленькую синюю курточку на часахъ, и догадывался, что мой бѣлокурый мальчикъ, съ пухленькимъ откровеннымъ личикомъ, съ большими голубыми глазами, пришелъ вынуть нѣкоторую сумму изъ своего банка. Въ скоромъ времени, на мѣстѣ одного изъ хорошенькихъ голубыхъ глазокъ красовался синякъ. Оказалось, что малютка вступилъ въ кулачный бой съ гигантомъ своего класса и одержалъ надъ нимъ побѣду. "Досталось-же ему отъ меня!" говорилъ онъ въ упоеніи торжества; а когда я спросилъ его о причинѣ ссоры, онъ очень бойко разсказалъ мнѣ, что "Вольфъ Мэйноръ, его противникъ, вздумалъ обойдтись грубо съ маленькимъ мальчикомъ, а что онъ (гигантъ-Ньюкомъ) не могъ этого снести".
   Выходя изъ школы, я простился съ маленькимъ храбрецомъ, который долженъ былъ остаться у капуциновъ и только еще начиналъ свое тревожное поприще. Такъ мы съ нимъ и не видались до тѣхъ поръ, пока я -- уже совершенный молодой человѣкъ, нанимавшій квартиру въ Темплѣ -- не встрѣтилъ его описаннымъ выше образомъ.
   Неистовое поведеніе бѣднаго Костигэна было виною того, что моя встрѣча со старымъ школьнымъ товарищемъ кончилось такъ неожиданно и такъ непріятно. Я потерялъ уже всякую надежду снова встрѣтиться съ Клэйвомъ, а тѣмъ менѣе возобновить знакомство съ вознегодовавшимъ индійскимъ воиномъ, который покинулъ наше общество въ такой ярости. Однако-же на слѣдующее утро, едва успѣли унести завтракъ изъ моей комнаты, раздался стукъ въ дверь и мой писарь доложилъ: "Полковникъ Ньюкомъ и мистеръ Ньюкомъ"!
   Очень можетъ быть, что жилецъ (половинный) квартиры на темпльскомъ "Подворьѣ ягненка" почувствовалъ нѣкоторое угрызеніе совѣсти, услыхавъ имена своихъ посѣтителей: сказать правду -- я былъ гораздо веселѣе, чѣмъ въ прошлую ночь, и курилъ сигару, почитывая листокъ "Times". А сколько юношей въ Темплѣ курятъ послѣ завтрака сигары за листкомъ "Times"? Мой другъ и спутникъ тѣхъ дней, да и всѣхъ моихъ дней, мистеръ Джорджъ Уаррингтонъ, пробавлялся своей коротенькой трубочкой и нисколько не смутился появленіемъ посѣтителей: впрочемъ онъ нисколько не смутился-бы даже и тогда, еслибы къ намъ вдругъ вошелъ архіепископъ кэнтерберійскій.
   Маленькій Клэйвъ съ любопытствомъ осматривалъ наши странныя владѣнія, въ то время, какъ полковникъ дружески пожималъ мнѣ руку. Вчерашній гнѣвъ не оставилъ но себѣ и слѣдовъ, и открытое, смуглое лицо полковника, освѣтилось благосклонной улыбкой, когда онъ также сталъ оглядывать нашу старую комнату съ ея потемнѣвшими занавѣсками, гравюрами, книжными шкафами, со всѣмъ хламомъ корректурныхъ листковъ, перемаранныхъ рукописей, книжекъ для рецензій, пустыхъ бутылокъ содовой воды, сигарныхъ ящиковъ -- и т. п.
   -- Вчера вечеромъ я очень вспылилъ, сказалъ полковникъ, а сегодня утромъ простылъ и подумалъ, что первый мой долгъ -- отправиться къ мистеру Пенденнису и извиниться въ моемъ запальчивомъ поступкѣ. Поведеніе этого пьянаго капитана -- какъ его имя?-- было до такой степени гнусно, что я немогъ допустить Клэйва оставаться съ нимъ долѣе въ одной комнатѣ, и вышелъ, не простясь со стариннымъ пріятелемъ моего сына, не пожелавъ ему доброй ночи. Я долженъ вамъ пожать руку за вчерашній вечеръ, мистеръ Пенденнисъ"! И, проговоривъ эти слова, онъ ласково подалъ мнѣ руку во второй разъ.
   -- Такъ здѣсь жилище музъ, неправда-ли сэръ? продолжалъ нашъ гость. Я знаю ваши произведенія очень хорошо. Вотъ Клэйвъ постоянно каждый мѣсяцъ высылалъ мнѣ газету "Pall Mall".
   -- Мы постоянно брали ее въ Смиффлѣ, сказалъ Клэйвъ. Я всегда готовъ покровительствовать "Капуцинамъ". Смиффль -- надо объяснить это слово -- есть уменьшительное отъ "Смитфилѣда" {Одипъ изъ лондонскихъ кварталовъ.}, въ которомъ находится большой мясной рынокъ, а не подалеку отъ него наша школа, и старые ея воспитанники придаютъ иногда, въ шутку, мѣсту своего воспитанія названіе сосѣдняго рьшка.
   -- Клэйвъ каждый мѣсяцъ высылалъ мнѣ газету, и я читалъ вашъ романъ "Вальтеръ Лорренъ", во время моего плаванія -- внизъ по рѣкѣ въ Калькутту.
   -- Неужели безсмертныя произденія Пена дошли до Бенгала и ихъ листочки носятся вдоль желтыхъ береговъ Джумпы? спрашиваетъ Уаррингтонъ, этотъ скептикъ, нимало не уважающій твореній современныхъ геніевъ.
   -- Я подарилъ вашу книгу мистриссъ Тимминсъ, въ Калькуттѣ, говоритъ простодушно полковникъ. Надѣюсь, вы слышали о ней... Великолѣпнѣйшая женщина въ цѣлой Индіи.... Она была очарована вашимъ сочиненіемъ, а я вамъ скажу -- не всякое сочиненіе займетъ и мистриссъ Тимминсъ, прибавилъ онъ съ лукавымъ видомъ.
   -- Капитальная вещь! перебилъ Клэйвъ. Я говорю про ту часть, вы знаете, гдѣ Вальтеръ убѣгаетъ съ Неэрой, а генералъ не въ состояніи ихъ преслѣдовать, хотя почтовая карета и стоитъ у его крыльца, потому-что Тимъ О'Туль спряталъ его деревянную ногу! Клянусь Юпитеромъ, капитальная вещь! Очень забавно!.. Я не люблю чувствительныхъ сценъ, самоубійствъ и т. д., а что касается поэзіи, я питаю къ ней ненависть.
   -- Пену еще далеко до перваго куска, замѣчаетъ Уарингтонъ. Я считаю своей обязанностью, полковникъ, осаживать изрѣдка молодыхъ людей: иначе они сдѣлаются такими высокомѣрными, что съ ними и сладу не будетъ
   -- Я говорю.... вмѣшивается Клэйвъ.
   -- Что вамъ угодно было замѣтить? спрашиваетъ, повидимому съ большимъ вниманіемъ, мистеръ Уарингтонъ.
   -- Я говорю, Пенденисъ, продолжалъ безхитростный юноша, что вы мнѣ всегда представлялись свѣтскимъ щеголемъ. Когда мы читали въ газетѣ "Pall-Mall" о большихъ общественныхъ собраніяхъ, при описаніи каждаго изъ нихъ мы всегда встрѣчали ваше имя. Такъ, видите-ли, я и думалъ, что вы живете въ Альбани, что у васъ множество верховыхъ лошадей, слуга, грумъ, а покрайней ужь мѣрѣ -- наемный кабріолетъ.
   -- Сэръ, говоритъ полковникъ, я надѣюсь, что вы не привыкли подводить благородныхъ людей подъ такую жалкую мѣрку. Призваніе писателя -- самое благородное. Я желалъ бы лучше быть авторомъ геніальнаго произведенія, чѣмъ генералъ-губернаторомъ Индіи. Я удивляюсь генію. Я покланяюсь ему всюду, гдѣ-бы ни встрѣтилъ. Я больше всего на свѣтѣ люблю мое званіе, но это потому, что я къ нему привыкъ. Я не могу написать четырехъ стиховъ, нѣтъ, никакъ могу, хоть разстрѣляйте меня. Человѣкъ не можетъ пользоваться всѣми преимуществами жизни. Кто не захотѣлъ-бы сносить бѣдность, еслибы онъ былъ увѣренъ, что на его долю выпадетъ геній, слава и безсмертіе, сэръ? Вспомните о докторѣ Джонсонѣ: что -- это былъ за геній, а гдѣ жилъ? Въ комнатахъ, смѣю сказать, нелучше этихъ.... только эти, я увѣренъ, гораздо веселѣе и пріятнѣе.... прибавилъ полковникъ, полагая, что насъ обидѣлъ.-- Одно изъ величайшихъ удовольствій и наслажденій, которымъ я думалъ развлечься на родинѣ, была надежда имѣть честь познакомиться съ учеными и геніальными людьми, съ остроумными писателями, поэтами и историками, а еслибы мнѣ въ самомъ дѣлѣ посчастливилось познакомиться съ ними -- извлечь себѣ пользу изъ ихъ бесѣды. Я оставилъ Англію слишкомъ молодымъ человѣкомъ, чтобы воспользоваться этимъ преимуществомъ. Въ домѣ моего отца, кажется, цѣнили болѣе деньги, нежели разумъ: ни я, ни мой отецъ не имѣли такихъ случаевъ, которые я желалъ-бы доставить тебѣ, Клэйвъ, и я изумляюсь, какъ ты могъ подумать о бѣдности мистера Пендениса или почувствовать что-либо другое, кромѣ уваженія и удивленія, при входѣ въ комнаты поэта и литератора? Прежде я никогда не бывалъ въ комнатахъ литератора, продолжалъ полковникъ, отвернувшись отъ сына и обратившись къ намъ.-- Извините меня, пожалуйста, эта.... эта бумага точно корректурные листки?" Мы передали ему эту рѣдкость, улыбаясь восторгу честнаго джентельмена, удивлявшагося тому, что намъ также пріѣлось, какъ пироги пирожнику.
   Находясь въ сообществѣ литераторовъ, полковникъ почелъ приличнымъ говорить только о литературѣ, и во все продолженіе моего дальнѣйшаго и болѣе близкаго знакомства съ нимъ, хотя мнѣ положительно было извѣстно, что онъ отличился въ двадцати сраженіяхъ, мнѣ все таки никогда не удавалось навести его на разговоръ о его военныхъ подвигахъ и воспользоваться его опытностью: полковникъ всегда преходилъ молчаніемъ этотъ предметъ, какъ совершенно не заслуживающій упоминовенія.
   Я открылъ, что онъ считалъ доктора Джонсона величайшимъ человѣкомъ: слова доктора не сходили съ устъ его; при этомъ онъ никуда ни ѣздилъ безъ "Жизни Босвеля". Кромѣ этихъ сочиненій, онъ читалъ "Цезаря и Тацита", съ переводомъ, сэръ, съ переводомъ -- я очень радъ, что унесъ отъ капуциновъ кое-какую латынь". И онъ принимался приводить цитаты изъ латинской грамматики, примѣнимыя къ сотнѣ случаевъ повседневной жизни -- и все это съ совершеннымъ простодушіемъ. Часть его походной библіотеки, вмѣстѣ съ поименованными книгами составляли: "Спектэторъ", "Донъ-Кихотъ" и "Сэръ Чарльзъ Грандисонъ".-- "Я читаю эти книги, сэръ, говорилъ онъ обыкновенно, потому-что любію быть въ обществѣ джентльменовъ, а сэръ Роджеръ де Коверлей и сэръ Чарльзъ Грандисонъ и сэръ Донъ-Кихотъ -- самые превосходные джентльмены въ мірѣ". Когда мы спросили его мнѣніе о Фильдингѣ: --
   -- "Томъ Джонсъ, сэръ, Джозефъ Эндрюсъ, сэръ"! крикнулъ онъ, закрутивъ усы. "Я читалъ ихъ мальчикомъ, когда бывалъ знакомъ и съ другими дурными людьми, когда я былъ виновенъ въ такихъ унизительныхъ поступкахъ, которыхъ стыжусь теперь. Сэръ, эти книги мнѣ попались въ библіотекѣ моего отца, и я прочелъ ихъ потихоньку, также, какъ потихоньку пилъ пиво, уходилъ на пѣтушьи бои и курилъ трубку съ грумами Джэкомъ и Томомъ въ конюшнѣ. Припоминаю, что мистрисъ Ньюкомъ застала меня за одной изъ этихъ книгъ, и, судя по скромному виду книги, приняла ее за сочиненіе Анны Моръ или за-что-нибудь подобное. Хотя-бы я и не рѣшился солгать даже въ бездѣлицѣ -- я никогда не лгалъ, сэръ, клянусь небомъ, что я солгалъ не болѣе трехъ разъ въ жизни -- однако тогда не сказалъ ни слова. Такъ -- вотъ, однажды вечеромъ, она взяла эту книгу и начала ее читать съ обычной своей важностью -- веселую шутку она также понимала, какъ я еврейскій языкъ -- читала-читала до тѣхъ поръ, пока не дошла до лэди Б. и до Эндрюса; тутъ она закрыла книгу, сэръ, и желалъ-бы я, чтобы вы видѣли -- какой она на меня бросила взглядъ!-- Признаюсь, я чуть не лопнулъ со смѣху, потому-что былъ дикимъ и непокорнымъ юношей, сэръ! Но она была права, сэръ, а я былъ кругомъ виноватъ. Книга, сэръ, разсказывающая исторіи про шайку лакеевъ и служанокъ, пьянствующихъ въ полпивныхъ. Неужели вы полагаете, что мнѣ нужно знать, чѣмъ занимаются мои китмотгары и койсомаги! Я менѣе гордъ, чѣмъ кто-нибудь; но между людьми должнаже существовать разница, сэръ, и такъ-какъ мнѣ и Клэйву суждено было родиться джентльменами, я не хочу сидѣть въ кухнѣ и въ людской. А этотъ Томъ Джонсъ, этотъ человѣкъ, который продаетъ самого себя, -- клянусь вамъ, вся кровь во мнѣ кипитъ при одной мысли о немъ! Я не захотѣлъ бы остаться въ одной комнатѣ съ такимъ человѣкомъ, сэръ. Еслибы онъ вошелъ въ эту дверь, я сказалъ-бы ему: "Какъ ты осмѣливаешься, продажный разбойникъ, осквернять своимъ присутствіемъ ту комнату, гдѣ я бесѣдую съ моимъ молодымъ другомъ? Гдѣ два джентльмена, говорю я, пьютъ вино послѣ обѣда? какъ ты осмѣливаешься, презрѣнный негодяй?...-- Это я не вамъ говорю, сэръ! Я.... я.... прошу васъ извинить меня".
   Полковникъ, въ своей бѣлой одеждѣ, шагалъ по комнатѣ, то неистово дымя свою сигару, то размахивая своимъ желтымъ банданна, и его рѣчь къ Тому Джонсу была прервана приходомъ моего писца Ларкинса. Ларкинсъ постарался скрыть свое изумленіе; онъ былъ пріученъ не удивляться ничему, чтобы не видалъ и ни слыхалъ въ нашей квартирѣ.
   -- "Что нужно, Ларкинсъ"? спросилъ я. Другой господинъ, Ларкинса не за долго передъ тѣмъ долженъ былъ уйдти изъ дому по одному дѣлу и оставилъ меня съ благороднымъ полковникомъ, который былъ совершенно доволенъ бесѣдой и сигарой.
   -- Это отъ Бреттсъ, сказалъ Ларкписъ.
   Я приказалъ, чтобы посланный отъ Бреттсъ пришелъ въ другой разъ. Въ тоже мгновеніе юный Ларкинсъ воротился опять и доложилъ:
   -- Съ вашего позволенія, сэръ, онъ говоритъ, что не уйдетъ безъ денегъ.
   -- Выпроводите его! крикнулъ я. Скажите, что у меня дома нѣтъ денегъ. Пусть прійдстъ завтра.
   Пока я говорилъ, Клэйвъ посматривалъ на меня съ изумленіемъ, а лицо полковника выразило чувство болѣзненнаго сочувствія. Однако же онъ сдѣлалъ надъ собой усиліе и снова заговорилъ о Томѣ Джонсѣ:
   -- Нѣтъ, сэръ, у меня недостаетъ словъ, чтобы выразить мое негодованіе на такого презрѣннаго человѣка, какъ Томъ Джонсъ. Но я забываю, что мнѣ нечего и говорить объ этомъ: добрый и великій докторъ Джонсонъ уже рѣшилъ этотъ вопросъ. Вы помните, что онъ сказалъ мистеру Босвелю о Фильдингѣ?
   -- Тѣмъ не менѣе, полковникъ, Гиббонъ его хвалитъ, замѣтилъ собесѣдникъ полковника, а это чего-нибудь да стоитъ. Онъ говоритъ, что мистеръ Фильдингѣ происходитъ изъ фамиліи, которая ведетъ свое начало отъ графовъ Габсбургскихъ, но что....
   -- Гиббопъ! Гиббонъ былъ человѣкъ достодолжный, и я не дамъ окурка сигары за мнѣніе такого человѣка. Если мистеръ Фильдингъ былъ благороднаго происхожденія, онъ долженъ-бы доказать это своими трудами -- и тѣмъ хуже для него, если этого не сдѣлалъ. Но я отнимаю у васъ своей болтовней драгоцѣнное время.... Курить не стану больше, -- благодарю васъ. Мнѣ еще нужно побывать въ Сити, но я не могъ проѣхать мимо Темпля, не заглянувъ къ вамъ и не изъявивъ полной признательности старинному покровителю моего сына. Вы обяжете насъ и придете къ намъ обѣдать завтра, послѣ-завтра, когда вамъ угодно? Пріятеля вашего, кажется, нѣтъ въ городѣ? Надѣюсь имѣть удовольствіе познакомиться съ нимъ короче, когда онъ возвратится. Идемъ, Клэйвъ!
   Клэйвъ, углубленный въ разсматриваніе гоггартовскихъ гравюръ все время спора или -- лучше сказать -- все время монолога своего отца, тотчасъ отошелъ отъ книги и простился со мной, приглашая меня ирійдти поскорѣе и взглянуть на его пони. И такъ, пожавъ еще разъ другъ-другу руки, мы разстались.
   Не успѣлъ я снова развернуть газеты, какъ у нашей двери раздался стукъ и полковникъ опять появился въ комнатѣ, очень взволнованный и смущенный.
   -- Прошу извинить меня... кажется, я забылъ мой... мою...
   Ларкинсъ вышелъ изъ комнаты и полковникъ прямо приступилъ къ дѣлу. "Дорогой мой другъ, говоритъ онъ, тысячу разъ прошу у васъ прощенія... Но я позволю себѣ говорить съ вами, какъ съ другомъ Клэппа.... Я оставилъ малаго на дворѣ. Я знаю участь писателей и людей геніальныхъ.... Покамѣстъ мы съ вами говорили, къ вамъ приходили съ какимъ-то требованіемъ -- вы не могли удовлетворить его въ настоящую минуту. Поэтому позвольте -- извините мою смѣлость -- позвольте мнѣ быть вашимъ банкиромъ. Вы говорили мнѣ, что принялись за новый трудъ: я увѣренъ, что это будетъ мастерское произведеніе, если оно похоже на послѣднее ваше произведеніе. Позвольте мнѣ подписаться на двадцать экземпляровъ и заплатить вамъ деньги впередъ. Вы знаете -- мнѣ надо ѣхать отсюда. Я -- перелетная птица, старый, безпокойный солдатъ.
   -- Любезный полковникъ, сказалъ я, вполнѣ тронутый и утѣшенный этимъ безмѣрнымъ великодушіемъ, мой назойливый заимодавецъ -- ни-кто другой, какъ мальчикъ моей прачки и, если не ошибаюсь, мистрисъ Бреттсъ сама должна мнѣ. Притомъ-же у меня уже есть банкиръ въ вашемъ семействѣ.
   -- Въ моемъ семействѣ, сэръ?
   -- Господа Ньюкомы, въ Триднилльской улицѣ, такъ благосклонны, что берегутъ за меня мои деньги, когда они есть, и мнѣ очень пріятно сказать вамъ, что и теперь въ ихъ рукахъ находится кое какая, принадлежащая мнѣ сумма. Мнѣ очень жаль, что я лишенъ удовольствія прибѣгнуть къ вашей обязательной дружбѣ. И мы четвертый разъ въ это утро пожали другъ другу руки, и благородный джентльменъ, простившись со мной, отправился къ своему сыну.
   

V.
Дяди Клэйва.

   Обѣдъ, предложенный гостепріимнымъ полковникомъ, съ радостью былъ принятъ; за нимъ послѣдовали еще разныя другія угощенія на счетъ нашего радушнаго пріятеля. Онъ жилъ въ это время съ однимъ изъ своихъ индійскихъ товарищей въ гостинницѣ Нерота, въ Клиффордской улицѣ; тамъ готовили очень хорошій столъ, который мистеру Клэйву былъ гораздо больше по вкусу, чѣмъ простая, хотя и обильная пища у капуциновъ, отъ которой, разумѣется, каждый изъ насъ отворачивалъ носъ когда былъ мальчикомъ, хотя иной бѣднякъ, вынужденный впослѣдствіи бороться съ жизнью, можетъ быть не разъ оглянулся назадъ и пожалѣлъ объ этомъ хорошо накрытомъ юношескомъ столѣ. И такъ, моя дружба съ отцомъ и сыномъ возрастала значительно, и нравилась мнѣ гораздо больше, чѣмъ отношенія мои къ дядямъ Клэйва изъ Сити, о которыхъ я упоминалъ въ предъидущей главѣ и которыя были, по справедливости, чрезвычайно отдаленны и почтительны.
   Еслибы всѣ частные вклады, сохраняемые этими достойными банкирами равнялись моимъ, я право не знаю, куда бы дѣвались Ньюкомъ Голь, Пэркъ-Лэнъ, Марбль-Гэтъ и Брайэнстонъ Сквэрь. Я постоянно съ строгимъ самоотверженіемъ оставлялъ не тронутыми въ банкѣ двѣ или три гинеи, поддерживая на нихъ балансъ, такъ-что мой разсчетъ былъ всегда ясенъ: представляю себѣ, какъ клерки и кассиры скалили зубы, когда я приходилъ брать деньги. Чтобъ не встрѣчаться лицомъ къ лицу съ этими ужасными счетчиками, я посылалъ туда клерка Лэркинса или мистрисъ Флэнэгэнъ, прачку. Не говорю уже о той особой боковой гостиной, гдѣ я видѣлъ, черезъ стеклянную перегородку, плѣшивыя головы братьевъ Ньюкомовъ, бесѣдовавшихъ съ другими капиталистами или углубленныхъ въ чтеніе газетъ. Скорѣй бы я согласился прогуляться въ собственной библіотекѣ доктора, въ школѣ капуциновъ или сѣсть въ кресло въ студіи зубнаго врача и позволить себѣ выдернуть зубъ, чѣмъ переступить за этотъ страшный предѣлъ. Напротивъ мой добрый дядя, покойный маіоръ Пенденнисъ, который, разумѣется, имѣлъ самые маленькіе разсчеты съ домомъ Гобсоновъ, входилъ въ гостиную и кланялся двумъ магнатамъ, распоряжавшимся тамъ съ непринужденной важностью Ротшильда. "Другъ мой, говорилъ добрый старый джентльменъ, своему племяннику и питомцу. "Il faut se faire valoir. Говорю вамъ, сэръ, что ваши банкиры любятъ сохранять разсчеты каждаго джентльмена. Это большая ошибка предполагать, что они вѣжливы только со своими богатыми кліэнтами. Посмотрите-ка на меня: я всегда, какъ только бываю въ Сити, захожу къ нимъ и разговариваю съ ними. Я слышу отъ нихъ о перемѣнахъ биржеваго курса и сообщаю эту новость въ наши концы города. Хорошее дѣло, сэръ, быть въ хорошихъ отношеніяхъ съ своимъ банкиромъ; и въ нашихъ концахъ Лондона, я можетъ быть, сдѣлаю хорошій оборотъ для Ньюкомовъ".
   Вѣрно то, что въ своемъ собственномъ кругу, въ кварталѣ Мэйфэрѣ въ Ст-Джемской улицѣ, мой почтенный дядюшка былъ покрайнѣй мѣрѣ равенъ банкиру. Когда я пріѣхалъ въ Лондонъ, онъ былъ такъ добръ, что доставилъ мнѣ приглашеніе на вечера лэди Анны Ньюкомъ въ Паркъ-Лэнъ а также и на праздники мистрисъ Ньюкомъ въ Брэйанстонъ-Сквэрѣ хотя, признаюсь, послѣдними, черезъ нѣкоторое время, я сталъ пренебрегать и посѣщалъ ихъ весьма небрежно. "Между нами сказать, мой добрый другъ", говорилъ старый лукавый менторъ того времени", общество, собирающееся у мистрисъ Ньюкомъ не совсѣмъ избранное, и нельзя сказать, чтобъ они была отлично воспитанная женщина; но хорошо, когда человѣка видятъ въ домѣ у его банкира. Я совѣтую тебѣ, хоть на нѣсколько минутъ, появляться тамъ, всякой разъ, какъ тебя будутъ приглашать". Я иногда такъ и поступалъ, какъ онъ совѣтовалъ, хотя мнѣ всегда представлялось, не знаю справедливо или нѣтъ, судя по обращенію со мной мистриссъ Ньюкомъ, будто она знаетъ, что въ банкѣ лежитъ у меня только тридцать шиллинговъ. Когда нибудь, въ теченіе двухъ трехъ лѣтъ, мистеръ Гобсонъ Ньюкомъ, встрѣтясь со мной, приглашалъ меня занять пустое мѣсто въ тотъ день, или въ слѣдующій вечеръ за его столомъ; а приглашеніе это я могъ принять или нѣтъ. Обѣды эти постоянно приправлялись солью злословія. Въ такого рода лондонской гостепріимности ничего нѣтъ священнаго. Бѣлый жилетъ гостя закрываетъ пробѣлъ за хозяйскимъ столомъ, а къ вечеру исчезаетъ. "И то сказать, говаривалъ обыкновенно мнѣ почтенный маіоръ, если-бы мы свободно не могли говорить о тѣхъ, съ которыми обѣдаемъ, какъ-бы онѣмѣлъ нашъ Лондонъ! Самые пріятные вечера, когда либо проведенные мною, были тѣ, когда мы засѣдали послѣ сытнаго обѣда en petit comité и пересуживали отсутствующихъ. Придетъ и твоя очередь, mon cher, да почему же и нѣтъ? не думаешь ли ты, что я ласкаю себя надеждой, будто мои друзья не подмѣтили моихъ маленькихъ ошибокъ и погрѣшностей? Все дѣло въ томъ, что я не могу имъ помѣшать -- и потому отдаю себя на казнь de bonne grace. Entre nous: братъ Гобсонъ Ньюкомъ добрый малый, но человѣкъ не благовоспитанный, а его жена -- его жена совершенно ему по плечу".
   Разъ въ годъ лэди Анна Ньюкомъ (мой менторъ былъ съ ней очень остороженъ, потому-что, какъ я уже замѣтилъ когда-то, чѣмъ положеніе людей было выше, тѣмъ уважительнѣй и осторожнѣй отзывался о нихъ маіоръ Пенденисъ) -- разъ или два раза въ годъ, я эли Анна Ньюкомъ открывала свои салоны для концерта и для бала; по-случаю того и другаго, вся улица загромождалась каретами и появлялся весь большой свѣтъ и кое-кто изъ средняго круга. Мистрисъ Ньюкомъ также дѣлала балъ и давала концертъ англійской музыки для контраста съ итальянскими пѣвцами своей невѣстки. Отечественная музыка, говорила мистрисъ Ньюкомъ, достаточно хороша для нея.
   Мы должны сказать правду, между этими лэди не было никакой любви. Брэйанстонъ Скверъ не могъ простить Паркъ-Лэну превосходства въ знатности, и списокъ знаменитыхъ особъ, посѣщавшихъ вечера дорогой Анны, наполнялъ завистью сердце дорогой Маріи. Бываютъ люди, на которыхъ званіе и свѣтскія блага производятъ такое впечатлѣніе, что они невольно колѣно-преклоняются передъ счастливцами; бываютъ люди и другаго свойства, для которыхъ чужое благоденствіе -- личное оскорбленіе и которые не могутъ видѣть колесницы богатства безъ того, чтобы не осыпать ее бранью и укорами. Мистрисъ Ньюкомъ, на сколько позволяетъ мнѣ судить моя скромная опытность, не только завистлива, но даже гордо выставляетъ свою зависть напоказъ. Впрочемъ она ошибается въ этомъ чувствѣ и принимаетъ его за ненавистную честность. Она не преклонится передъ высокомѣрными людьми и не облобызаетъ у нихъ руки.
   Она жена купца и дочь стряпчаго. Въ ней нѣтъ ни капли гордости. Вольно было ея свояку, этому бѣдному Брэнену -- (если принять въ соображеніе, что всякой знаетъ все, что дѣлается въ Лондонѣ, видалъ ли кто подобное заблужденіе?) вольно ему было, въ свободные часы отъ занятій въ банкѣ, забывать своихъ собственныхъ друзей для знатныхъ родственниковъ своей жены и ухаживать за лордами и лэди въ Мэй-Фэрѣ. Вотъ ужь у нея нѣтъ такого безумнаго тщеславія; нѣтъ. Она сообщала свои сужденія очень свободно всѣмъ своимъ знакомымъ почти въ каждомъ своемъ разговорѣ. Ясно, что этимъ двумъ лэди порознь бы то гораздо лучше. Мистрисъ Ньюкомъ, я увѣренъ, никогда не думала, чтобъ у нея были предразсудки или чтобъ она могла назваться чѣмъ-либо другимъ, кромѣ честной, независимой высоко мысля щей женщиной. Обѣ лэди держали своихъ мужей подъ башмакомъ; эти господа были кроткаго нрава, легко поддающагося вліянію женщины, какъ и всѣ, но правдѣ сказать, мужчины въ этомъ семействѣ. Въ слѣдствіе этого, когда сэръ Брэйанъ Ньюкомъ подавалъ голосъ за кандидата изъ партіи тори въ Сити, мистеръ Гобсонъ Ньюкомъ надрывался отъ крику въ пользу "преобразователей". Въ то время какъ Брэйанъ засѣдалъ въ Нижней-Палатѣ между кроткихъ консерваторовъ, Гобсонъ уличалъ измѣнниковъ и гремѣлъ противъ испорченности нравовъ въ высшемъ слоѣ, такъ-что вся Мэрилэбонская община дрожала отъ восторга. Когда лэди Анна, ея мужъ и куча ихъ дѣтей провозглашали себя ревнителями правилъ католической церкви, мистрисъ Гобсонъ волновалась отъ ужаса, касательно распространенія католицизма.
   Бѣдный Гонимэнъ, и ты впалъ въ заблужденіе!
   Многихъ хорошихъ обѣдовъ лишился Чарльзъ Гонимэнъ. Очень было занимательно впослѣдствіи видѣть мученическій видъ, который онъ придавалъ себѣ. Еслибъ онъ готовился быть растерзаннымъ на части дикими звѣрями, и тогда едва ли бы онъ могъ имѣть болѣе покорный видъ и отдаться съ болѣе христіанскимъ смиреніемъ въ руки своихъ гонителей. Но я забѣгаю впередъ.
   Опасаясь, чтобъ меня не обвинили въ предубѣжденіи, когда я описываю мистрисъ Ньюкомъ и ея семейство, и не желая подать повода читателю воображать, что презрѣніе, оказанное автору богатой и добродѣтельной банкиршей, составляетъ тайную причину этого не совсѣмъ лестнаго очерка ея характера, я прошу позволенія передать съ величайшей точностью, какъ только я могу припомнить, слова ея собственнаго родственника, -- Джиэльза, эсквайра, котораго я имѣлъ честь встрѣтить за ея столомъ, и который, когда мы вмѣстѣ шли изъ Брэйанстонъ-Сквэра, былъ довольно благосклоненъ, чтобъ говорить при мнѣ очень непринужденно о родственникахъ, отъ которыхъ только что вышелъ.
   "Обѣдъ былъ очень хорошъ, сэръ, сказалъ мистеръ Джиэйльзъ, закуривая предложенную мною сигару и показывая расположеніе къ разговорчивости и общежительности, -- столъ Добсона Ньюкома едва ли не лучше всѣхъ тѣхъ, подъ которыми когда либо находились мои ноги. А вы не спросили себѣ въ другой разъ черепаховаго супу, сэръ? я это замѣтилъ, а я вездѣ и всегда такъ дѣлаю, а въ особенности въ этомъ домѣ, потому-что знаю-- гдѣ Ньюкомъ достаетъ черепахъ. Мы съ Ньюкомомъ стоимъ подъ однимъ и тѣмъ же знаменемъ, -- принадлежимъ къ обществу "любителей устрицъ", и требуемъ, чтобъ черепахи намъ доставлялись хорошія, скажу вамъ -- и чтобъ ихъ было въ волю,-- хе, хе, это не дурно! Я полагаю, что вы -- или молодой адвокатъ, или стряпчій -- молокососъ, или что-нибудь въ этомъ родѣ. Я дѣлаю это заключеніе потому, что вы сидѣли на концѣ стола и никто не обращалъ на васъ вниманія. Это и мое мѣсто, не смотря на то, что я родственникъ; Ньюкомъ приглашаетъ меня, когда у него есть лишнее мѣсто за столомъ. Сегодня встрѣтилъ онъ меня въ Сити и говоритъ; "Томъ, говоритъ, сегодня, въ семь часовъ съ половиной, обѣдъ въ Сквэрѣ: приходи и приводи Луизу; мы съ ней такъ давно не видались".-- Луиза -- моя жена, сэръ, сестра Маріи; -- Ньюкомъ взялъ эту дѣвочку изъ моего дома -- Нѣтъ, нѣтъ, Гобсонъ, отвѣчалъ я: Луиза кормитъ своего восьмаго ребенка -- у насъ восемь человѣкъ дѣтей, сэръ,-- и, сказать правду, моя миссисъ ни за какія блага въ мірѣ не пойдетъ туда. Она не можетъ выносить этого дома. Жена мистера Ньюкома принимаетъ на себя такой покровительственный видъ, который хоть кого озадачитъ.-- Изволь, любезный Добсонъ сказалъ я; хорошій обѣдъ -- всегда хорошій обѣдъ, я буду, но Луиза не будетъ... то есть, не можетъ быть.
   Въ то время, какъ мистеръ Джэйльзъ, достаточно разогрѣтый бордосскимъ виномъ, изъяснялся съ такимъ чистосердечіемъ, его товарищъ раздумывалъ о томъ, какъ онъ, Артюръ Пенденнисъ столкнулся около полудня съ мистеромъ Ньюкомомъ на ступенькахъ клуба Мегатеріумъ и не могъ отказаться отъ приглашенія на этотъ обѣдъ, отъ котораго такъ робко отклонилась мистрисъ Джэйльзъ. Ея мужъ продолжалъ разглагольствовать:-- Я старый воробей! терпѣть не могу женскихъ дрязгъ. По моему, и лэди Ньюкомъ и мистрисъ Ньюкомъ обѣ ни куда негодятся. Я знаю, Марія постоянно, такъ или иначе, задѣваетъ лэди Ньюкомъ: называетъ ее гордой и Богъ знаетъ чѣмъ еще; а между тѣмъ моя жена говоритъ, что Марія только прикидывается радикалкой, и не приглашаетъ насъ къ себѣ потому, что боится -- какъ бы мы не встрѣтились съ баронетомъ и его женой. Да и за чѣмъ ей приглашать насъ, милая Лу? говорю я. Мнѣ и самому не хочется встрѣчаться ни съ лэди Ньюкомъ, ни съ лордомъ Кью, ни съ кѣмъ изъ нихъ. Лордъ Кью, не правда ли, какая странная фамилія? Отчаянный франтъ этотъ молодой лордъ Кью! Ужасный господинъ, дикой какой то!
   Въ молодые годы я былъ писцомъ въ этомъ домѣ, сэръ, былъ въ немъ во времена старухи и мистера Ньюкома, отца этихъ молодыхъ людей, самаго добраго человѣка, какой когда-либо бывалъ на биржѣ. Тутъ мистеръ Джэйльзъ, разгорячившись представившимся предметомъ разговора, началъ въ подробности развивать исторію торговаго дома. "Видите ли, сэръ, сказалъ онъ, банкирскій домъ братьевъ Гобсоновъ или братьевъ Ньюкомовъ, также компаньоновъ этой фирмы, не можетъ быть признанъ одною изъ первенствующихъ фирмъ, но все-таки это весьма почтенный старинный домъ, занимающійся весьма уважительными дѣлами, особенно же по своимъ связямъ съ диссидентами." Далѣе мистеръ Джэйльзъ объяснилъ, какъ дѣла торговаго дома перешли къ братьямъ Ньюкомамъ, Гобсона Ньюкома, эсквайра, и сэра Брэйана Ньюкома, баронета, и какъ эти дѣла значительно увеличились сношеніями съ Вестъ-Индіею, благодаря аристократическимъ друзьямъ и связямъ вышеозначеннаго баронета.
   Однако же, по мнѣнію мистера Джэйльза, самою дѣловитою особою въ домѣ братьевъ Гобсоновъ, дѣльнѣе отца и дяди, дѣльнѣе своего мужа, сэра Т. Ньюкома, дѣльнѣе своихъ вышеупомянутыхъ сыновей и наслѣдниковъ, -- была знаменитая Софія -- Алетэя Гобсонъ, въ послѣдствіи Ньюкомъ, о которой можно было бы сказать тоже, что Фридрихъ Великій сказалъ о своей сестрѣ: sexu foemina, vir ingenio -- тѣломъ женщина, духомъ мужчина. И это правда, замѣтилъ разскащикъ: въ ней было дѣйствительно что-то мужское. Голосъ у нея былъ глухой и грубый, а въ старости у нея выросла борода, которой могъ бы позавидовать любой юноша. Когда она входила въ банкъ, пріѣхавъ въ своей каретѣ изъ Клэпгэма, когда показывалась ея темнозеленая шуба съ мѣховой опушкой, ея сѣрая пуховая шляпа, пуховыя перчатки и большіе золотые очки,-- не одинъ писецъ торговаго дома дрожалъ заранѣе: не даромъ говорили, что ей недостаетъ только трубки для полнаго сходства съ покойнымъ фельдмаршаломъ Блюхеромъ,
   Ея похороны въ Клэпгэмѣ представляли величественное зрѣлище. Народу сошлось, какъ на Дербійскую ярмарку. Кареты извѣстнѣйшихъ фамилій Сити и кареты богатѣйшихъ изъ диссидентовъ, нѣсколько экипажей, наполненныхъ пасторами, неисключая и пасторовъ первенствующей церкви, экипажъ графа Кью и экипажъ его дочери, леди Анны Ньюкомъ, сопровождали тѣло покойной въ ея послѣднюю обитель. Ей было ужь очень много лѣтъ, когда она упала съ лѣстницы, проходя изъ библіотеки въ спальню, въ то время, какъ всѣ въ домѣ уже заснули, и когда горничныя нашли ее поутру безъ языка, но еще живую. Голова у ней была страшно пробита ночнымъ подсвѣчникомъ, съ которымъ она шла въ свою комнату.... Но, продолжалъ мистеръ Джэйльзъ съ большою энергіею, кромѣ пустыхъ экипажей, кромѣ духовника въ траурѣ, при балдахинѣ съ перьями и проч., сотни людей, не одѣтыхъ въ трауръ и не бывшихъ на похоронахъ, оплакивали свою благодѣтельницу, могу васъ увѣрить! У ней были свои недостатки и даже значительные; но за то она дѣлала благодѣянія безъ числа, -- да, сэръ, безъ числа! и ея добрыя дѣла перевѣсятъ дурныя склонности.
   У старой лэди была замѣчательная сила воли, продолжалъ мой спутникъ. Она знала, какъ свои пять пальцевъ -- кто что дѣлалъ въ свободное отъ занятія время, въ какую церковь ходили молодые писцы и постоянно ли они туда ходили; съ сыновьями своими, не смотря на то, что они давно уже сдѣлались взрослыми, обращалась, какъ съ школьниками -- и что-же изъ этого вышло? у ней вышла ссора съ сыномъ сэра Тома Ньюкома, сумасброднымъ малымъ, который убѣжалъ изъ дому и былъ спроваженъ въ Индію. А между нами будь сказано, мистеръ Гобсонъ, да и мистеръ Брэйанъ, теперешній баронетъ, хотя дома были нѣмы, но за то убѣгали тайкомъ изъ дому въ театръ, сэръ! Гуляли, какъ и всѣ молодые люди, сэръ! Однажды, будь я не я, если мнѣ не попался въ Гэймарке мистеръ Гобсонъ, прямо изъ оперы, въ штиблетахъ и складной шляпѣ сэръ, въ то время, какъ его ма воображала, что онъ здраво и не вредимо почиваетъ въ Сити. Я ручаюсь, что на немъ не было складной шляпы, когда онъ на слѣдующее же утро съ ея милостью отправлялся въ капеллу,-- именно на слѣдующіе утро: это вѣрно, какъ-то, что мое имя -- Джонъ Джэйльзъ.
   По смерти старой лэди, мистеру Гобсону не зачѣмъ было скрывать своихъ проказъ и онъ, не стѣсняясь, предался увеселеніямъ. Со старшимъ братомъ у нихъ была всегда большая дружба; но когда мистеръ Брэйанъ женился и на его столикѣ появились визитныя карточки только одной знати, мистеръ Гобсонъ не могъ этого вынести. "Это мнѣ не къ масти," говорилъ онъ, и нѣсколько времени увѣрялъ, что вовсе не расположенъ къ женитьбѣ. А вышло не такъ. Вы знаете, никому изъ насъ не уйдти отъ своей судьбы. Пришло и ему время, какъ пришло мнѣ самому. Вы знаете; мы женаты на двухъ родныхъ сестрахъ. Всѣ думали, что Полли Смитъ, выйдя замужъ за богаче Ньюкома, сдѣлала отличную партію; но я съ своей стороны думаю, что моей старухѣ -- женѣ чуть-ли не лучше на бѣломъ свѣтѣ; и если вы когда пройдете по Бернардской улицѣ, въ воскресенье, часовъ около шести, и захотите скушать кусокъ ростбифу и выпить стаканъ портеру,-- заходите ко мнѣ и посмотрите сами".
   Однако не будемъ гнѣваться черезчуръ на весьма почтенныхъ братьевъ полковника Ньюкома за то, что они нѣсколько лѣтъ пренебрегали своимъ индійскимъ родственникомъ или, по-крайней-мѣрѣ, не оказывали ему должнаго уваженія. Ихъ мать никакъ не могла ему простить прошедшаго, и во всякомъ случаѣ ни однимъ словомъ не показала, что возвращаетъ ему свое благорасположеніе. Въ теченіе многихъ лѣтъ, какъ только они могли запомнить, бѣдный Томъ былъ признаваемъ за нераскаяннаго блуднаго сына, погрязшаго въ дурномъ обществѣ и не достойнаго сочувствія почтенныхъ людей. Отецъ ихъ никогда не имѣлъ на столько твердости, чтобы представить имъ исторію Тома въ истинномъ ея свѣтѣ -- со стороны снисходительности и состраданія. Поэтому Томъ всегда считался въ домѣ заблудшейся овцою; бракъ его съ бѣдною лэди никакъ не могъ поднять его въ глазахъ клэпгэмскихъ родственниковъ; и только тогда, когда въ газетахъ нѣсколько разъ было упомянуто о его воинскикъ подвигахъ, когда о немъ стали хорошо отзываться въ Лиденгольской улицѣ, гдѣ представители торговаго дома "Братьевъ Гобсоновъ" увивались около остъ-индскихъ владѣльцевъ, и когда наконецъ онъ перевелъ значительныя суммы въ Англію, -- только тогда его братья-банкиры начали съ нимъ примиряться.
   Я говорю не будемъ къ ними слишкомъ строги....

------

   Малютка Клэйвъ былъ первымъ невиннымъ и счастливымъ существомъ, на которомъ стала отражаться усиливающаяся любовь Ньюкомовъ къ ихъ индійскому брату. Когда болѣзненный ребенокъ, по прибытіи на родину, былъ ввѣренъ своей теткѣ, съ материнской стороны, добродушной, старой и безбрачной лэди, проживавшей въ Брэйтонѣ, братья Гобсоны нисколько ни позаботились о малюткѣ и оставили его на исключительномъ попеченіи ближайшихъ родственниковъ. Но какъ только отъ его отца была получена значительная сумма денегъ, малютка получилъ отъ своего дяди Ньюкома приглашеніе на святки. Затѣмъ имя его отца появилось въ военныхъ приказахъ объ отличившихся -- и дядя Гобсонъ взялъ малютку Клэйва къ себѣ на вакацію. Затѣмъ лордъ Г., послѣдній генералъ-губернаторъ Остъ-Индіи, возвратясь на родину и встрѣтивъ братьевъ-банкировъ на обѣдѣ, данномъ директоріею Компаніи въ честь его, въ Альбіонѣ, говорилъ имъ о ихъ родственникѣ, какъ о самомъ отличномъ офицерѣ, -- и мистриссъ Гобсонъ тотчасъ-же поѣхала къ тетушкѣ Клэйва, подарила мальчику соверенъ изъ собственнаго своего кошелька и настоятельно совѣтовала послать его въ школу Тимпани, въ которий находился ея сынъ. Затѣмъ Клэйвъ началъ странствовать изъ дому одного дяди въ домъ другаго дяди -- и оба его любили, а самъ онъ любилъ ѣздить на пони и отправляться съ дворецкимъ на охоту за кроликами. Съ деньгами въ карманѣ (изъ суммъ, присланныхъ подполковникомъ Ньюкомомъ), и въ платьѣ отъ лондонскаго портнаго, онъ возвращался домой на пріятныя бесѣды съ доброй, старой теткой Гонименъ въ Брэйтонѣ. Дядямъ Клэйва нельзя было отказать въ добродушіи и они любили другъ друга; жены ихъ ненавидѣли одна другую, но, когда узнали Клэйва, почувствовали одинакую привязанность къ нему и одинакое стремленіе баловать своевольнаго, но хорошенькаго мальчика. Впрочемъ, всѣ они избрали ту мірскую стезю, которая ведетъ единственно къ земнымъ благамъ и обѣгаетъ, какъ зачумленное мѣсто, всякое страданіе и горе.
   Дяди Клэйва, джентльмены, занимавшіеся дѣлами цѣлые дни, а вечера и праздники посвящавшіе обществу и семейству, обращались съ молодымъ своимъ родственникомъ, сыномъ индійскаго полковника, точно также, какъ остальные британскіе дяди обращаются съ племянниками. Они довольно ласково принимали его у себя во время вакаціи. Они приглашали его опять къ себѣ, когда онъ отправлялся въ школу. Когда онъ занемогъ коклюшемъ, посылали домашняго секретаря навѣдываться о его здоровьѣ, въ Капуцинскій сквэръ; когда ему доктора посовѣтовали пользоваться морскимъ воздухомъ, мистриссъ Ньюкомъ предпочла Соссексъ и сама отвезла Клэйва къ его тетушкѣ въ Брэйтонъ. Но тѣмъ дѣло и кончилось. Какъ скоро дверь ея дома затворялась за Клэйвомъ, замкнулось и сердце мистрисъ Ньюкомъ въ тѣсной оградѣ сосенъ, лавровъ и палисада, ограничивавшей ея владѣнія. И въ самомъ дѣлѣ! Развѣ у нея не было собственныхъ своихъ дѣтей и дѣлъ? Развѣ у нея не было своего птичнаго двора, своей воскресной школы, своихъ дынныхъ парниковъ, своихъ цвѣтниковъ съ розами и т. д. Мистеръ Ньюкомъ, возвратившись вечеромъ въ субботу домой и услыхавъ, что маленькій Клэйвъ уѣхалъ, сказалъ, "О-о!" и началъ допрашивать -- проведена-ли вдоль утеса новая щебенная дорожка и отъѣдается-ли на новомъ корму китайская свинья?
   Клэйвъ въ роскошномъ кабріолетѣ мчится по полямъ въ Брэйтонъ, къ своей тетушкѣ съ материнской стороны, а тамъ, у тетушки -- онъ король. У него лучшая спальня, уступленная ему дядею Гонимэвъ. Сладкое мясо за обѣдомъ; безконечные сиропы за завтракомъ; тетушкина служанка укладываетъ его въ постель; тетушка съ улыбкою входитъ по утрамъ въ его комнату, какъ онъ только зазвонитъ въ колокольчикъ. Его уважаютъ выше всего на свѣтѣ, ему льстятъ, его носятъ на рукахъ и нѣжатъ, какъ будто онъ маленькій герцогъ. Впрочемъ онъ и представляется маленькимъ герцогомъ миссъ Гонимэнъ. Иначе и быть не можетъ: онъ сынъ полковника Ньюкома, К. Б. {С. В. сокращеніе словъ англійскихъ буквъ: Cavalier и Bath, означающее кавалера ордена Бани.}, который посылаетъ ей шали, выточеные изъ слоновой кости шахматы, рабочіе ящики изъ сандальнаго дерева и прозрачные шарфы, у котораго въ Индіи, какъ она постоянно разсказываетъ своей горничной дѣвушкѣ Мартѣ, пятьдесятъ человѣкъ прислуги, по каковому поводу Марта постоянно восклицаетъ: Господи, мэмъ! да что онъ съ ними дѣлаетъ, мэмъ?-- сынъ того самаго полковника, который, когда различныя несчастія вынудили ее купить въ Брэйтонѣ домъ и половину отдавать въ наймы, прислалъ ей на издержки сто фунтовъ стерлинговъ; -- который, во время бѣдственнаго положенія ея брата, мистера Гонимэна, помогъ ему еще болѣе значительною суммою денегъ. Что же такое; благодарность-ли за прошлыя милости, желаніе-ли новыхъ, еще большихъ милостей, суетное ли тщеслаславіе, или любовь къ покойной сестрѣ и нѣжность къ ея ребенку заставляли мистрисъ Марту Гонимэнъ питать такую страсть къ своему племяннику? Этого я никогда не могъ разрѣшить. Никогда не могъ разрѣшить я -- какія именно причины порождали извѣстныя дѣйствія въ жизни извѣстнаго лица и даже ошибался въ этомъ отношеніи на свой собственный счетъ: иногда я горжусь какимъ-нибудь поступкомъ и приписываю ею разнымъ высокимъ, великодушнымъ и добродѣтельнымъ побужденіямъ,-- какъ вдругъ, является какой-то дерзкій и насмѣшливый внутренній увѣщатель и обрываетъ пустыя мечты, которыя я голубилъ и лелѣялъ -- павлиній хвостъ, подъ которымъ скрывалось мое нелѣпое тщеславіе -- и говоритъ: "отбрось хвастовство! Отбрось хвастовство! я настоящая побудительная причина твоей добродѣтели, товарищъ. Ты радъ, что воздержался вчера за обѣдомъ отъ кипучаго шампанскаго; имя мое Свѣтская Осторожность, но не Самоотверженность: это я понудила тебя воздержаться. Ты доволенъ, что далъ гинею какому-то бродягѣ; меня зовутъ Безпечность, но не Великодушіе,-- я-то и внушила тебѣ этотъ поступокъ. Ты не налюбуешься на себя, когда тебѣ случится устоять противъ иныхъ искушеній? Трусъ! ты сдѣлалъ это только потому, что у тебя не достало смѣлости отважиться на худое дѣло! Прочь съ твоими павлиньими перьями! носи тѣ перья, которыми надѣлила тебя природа и благодари Небо, если они не совсѣмъ черны!" Словомъ -- тетка Гонимэнъ была добрая душа; но таковъ былъ блескъ, окружавшій отца Клэйва, таковы были его щедрость, великодушіе, военныя заслуги и участіе, которое онъ принималъ во многихъ сраженіяхъ, что ребенокъ въ самомъ дѣлѣ показался ей маленькимъ герцогомъ. Вѣдь и мистрисъ Ньюкомъ была не зла; и -- еслибъ Клэйвъ былъ дѣйствительно маленькій герцогъ, я увѣренъ, что ему бы отвели для спальни лучшій покой въ Марбль-Гиллѣ, а не отдаленную комнату въ дѣтскомъ флигелѣ; я увѣренъ, что ему бы давали тогда желе и дорогія пирожныя, вмѣсто хлѣба, цыплятъ и пуддинга изъ тѣста, которые теперь выпали ему на долю; а когда бы онъ уѣзжалъ (въ каретѣ, понимаете-ли, не то, что къ кабріолетѣ только съ одномъ грумомъ), я увѣренъ, что мистрисъ Ньюкомъ написала бы въ тотъ же вечеръ письмо къ ея свѣтлости вдовствующей герцогинѣ, его маменькѣ, наполненное похвалами ея милому ребенку, его привлекательности, красотѣ и уму, и объявила бы, что будетъ любить его отнынѣ и до вѣка какъ своего роднаго сына.
   Вы съ презрѣніемъ кидаете книгу и говорите:-- "это не правда! Человѣческая природа совсѣмъ не такъ дурна, какъ хочетъ ее представить этотъ циникъ. Вы бы не сдѣлали разницы между бѣднымъ и богатымъ". Пусть будетъ такъ. Вы бы не сдѣлали. Но признайтесь, что сосѣдъ, живущій съ вами объ дверь сдѣлалъ бы. Это также и не къ вамъ относится, милостивая государыня: нѣтъ, нѣтъ, мы совсѣмъ не такъ грубы, чтобъ говорить объ васъ, вамъ же въ глаза; но, еслибъ мы не могли даже посудить о дамѣ, только-что вышедшей изъ комнаты, чтоже бы тогда сталось съ разговоромъ и съ обществомъ?
   Удерживаемся отъ описанія встрѣчи полковника съ его сыномъ -- тѣмъ самымъ хорошенькимъ мальчикомъ, съ которымъ онъ разстался уже болѣе семи лѣтъ назадъ съ такимъ душевнымъ страданіемъ и о которомъ съ тѣхъ поръ постоянно думалъ съ тоскливой любовью. Спустя полчаса послѣ того, какъ отецъ оставилъ мальчика и плылъ назадъ къ берегу, печальный и одинокій, Клэйвъ игралъ съ дюжиною другихъ дѣтей на освѣщенной солнцемъ палубѣ корабля. Когда два удара звонка позвали ихъ къ обѣду, они всѣ бросились къ кухонному столу и занялись ѣдой.
   Но какой грустный обѣдъ былъ въ тотъ день у ихъ родителей! Какъ сердца ихъ рвались вслѣдъ за беззаботными юными членами ихъ семейства по великому океану! Ихъ напутствуютъ молитвы матерей. Отцы, стоя одиноко на колѣняхъ, съ полными слезъ глазами прерывистымъ голосомъ возносятъ къ Небу молитвы за этихъ малютокъ, которые лепетали возлѣ нихъ за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ. Долго, послѣ того какъ они уѣхали, безпечные и счастливые, сладостны воспоминанія прошлаго пробуждаются и прельщаютъ оставшихся: цвѣты, которые они посадили въ своемъ садикѣ, игрушки, которыми они забавлялись, пустыя кроватки, въ которыхъ они спали, между-тѣмъ какъ глаза отца останавливались на нихъ съ благословеніемъ. Большая часть изъ насъ, прожившихъ лѣтъ сорокъ на свѣтѣ, когда-нибудь умилялись при взглядѣ на подобные предметы. И тѣ, съ которыми это случалось, вѣрно не осудятъ моего полковника за его нѣжное и благородное сердце.
   Съ неизмѣннымъ постоянствомъ, свойственнымъ ему по природѣ, этотъ прекрасный человѣкъ, безпрестанно думалъ о своемъ отсутствующемъ ребенкѣ и тосковалъ по немъ. Онъ ни когда не оставлялъ туземныхъ служителей и нянекъ, приставленныхъ когда-то къ ребенку, но напротивъ надѣлялъ ихъ достаточной суммой (и въ самомъ дѣлѣ, много ли нужно было людямъ этого неприхотливаго племени), чтобъ обезпечить ихъ на всю жизнь. Ни одинъ пріятель не уѣзжалъ въ Европу, ни одинъ корабль не отправлялся туда безъ того, чтобъ Ньюкомъ не послалъ подарковъ мальчику и цѣнныхъ памятниковъ его любви и благодарности тѣмъ, кто былъ добръ къ его сыну. Что за странный паѳосъ сопровождаетъ, какъ мнѣ кажется, всю нашу индійскую исторію! Кромѣ тѣхъ оффиціальныхъ извѣстій, наполняющихъ журналы, и вышитыхъ знаменъ съ названіями побѣдъ, которыя даютъ поводъ моралистамъ и непріятелямъ упрекать Англію за грабежъ и позволяютъ патріотамъ хвастать непобѣдимымъ британскимъ мужествомъ -- кромѣ богатства и славы, увѣнчаннаго честолюбія, избѣгнутой опасности, значительныхъ добычъ и множества пролитой крови, чтобъ все это достать -- не должны ли мы вспомнить также и слезы? Кромѣ потери жизни множества британскихъ воиновъ, сражающихся на сотняхъ полей и орошающихъ ихъ cruore nostro отъ Плэсси до Мини, подумайте о женщинахъ, и о той дани, которую ихъ заставляютъ насильно платить этимъ побѣдителямъ. Едва ли воинъ, отправляющійся къ тѣмъ отдаленнымъ берегамъ, не на всегда оставляетъ за собой горюющую семью. Начальники покоренныхъ провинцій находятъ себѣ тамъ женъ; но дѣти ихъ не могутъ жить въ томъ климатѣ. Родители привозятъ своихъ дѣтей на берегъ и разстаются съ ними. Семейство должно разорваться -- продержите этотъ нѣжный цвѣтокъ у себя дома, долѣе опредѣленнаго срока, слабая распуколка завянетъ и погибнетъ. Въ Америкѣ отрываютъ ребенка отъ груди несчастной невольницы -- въ Индіи отъ жены и изъ дворца блистательнаго проконсула.
   Горькій опытъ подобнаго несчастія былъ причиною, что по природѣ доброе сердце Ньюкома сдѣлалось еще болѣе доступнымъ нѣжности, перешедшей въ слабость, къ дѣтямъ вообще, за что онъ сдѣлался посмѣшищемъ старыхъ дѣвъ, старыхъ холостяковъ и чувствительныхъ особъ, и любимцемъ всѣхъ маленькихъ обитателей дѣтскихъ, которыхъ онъ любилъ всѣхъ безъ различія -- были-ли то дѣти сборщика податей, кочующіе въ своихъ паланкинахъ, или дѣти сержанта, прыгающіе вокругъ военныхъ поселеній или темно-цвѣтные загарыши въ хижинахъ его прислуги около дома.
   Извѣстно, что ни въ одной странѣ на земномъ шарѣ нѣтъ такихъ восхитительныхъ женщинъ, какъ въ англійской Индіи. Можетъ быть, солнечный жаръ неумолимо воспламеняетъ въ Индіи сердца, которыя подъ небомъ родины, вѣроятно, бились-бы совершенно спокойно: только такъ и можно объяснить -- почему какая-нибудь миссъ Броунъ сдѣлалась невѣстой черезъ десять дней по прибытіи въ Калькутту, а какая-нибудь миссъ Смитъ получила съ полдюжину предложеній, не успѣвъ прожить и недѣли на станціи. И не однихъ только холостяковъ счастливятъ своей любовью тамошнія молодыя женщины: -- онѣ готовы очаровать и вдовца. Поэтому будьте увѣрены, что такой человѣкъ, какъ маіоръ Ньюкомъ, такъ любимый всѣми, съ такимъ состояніемъ, съ такимъ прекраснымъ характеромъ, такой смѣлый, великодушный и красивый, словомъ такой во всѣхъ отношеніяхъ вавидный женихъ могъ-бы очень легко найдти себѣ жену, еслибы имѣлъ желаніе замѣнить кѣмъ-нибудь покойную мистрисъ Кэзи.
   Мы уже упомянули, что у полковника былъ индійскій товарищъ и спутникъ, съ которымъ онъ раздѣлялъ свою квартиру. По многимъ шутливымъ намекамъ послѣдняго джентльмена (любившаго веселую шутку и позволявшаго ее себѣ частенько), я могъ заключить, что почтенный вдовецъ, полковникъ Ньюкомъ былъ нерѣдко искушаемъ къ перемѣнѣ своего положенія, и что индійскія лэди вели безчисленныя атаки на его сиротствующее сердце и составляли безконечные планы для овладѣнія этимъ сердцемъ, или посредствомъ приступа, или посредствомъ измѣны, или какимъ-бы то ни было способомъ. Мистриссъ Кэзи (покойная его жена) покорила сострадательное сердце полковника единственно своимъ безпомощнымъ положеніемъ. Онъ нашелъ ее такой одинокою, что не могъ не удѣлить ей свободнаго мѣстечка въ своемъ серцѣ и пріютилъ ее тамъ, какъ пріютилъ бы путника въ своемъ бонгало. Онъ раздѣлилъ съ нею свою трапезу и принялъ ее такъ ласково, какъ умѣлъ.
   "Я полагаю, говорилъ насмѣшливый мистеръ Бинни, что Томъ Ньюкомъ женился на ней только для того, чтобы имѣть позволеніе уплачивать по счетамъ ея модистки." Въ послѣднемъ отношеніи полковнику милостиво была представлена полная свобода до самаго дня ея смерти. Плохенькій миніатюръ покойной лэди, съ желтоватыми волосами и съ гитарой въ рукахъ, висѣлъ надъ каминомъ въ спальнѣ полковника, гдѣ я и видалъ это произведеніе искусства довольно часто. Въ послѣдствіи, когда полковникъ и мистеръ Бинни наняли себѣ домъ, въ отдѣльной спальнѣ былъ повѣшенъ дружка миніатюра, портретъ предмѣстника полковника, Джэка Кэзи, имѣвшаго при жизни привычку бросать тарелками въ голову своей Эммы и погубившаго себя несчастной привязанностью къ бутылкѣ. Мнѣ кажется, что потеря супруги не слишкомъ огорчила полковника, и что они были довольно равнодушны другъ къ другу. Клэйвъ не разъ говорилъ мнѣ простодушно, что его отецъ почти не упоминаетъ имени матери; и по всѣмъ видимостямъ союзъ ихъ не былъ изъ числа счастливыхъ, хотя Ньюкомъ не переставалъ почтительно признавать этого союза,-- долгое время послѣ того, какъ смерть положила ему конецъ, -- постоянными благодѣяніями и вниманіемъ къ родственникамъ покойной лэди.
   Тѣ вдовицы и дѣвы, которыя усиливались занять мѣсто Эммы, нашли дверь къ сердцу Ньюкома крѣпко-запертою, и тщетно пытались отворить ее. Миссъ Биллингъ сидѣла за своимъ фортепьяно и -- такъ-какъ полковникъ игралъ на флейтѣ -- надѣялась составить съ нимъ гармоничный дуэтъ на всю жизнь; но она разъигрывала свои блестящія сонаты и варіаціи по-напрасну, и какъ всякому извѣстно -- въ послѣдствіи перенесла свое великолѣпное фортепьяно въ домъ лейтенанта и адъютанта Годжкинса, котораго имя теперь носитъ. Прелестная вдова Вилькинсъ, съ двумя восхитительными малютками, остановилась въ домѣ гостепріимнаго Ньюкома, проѣздомъ въ Калькутту, и всѣ уже думали, что она никогда не выѣдетъ изъ этого дома; радушный хозяинъ, по своему обыкновенію, закармливалъ и задаривалъ ея дѣтей, утѣшалъ и забавлялъ самое прелестную вдову; но однажды утромъ, когда уже прошло три мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ она задержалась на этой станціи, появились паланкины и носильщики полковника, и Эльвира Вилькинсъ пустилась снова въ путь, обливаясь слезами, какъ и слѣдуетъ вдовѣ. Однако, зачѣмъ же она бранила потомъ полковника въ Калькуттѣ, Батѣ, Чельтенэмѣ, вездѣ, гдѣ только была, зачѣмъ называла его себялюбивымъ, надутымъ, Донъ-Кихотомъ и дикаремъ? Я могъ бы привести еще полдюжину именъ, принадлежащихъ лэди изъ самыхъ почтенныхъ фамилій, связанныхъ съ Лиденголльской улицей,-- и всѣ эти лэди, если вѣрить товарищу полковника Ньюкома, этому насмѣшнику мистеру Бинни, болѣе или менѣе участвовали въ заговорѣ -- даровать Клэйву Ньюкому мачиху.
   Но полковникъ уже зналъ, по собственному несчастному опыту, что такое мачиха, и подумалъ: "Нѣтъ, мачихи Клэйву не нужно. Небо лишило его матери, -- и моя обязанность -- замѣнить ему и отца и мать." Онъ держалъ у себя ребенка такъ долго, какъ позволилъ климатъ, а потомъ отправилъ на родину. Тогда первою его цѣлью сдѣлалось наживать деньги для Клэйва. По своей природѣ, онъ былъ такъ неразсчетливо -- щедръ, что издерживалъ пять рупіи тамъ, гдѣ другой на его мѣстѣ сберегъ бы ихъ, да еще и выставилъ свою бережливость на показъ; но не щедрость и не гостепріимство разоряетъ человѣка. Мотъ тратитъ деньги болѣе всего на самого себя, Ньюкомъ не былъ расточителенъ лично на себя; потребности его были слишкомъ не велики и онъ жилъ также почти умѣренно и воздержно, какъ какой-нибудь индусъ: лошадей держалъ не для скачекъ, а для ѣзды на нихъ; носилъ старое платье и мундиры до тѣхъ поръ, пока они не становились посмѣшищемъ полка; о пышности вовсе незаботился, а расточительной жены у него уже небыло. Онъ съумѣлъ такъ распорядиться, что могъ сберегать большую часть своего очень значительнаго жалованья, и каждый годъ богатѣлъ съ своимъ Клэйвомъ болѣе и болѣе.
   "Когда Клэйвъ проведетъ въ школѣ пять -- шесть лѣтъ" -- разсчитывалъ Полковникъ "изъ него можетъ выйдти прекрасный ученикъ,-- а во всякомъ случаѣ онъ получитъ такое классическое образованіе, какое необходимо въ свѣтѣ всякому джентльмену. Тогда я поѣду въ Англію; мы проживемъ вмѣстѣ три -- четыре года, и въ это время онъ привыкнетъ быть со мною откровеннымъ и,-- надѣюсь, полюбитъ меня. Я буду у него учиться по-латыни и по-гречески и попытаюсь наверстать потерянное время. Я убѣжденъ, что хорошее воспитаніе дается человѣку только изученіемъ классиковъ.-- Ingenuas didicisse fideliter artes emollunt mores, nec sinuisse feros." Я буду въ состояніи помогать ему моимъ знаніемъ свѣта и устранять ею отъ повѣсъ и отъ шайки плутовъ, которые обыкновенно нападаютъ на молодежь. Я самъ буду его товарищемъ и нисколько не стану притязать на превосходство... Тѣмъ болѣе -- что не стоитъ-ли онъ выше меня? Конечно выше; у него много преимуществъ надо мною. Онъ не былъ такимъ лѣнивымь шалуномъ, какъ я. Мы поѣдемъ путешествовать, сначала по Англіи, Шотландіи и Ирландіи -- потому-что всякой человѣкъ обязанъ знать свое отечество -- а потомъ отправимся въ большое путешествіе. Тѣмъ временемъ Клэйву исполнится восемьнадцать лѣтъ и онъ будетъ въ состояніи избрать себѣ извѣстное поприще. Можетъ поступить въ военную службу и пойдти по стопамъ знаменитаго человѣка, въ честь котораго я далъ ему имя; если же онъ предпочтетъ духовное званіе или званіе адвоката -- оба поприща для него открыты. Когда онъ поступитъ въ университетъ, я, вѣроятно, буду уже генералъ-маіоромъ, снова отправлюсь на нѣсколько лѣтъ въ Индію, и возвращусь, когда у Клэйва будетъ и жена, и уголъ для старика-отца. Если же я умру, покрайней мѣрѣ я сдѣлалъ для него все, что могъ, и мой сынъ получитъ превосходное образованіе, довольно -- сносное состояніе и благословеніе стараго отца.
   Вотъ какіе планы составилъ нашъ добрый полковникъ. Съ какою любовью вдумывался онъ въ нихъ! какъ заботливо описывалъ ихъ своему сыну! какъ усердно читалъ разныя путешествія и разсматривалъ карты Европы, и говорилъ: "Римъ сэръ, славный Римъ! Не много остается времени, маіоръ, до тѣхъ поръ, когда мой сынъ и я увидимъ Колизей и поцѣлуемъ туфлю папы. Мы спустимся по Рейну въ Швейцарію и переѣдемъ Симплонъ, этотъ памятникъ, оставленный Наполеономъ. Подумайте, сэръ, мы увидимъ Вѣну, передъ которой Собесскій смелъ съ лица земли восемьдесятъ тысячъ турокъ! Какое наслажденіе доставятъ моему сыну тамошнія галлереи и гравюры принца Евгенія! Вы знаете, я думаю, что принцъ Евгеній, одинъ изъ величайшихъ полководцевъ въ мірѣ, былъ въ тоже время однимъ изъ величайшихъ поклонниковъ изящныхъ искусствъ. Irujenua didicisse.... А, докторъ? Вы знаете конецъ изрѣченія -- emmollunt mores пес...
   -- Emollunt mores, полковникъ! соглашается докторъ Мэкъ-Тэггартъ, который на столько догадливъ, чтобы не поправлять латыни своего полковаго командира.-- Но развѣ вы не знаете, что принцъ Евгеній былъ такой дикарь, что хуже Турка?-- Вы никогда не читали мемоаровъ принца де-Линя?
   -- Нужды нѣтъ, отвѣчаетъ полковникъ, принцъ былъ великій кавалеристъ и оставилъ большое собраніе гравюръ -- это вы знаете. Какъ будетъ восхищаться ими Клэйвъ! У него талантъ къ рисованію, сэръ, удивительный талантъ. Онъ срисовалъ нашу старую школу и прислалъ мнѣ рисунокъ -- живьемъ перенесъ на бумагу, сэръі Ученики, школьная зала, аудиторъ съ розгами и самъ докторъ -- просто можно умереть со смѣху!
   Онъ угощалъ полковыхъ дамъ письмами Клэйва и тѣми письмами миссъ Гонимэнъ, въ которыхъ заключалось какое-либо извѣстіе о мальчикѣ. Онъ даже нѣкоторымъ изъ своихъ слугъ прожужжалъ всѣ уши разсказами о Клэйвѣ. Молодые люди подшучивали надъ полковникомъ и бились между собою объ закладъ, что онъ непременно упомянетъ имя Клэйва одинъ разъ въ продолженіе пяти минутъ, три раза въ продолженіе десяти, двадцать пять разъ за обѣдомъ и т. д. Но всѣ тѣ, которые подшучивали надъ полковникомъ, подшучивали отъ добраго сердца: всякой, кто его зналъ, любилъ его,-- то есть, всякой, кто уважалъ скромность, великодушіе и честь.
   Наконецъ пришло счастливое время, котораго нѣжный отецъ ждалъ съ большимъ трепетомъ, нежели узникъ ожидаетъ свободы или школьникъ праздника. Полковникъ Ньюкомъ взялъ отпускъ и сдалъ команду маіору Томкинсону. Онъ пріѣхалъ въ Калькутту, и главнокомандующій далъ знать въ приказахъ, что, увольняя полковника бенгальской кавалеріи Томаса Ньюкома К. Б. въ отпускъ, первый разъ послѣ тридцати-пяти лѣтняго отсутствія изъ родины, "онъ (сэръ Джорджъ Гослеръ) поставляетъ себѣ въ обязанность выразить свою признательность къ достохвальнымъ заслугамъ этого отличнѣйшаго офицера, оставившаго полкъ въ строгой дисциплинѣ и исправности".
   И вотъ корабль понесся; переѣздъ конченъ;-- и, послѣ столькихъ лѣтъ отсутствія, честный воинъ еще разъ ступилъ на родимый берегъ.
   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

VI.
Братья Ньюкома.

   У этого добраго полковника, кромѣ страстно-любимаго имъ сына, было еще, по-крайней мѣрѣ, десятка два усыновленныхъ дѣтей, которымъ онъ рѣшился заступить мѣсто отца. Онъ то и дѣло разъѣзжалъ въ почтовыхъ каретахъ изъ одной школы въ другую, чтобъ видѣть сыновей Джэка Броуна кавалериста, или дочерей мистриссъ Смитъ, жены гражданскаго чиновника, или сироту бѣднаго Тома Гикса, за которымъ некому было присматривать, съ-тѣхъ-поръ, какъ холера унесла Тома и жену его. На бортѣ корабля, на которомъ онъ возвратился изъ Калькутты, находилась цѣлая дюжина маленькихъ дѣтей обоего пола; нѣкоторыхъ онъ тотчасъ отвезъ къ ихъ друзьямъ, прежде-чѣмъ ѣхать къ своимъ, несмотря на то, что сердце его нетерпѣливо рвалось къ сыну, въ школу Капуциновъ. Повидавшись съ дѣтьми и осыпавъ ихъ щедротами, (огромные карманы его бѣлыхъ шароваръ, всегда были набиты золотыми и серебряными деньгами, которыми онъ звенѣлъ, если не крутилъ усовъ -- и всякой, глядя на его обращеніе съ ребятишками, невольно самъ становился ребенкомъ); посѣтивши заведеніе миссъ Пинкертонъ, или заведеніе доктора и члена Академіи Рэмшорна въ Чисвикѣ, и увидавши маленькаго Тома Дэвиса или маленькую Фанни Гольмсъ, честный воинъ возвращался домой и тотчасъ принимался писать длинное письмо къ родителямъ Тома или Фанни, въ далекій край -- Индію; онъ наполнялъ счастьемъ сердца родителей, извѣщая объ ихъ дѣтяхъ и восхищалъ самихъ дѣтей своей лаской и щедростью. Всѣ торговки яблоками и апельсинами (въ особенности тѣ, у которыхъ были маленькія дѣти за лотками), всѣ метельщики улицъ по дорогѣ между Псротскимъ и Восточнымъ кварталами, знали его и были его пансіонерами. Братья его въ Триднидльской улицѣ глядѣли на него во ней глаза, когда онъ вынималъ у нихъ банковые билеты.
   Одно изъ маленькихъ созданій, которыхъ добрый Ньюкомъ взялъ на свое попеченіе, по счастью жило близь Портсмута; а когда вѣрный своему слову полковникъ доставилъ миссъ Фиписъ ея бабушкѣ, супругѣ адмирала Фиписа въ Саутэмитонъ, миссъ Фиписъ уцѣпилась за своего хранителя съ воплями и слезами, такъ-что ее надо было оторвать отъ него. Пока дѣвицы ея тетки не утѣшили ее клубникой, которой она еще никогда не отвѣдывала, маленькая Индіанка не могла успокоиться послѣ разставанья съ милымъ полковникомъ. Маленькій Коксъ, сынъ Тома Кокса изъ туземной инфантеріи, былъ перенесенъ въ эту ночь спящимъ съ Георга въ почтовую контору. Малютка Коксъ проснулся на зарѣ и былъ очень удивленъ, когда увидалъ, что карета катилась мимо прелестной зелени но Бромлейской дорогѣ. Добрый джентльменъ вручилъ маленькаго весельчака его дядѣ доктору Коксу, въ Блумсберійскомъ сквэрѣ, прежде чѣмъ ѣхать на свою квартиру, и тогда только отправился туда, куда влекло его любящее сердце.
   Онъ писалъ изъ Портсмута къ своимъ братьямъ, чтобъ объявить имъ о своемъ пріѣздѣ и нѣсколько словъ Клэйву, сообщавшимъ ему то же извѣстіе. Письмо было подано мальчику въ одно время съ чашкой чаю и булкой съ масломъ, какія раздавали осьмидесяти остальнымъ мальчикамъ, пансіонерамъ того же дома, гдѣ находился нашъ маленькій пріятель. Какъ лицо юноши должно было зарумяниться и какъ должны-были сіять глаза его, когда онъ прочелъ эту новость. Когда начальникъ дома, достопочтенный мистеръ Попкинсонъ вошелъ въ большую залу, съ добродушнымъ лицомъ, и сказалъ: "Ньюкомъ, васъ спрашиваютъ", Клэйвъ зналъ кто пріѣхалъ. Онъ не обращаетъ вниманія на извѣстнаго кулачнаго бойца, стараго Годжа, который проревѣлъ: "проклятый Ньюкомъ! я тебѣ задамъ, за то, что ты пролилъ чай на мои новые шаровары". Онъ бѣжитъ въ ту комнату, гдѣ ожидаетъ его незнакомецъ. Мы затворимъ дверь, если позволите, чтобы не видать этой сцены.
   Еслибъ Клэйвъ и не былъ такимъ милымъ и красивымъ человѣкомъ, какъ немногіе въ этой школѣ и даже во всемъ околоткѣ, и тогда нѣтъ сомнѣнія, что страстно-любящій отецъ былъ бы имъ совершенно доволенъ и одарилъ бы его сотней воображаемыхъ достоинствъ; но, по справедливости, въ глазахъ и движеніяхъ юноши, было все, чего только можетъ пожелать отецъ; и я надѣюсь, что художникъ, который будетъ иллюстрировать его сочиненіе, постарается отдать справедливость портрету Клэйва. Мистеръ Клэйвъ и самъ, этотъ живописецъ можетъ быть вполнѣ увѣренъ, не очень-то будетъ доволенъ, если не будетъ обращено должнаго вниманія на его лицо и на всю его особу. Онъ еще не обладаетъ такими пышными усами и бакенбардами, съ которыми впослѣдствіи изобразилъ себя, но онъ олицетвореніе здоровья, силы, дѣятельности и веселости. У него широкій лобъ, оттѣненный множествомъ волнистыхъ свѣтлыхъ волосъ; гибкости его стана могла бы позавидовать любая женщина; выраженіе его рта доказываетъ, что смѣхъ ему привыченъ; и притомъ у него пара голубыхъ глазъ, блистающихъ умомъ и добродушной откровенностью. Нечему удивляться, что восхищенный отецъ не можетъ на него наглядѣться. Однимъ словомъ, этотъ юноша имѣетъ полное право быть героемъ повѣсти.
   Когда колоколъ прозвонилъ призывъ ко вторымъ классамъ, мистеръ Попкинсъ, облеченный въ шапку и мантію, вошелъ въ комнату, чтобъ пожать руку полковника Ньюкома и объявить, что онъ позволяетъ Клэйву считать этотъ день праздникомъ. Онъ мы слова не упомянулъ о томъ, сколько наканунѣ Клэйвъ надѣлалъ бѣдъ, а именно -- о страшной суматохѣ въ спальняхъ, гдѣ юноша былъ найденъ съ тремя другими за ужиномъ: пирогомъ со свининой и двумя бутылками лучшаго стараго портвейна, изъ гостинницы подъ вывѣскою "Красной коровы" въ Капуцинскомъ переулкѣ.
   Когда колоколъ пересталъ звонить, и всѣ заботливыя пчелки толпами влетѣли въ свой улей, оставленное ими мѣсто опустѣло. Полковникъ и его сынъ стали вдвоемъ ходить по рекреаціонному двору, этой плоскости, усыпанной пескомъ и отрѣшенной отъ всякой растительности, подобно Аравійский пустынѣ; но, не смотря на то, носящей мѣстное названіе "луга". Они гуляютъ по лугу, медленнымъ шагомъ вступаютъ въ переходы и Клэппъ показываетъ отцу его собственное имя "Томасъ Ньюкомъ", вырѣзанное на одномъ изъ сводовъ сорокъ лѣтъ назадъ. Пока они разговариваютъ, мальчикъ искоса поглядываетъ на своею новаго друга и удивляется его просторнымъ шароварамъ, длиннымъ усамъ и желтому лицу. У него странный видъ, думаетъ Клэйвъ, очень странный, но очень добрый, и все въ немъ показываетъ джентльмена, до самыхъ малостей: не такъ какъ отецъ Мэртина, который пріѣзжалъ навѣщать сына въ дорогомъ нижнемъ платьѣ и поразительно-гнусной шляпѣ и вдругъ принялся бросать въ мальчиковъ мѣдныя деньги, чтобъ они ихъ ловили. Онъ разразился хохотомъ при невѣроятно-смѣшной мысли о томъ, чтобъ подобный ему джентльменъ сталъ драться за мѣдныя деньги.
   Потомъ, приказавши мальчику быть готовымъ къ его возвращенію (и вы можете быть увѣрены, что мистеръ Клэйвъ просмотрѣлъ всѣ глаза, прежде чѣмъ появился его отецъ), полковникъ быстро покатилъ въ своемъ кабріолетѣ въ Сиги, чтобъ пожать руки своимъ братьямъ, которыхъ не видалъ съ-тѣхъ-поръ, какъ они были скромные маленькіе люди, въ синихъ курточкахъ и подъ надзоромъ глубокомысленнаго наставника.
   Онъ быстро пробѣжалъ мимо писцовъ черезъ банкирскій домъ и ворвался въ гостиную, гдѣ сидѣли хозяева. Онъ очень удивилъ этихъ спокойныхъ джентльменовъ горячностью своихъ привѣтствій, крѣпкими пожиманьемъ рукъ и громкими высокими тонами голоса, который отдавался въ стеклянныхъ стѣнахъ гостиной и дѣйствительно могъ быть слышенъ писцами въ той залѣ, гдѣ они занимались. Онъ тотчасъ отличилъ Брэйана отъ Гобсона -- несчастное маленькое приключеніе съ ходулями, навсегда оставило знакъ на носу сэра Брэйана Ньюкома, старшаго изъ близнецовъ. У сэра Брэнана была плѣшивая голова и свѣтлые волосы, короткія бакенбарды, свѣтложелтый жилетъ, очень чистые сапоги и руки. Онъ походилъ на портретъ одного джентльмена, бывшій на выставкѣ: съ важной осанкой, съ кроткой улыбкой государственнаго человѣка, сидитъ этотъ джентльменъ за столомъ и разпечатываетъ письма; подъ руками у него портфель и серебреная чернильница; позади колонна съ приподнятымъ краснымъ занавѣсомъ, а въ отдаленіи паркъ и громовая туча, темнѣющая на небѣ. И въ самомъ-дѣлѣ, точно такой портретъ виситъ до-сихъ-поръ въ Ньюкомѣ надъ большимъ буфетомъ и надъ тремя большими серебряными блюдами, поднесенными отъ такого же числа благородныхъ компаній ихъ достоуважаемому директору и предсѣдателю.
   Лицомъ Гобсонъ Ньюкомъ эксквайръ похожъ былъ на старшаго брата, но собой былъ дороднѣй его. Онъ позволялъ своимъ рыжимъ бакенбардамъ рости тамъ, гдѣ ихъ природа у него посѣяла, на щекахъ и подъ подбородкомъ. Онъ носилъ толстые башмаки съ гвоздями или сапоги съ круглыми носками и узкіе шаровары объ одной штрипкѣ. Онъ подражалъ въ своихъ пріемахъ деревенскому джентльмену. Шляпу онъ носилъ съ широкими полями, а пространные карманы его урѣзаннаго фрака вѣчно были набиты произведеніями сельской промышленности: образчиками бобовъ или ржи, которое онъ обыкновенно раскусывалъ и жевалъ, даже на биржѣ, или хвостиками плетей или пилюлями для лошадей; словомъ, онъ былъ добрый, старый деревеискій джентльменъ. Если на Триднидльской улицѣ бывало ясно, онъ говорилъ: "славная погода для покоса"; если шелъ дождь, говорилъ: "для деревни это необходимо"; если морозило: "а сегодня нѣтъ охоты, любезный Томкинсъ" и такъ далѣе. Когда онъ ѣхалъ изъ Крайэнтонь-сквэра въ Сити, вы бы его приняли -- и онъ былъ радъ, когда это случалось -- за веселаго деревенскаго сквайра. Онъ былъ дѣльнѣе своего степеннаго и величественнаго брата, надъ которымъ подсмѣивался и шутилъ по-своему; онъ справедливо говорилъ, что, желающій застать его утромъ дома, долженъ встать очень рано.
   Полковникъ ворвался въ самое святилище этихъ достойныхъ джентльменовъ, и каждый принялъ его соотвѣтственно синему характеру. Сэръ Брэйанъ пожалѣлъ, что лэди Анны не было въ Лондонѣ; она находилась въ Брэйтонѣ съ дѣтьми, которые были всѣ въ кори. Гобсонъ сказалъ: "Марія не можетъ угостить тебя такимъ же хорошимъ обществомъ, какое можетъ тебѣ доставить милэди; но скажи, который день ты хочешь выбрать, чтобъ у насъ отобѣдать? Посмотримъ, сегодня вторникъ; завтра у насъ собирается общество. Нѣтъ, завтра мы приглашены". Онъ подразумѣвалъ, что столъ его былъ полонъ, и что онъ ни сколько не хлопочетъ о тѣснотѣ; но сообщить это обстоятельство полковнику было совершенно безполезно.
   -- Въ пятницу мы обѣдаемъ у судьи Боджа -- странное имя: Боджъ -- не правда ли? въ субботу я поѣду въ Марбль-Гэдъ, чтобъ присмотрѣть за сѣнокосомъ. Приходи въ понедѣльникъ, Томъ, и я представлю тебя миссамъ и молодымъ людямъ.
   -- Я приведу Клэйва, сказалъ полковникъ Ньюкомъ, нѣсколько смущенный такимъ пріемомъ. Послѣ его болѣзни невѣстка была очень добра къ нему.
   -- Нѣтъ не надо, не води мальчиковъ; въ мальчикахъ нѣтъ толку; они остаются разговаривать внизу и вовсе не нужны дамамъ въ гостиной. Пришли его обѣдать съ дѣтьми въ воскресенье, если хочешь, а самъ поѣзжай со мной въ Марбль-Гэдъ; я покажу тебѣ такой обильный покосъ, что ты ротъ разинетъ. Ты любишь хозяйство?
   -- Я не видалъ своего сына нѣсколько лѣтъ, сказалъ полковникъ: я бы лучше провелъ субботу и воскресенье съ нимъ, если позволишь, а въ другой разъ мы поѣдемъ въ Марбль-Гэдъ вмѣстѣ съ тобой.
   -- Ну, хорошо! Приглашеніе остается приглашеніемъ. Я съ своей стороны не знаю ничего пріятнѣе, какъ выбраться изъ этого проклятаго Сити и нюхать свѣжее сѣно, да любоваться посѣвами, да провѣсти воскресенье спокойно. Честный джентльменъ, соображаясь съ собственной наклонностью къ земледѣлію, полагалъ, что всякой человѣкъ долженъ находить удовольствіе въ подобномъ препровожденіи времени.
   -- Я надѣюсь видѣть тебя зимою въ Ньюкомѣ, говоритъ старшій братъ съ ласковой улыбкой. Не могу тебя позабавить тигриной охотой, но фазановъ найдешь ты въ нашихъ джонгляхъ множество. И онъ очень мило засмѣялся при этой скромной выходкѣ.
   Полковникъ взглянулъ на него съ изумленіемъ.-- Я буду въ Ньюкомѣ прежде зимы; я буду тамъ, если Богу угодно, черезъ нѣсколько дней.
   -- Въ самомъ дѣлѣ! проговорилъ баронетъ съ величайшимь изумленіемъ. Ты хочешь поглядѣть на колыбель нашего рода? Я полагаю, Ньюкомы жили тамъ еще до Вильгельма-Завоевателя. Во времена нашего дѣда это было только селеніе -- теперь это огромный цвѣтущій городъ, для котораго я надѣюсь... я полагаю, выхлопотать хартію.
   -- Вотъ какъ! сказалъ полковникъ. А я такъ отправляюсь въ Ньюкомъ повидаться съ родней.
   -- Съ родней! Какіе-же у насъ тамъ родные? Мои дѣти, за исключеніемъ Бэрнса... Бэрнсъ, это твой дядя, полковникъ Томасъ Ньюкомъ. Мнѣ очень пріятно, братъ, познакомить тебя съ моимъ старшимъ сыномъ.
   Молодой человѣкъ съ красивыми волосами: томный, блѣдный, одѣтый по законамъ высшаго фэшенъ вошелъ при послѣднихъ словахъ въ комнату и съ улыбкой отвѣчалъ на поклонъ полковника.-- Очень радъ васъ видѣть, повѣрьте, проговорилъ мололой человѣкъ. Нашли вы большія перемѣны въ Лондонѣ, съ-тѣхъ-поръ, какъ его оставили? Теперь самое лучшее время для пріѣзжающихъ: сэзонъ въ самой серединѣ.
   Бѣдный Томасъ Ньюкомъ былъ совершенно смущенъ такимъ страннымъ пріемомъ. Онъ жаждалъ пріязни, а тутъ одинъ родственникъ приглашалъ его обѣдать въ слѣдующій понедѣльникъ, а другой -- стрѣлять фазановъ на святкахъ. Мало того, безбородый юноша оказалх ему покровительство и удостоилъ вопроса о томъ -- нашелъ ли онъ перемѣну въ Лондонѣ.
   -- Не знаю, перемѣнился ли Лондонъ, сказалъ полковникъ, кусая ногти: знаю только одно, что не такимъ я ожидалъ найдти его.
   -- Право, мнѣ кажется, что сегодня также жарко, какъ въ Индіи, замѣтилъ молодой Бэрнсъ Ньюкомъ.
   -- Жарко! сказалъ полковникъ съ усмѣшкой. А мнѣ кажется, всѣмъ вамъ должно быть здѣсь очень холодно.
   -- То же самое говорилъ сэръ Томасъ де Бутсъ, сэръ, замѣчаетъ Барнсъ, повернувшись къ своему отцу. Помните, когда онъ пріѣхалъ изъ Ботбэя? И припоминаю его слова лэди Федерстонъ, въ одну, какъ намъ казалось, очень жаркую ночь: онъ говорилъ, что ему до крайности холодно. Знали вы его въ въ Индіи, полковникъ Ньюкомъ? Его очень любятъ въ конной гвардіи, за то терпѣть не могутъ въ полку.
   Полковникъ Ньюкомъ прошепталъ при этомъ такое желаніе относительно послѣднихъ минутъ жизни сэра Томаса де Бутса, которое -- надѣемся никогда не будетъ исполнено этомъ достойнымъ кавалерійскимъ офицеромъ.
   -- Братъ собирается ѣхать въ Ньюкомъ на будущей недѣли, Бэрнсъ, сказалъ баронетъ, желая сдѣлать разговоръ болѣе занимательнымъ для новоприбывшаго полковника.-- Когда ты вошелъ, онъ только-что говорилъ о своемъ намѣреніи, а я спрашивало., что его туда тянетъ?
   -- Слыхали вы когда нибудь о Сарѣ Масонъ? спросилъ полковникъ.
   -- Я никогда не слыхало, отвѣчалъ баронетъ.
   -- Сара Масонъ? Нѣтъ, клянусь честью, не думаю, чтобы и я когда слышалъ, прибавилъ молодой человѣкъ.
   -- Очень жаль, сказало, полковникъ съ усмѣшкой. Она вамъ приходится сродни: она мнѣ тетка или двоюродная сестра. Я обыкновенно звалъ ее теткой -- она, мой отецъ и мать работали вмѣстѣ на мельницѣ въ Ньюкомѣ.
   -- Припоминаю, припоминаю теперь, вскрикиваетъ баронетъ.-- Мы платимъ ей по сорока фунтовъ въ годъ изъ твоихъ денегъ.... помнишь, брать? Взгляни въ счеты полковника Hьюкома. Я очень хорошо помню это имя. Но я думалъ, что она была твоей нянькой и -- и старой служанкой моего отца.
   -- Да, она была моей нянькой и старой служанкой отца, отвѣчалъ полковникъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ она была двоюродной сестрой моей матери: какъ была счастлива моя мать, имѣя такую служанку, или -- правильнѣе сказать -- какъ была она счастлива, имѣя служанку вообще! Въ цѣломъ свѣтѣ нѣтъ женщины лучше и вѣрнѣе.-- Мистеръ Гобсонъ всегда радовался смущенію своего брата и оставался очень доволенъ, если кто нибудь сбивалъ баронета съ его любимаго конька. "Я увѣренъ", шепнулъ онъ учтиво сэру Брэйану, "что память о бѣдныхъ друзьяхъ и родственникахъ доставитъ вамъ большой кредитъ."
   -- Мнѣ кажется, братъ, ты также могъ бы о ней вспомнить, проворчалъ полковникъ. Лицо его пылало; онъ очень сердился и досадовалъ на черствость сердца сэра Брэйана.
   -- Извини меня, я не вижу въ этомъ нужды, сказалъ сэръ Брэйанъ.-- Я не состою въ родствѣ съ мистриссъ Масонъ, и не помню -- видалъ ли я ее когда-нибудь... Не могу ли я быть чѣмъ-нибудь тебѣ полезенъ, братъ? сдѣлай милость, приказывай и мнѣ, и Бэрнсу: послѣ утреннихъ часовъ въ Сити, онъ всегда къ твоимъ услугамъ. Я пригвожденъ къ этой конторѣ цѣлое утро, а къ Нижнему парламенту цѣлый вечеръ...-- Сію минуту, мистеръ Квильтеръ. Прощай, любезный полковникъ. Какъ тебѣ Индія въ прокъ пошла! какъ ты моложавъ! Вѣрно горячіе вѣтры ничто, сравнительно съ бурями въ парламентѣ.-- (Вполголоса): Гобсонъ, ты справишься объ этомъ -- мм,-- объ этомъ стряпчемъ -- м-мм-м-мм потребуешь сюда въ 12 часовъ насчетъ этого-мм... Очень жаль, что я долженъ проститься -- это такъ тяжело, когда встрѣтишься послѣ столькихъ лѣтъ.
   -- Очень, сказалъ полковникъ. Вспомни и пришли за мной, если когда-нибудь будешь имѣть во мнѣ нужду!
   -- О, разумѣется, сказалъ старшій братъ, и подумалъ, что, врядъ-ли это когда-нибудь случится!
   -- Лэди Анна будетъ также въ восхищеньѣ, когда узнаетъ о твоемъ пріѣздѣ. Поклонись отъ меня Клэйву -- замѣчательно хорошенькій мальчикъ -- прощай! И баронетъ ушелъ, и плѣшивая голова его теперь виднѣлась рядомъ, съ довѣреннымъ, сѣдымъ затылкомъ мистера Квильгера; оба лица ихъ были обращены къ главной книгѣ, огромнаго формата.
   Мистеръ Гобсонъ проводилъ полковника до дверей и дружески пожалъ ему руку, когда тотъ садился въ свой наемный кабріолетъ. Извощикъ спросилъ куда его везти? но бѣдный Ньюкомъ едва ли самъ зналъ -- гдѣ онъ былъ и куда поѣдетъ. "Куда везти! а!-- о!-- ахъ!-- ну, вези меня куда-нибудь прочь отъ этого мѣста"!-- было все, что онъ могъ, сказать, и, вѣроятно, извощикъ подумалъ, что везетъ какого-нибудь обманутаго въ своихъ ожиданіяхъ должника, который тщетно просилъ возобновить свой вексель. Въ сущности, Томасъ Ньюкомъ лишнее трасировалъ въ своихъ маленькихъ счетахъ. Въ банкѣ его братьевъ не было такого баланса расположенія, какое простодушное созданіе ожидало тамъ найдти.
   Когда онъ ушелъ, сэръ Брэйанъ возвратился въ гостиную, гдѣ сидѣлъ молодой Бэрнсъ, прочитывая бумаги.-- Кажется, почтенный дядюшка привезъ изъ Индіи порядочный запасъ кайэнскаго перцу, сэръ? сказалъ онъ своему отцу.
   -- Онъ очень чистосердечный и простой человѣкъ, отвѣчалъ баронетъ; немножко эксцентрикъ, но вѣдь онъ былъ болѣе тридцати лѣтъ въ отлучкъ. Разумѣется, ты зайдешь къ нему завтра поутру. Позаботься, какъ можешь, объ его устройствѣ. Кого пригласить намъ на обѣдъ? Я думаю нѣсколькихъ членовъ дирекціи Ост-индской компаніи. Попроси его, Бэрнсъ, въ пятницу или въ субботу -- нѣтъ: въ субботу я обѣдаю у Спинеровъ. Во всякомъ случаѣ постарайся быть къ нему внимательнѣе.
   -- Не намѣренъ-ли онъ перевезти свою родню въ городъ, сэръ? Я вовсе не желаю встрѣчаться съ мистриссъ Масонъ: какая-нибудь прачка или содержательница харчевни, продолжалъ молодой Бэрнсъ, съ пошлой улыбкой.
   -- Перестань, Бэрнсъ! ты насмѣхаешься надо всѣмъ -- всѣ вы, молодые люди, таковы. Привязанность полковника Ньюкома къ его старой нянькѣ дѣлаетъ ему величайшую честь, замѣтилъ баронетъ, который на этотъ разъ дѣйствительно думалъ то, что говорилъ.
   -- Надѣюсь, маменька не позволитъ этой женщинѣ долѣе оставаться въ Ньюкомѣ. Я увѣренъ, что она была прачкой и въ былые годы катала бѣлье моему дядюшкѣ. Его костюмъ преисполнилъ меня почтительнымъ удивленіемъ. Онъ пренебрегаетъ употребленіемъ штрипокъ и видимо не имѣетъ ни малѣйшаго понятія о существованіи перчатокъ. Желаю знать -- сожгла-ли бы себя на кострѣ покойная тетушка, если бы онъ умеръ въ Индіи?-- Мистеръ Квильтеръ, вошедшій съ кипою банковыхъ билетовъ, положилъ конецъ этомъ саркастическимъ замѣчаніямъ, и молодой Ньюкомъ, занявшись своимъ дѣломъ (котораго былъ знатокъ), позабылъ о дядѣ, до тѣхъ самыхъ поръ, когда, кончивъ занятія въ Сити, отправился въ клубъ Байса сообщить нѣсколькимъ молодымъ джентльменамъ извѣстіе о ново-прибывшемъ родственникѣ.
   Каждое утро можно было встрѣтить молодаго Бэрнса около Сити, куда онъ отправлялся постоянно, хотя-бы провелъ наканунѣ всю ночь на балѣ или на пріятельской пирушкѣ: обыкновенно онъ шелъ скорымъ и рѣшительнымъ шагомъ, съ щегольскимъ зонтикомъ въ рукѣ. На возвратномъ пути, при переходѣ Чэррингъ-Кросса, маленькіе сапоги Бэрнса медленнѣе скользили по мостовой, голова томно опускалась внизъ, а зонтикъ волочился за своимъ владѣльцемъ по троттоару. (Бэрнсъ наклонялъ голову еще ниже и на лицѣ его появлялась приторно-разочарованная улыбка, когда онъ слегка приподнималъ шляпу и раскланивался съ кѣмъ-нибудь изъ проѣзжавшихъ въ каретахъ). Въ этомъ случаѣ ни одинъ дэнди пэлль-мэлльскаго троттоара не могъ сравняться съ Бэрнсомъ.
   Гевисайдъ -- высокій, молодой офицеръ, старый сэръ Томасъ-де-Бутсъ и извѣстный всему міру Орасъ Фоджи стоятъ у одного изъ клубскихъ оконъ и зѣвая раскрываютъ рты не уже окна. По Сент-джемской улицѣ конюхи въ красныхъ курткахъ ироваживаютъ лошадей. Каретные извощики у биржи угощаются пивомъ. Джентльмены, съ грумами позади, ѣдутъ въ паркъ. Проносятся экипажи знатныхъ дамъ, съ коронами надъ гербами и съ кучерами въ серебристыхъ парикахъ. Провинціалы пристально глядятъ въ клубскія окна. Иностранцы болтаютъ и смѣются, и посматриваютъ на дамъ въ каретахъ, и курятъ, и съ какимъ-то наслажденіемъ плюютъ по сторонамъ. Полицейскій сержантъ идетъ, потупивъ голову, по троттоару. Пять часовъ -- пэлль-мэлльскій полдень.
   -- Вотъ маленькій Ньюкомъ, говоритъ мистеръ Орасъ Фоджи. Онъ и полицейскій всегда появляются въ публикѣ вмѣстѣ.
   -- Чортъ побери этого маленькаго мошенника! говоритъ сэръ Томасъ-де-Бутсъ. Зачѣмъ его, чортъ возьми, пускаютъ въ клубъ? Если-бы я не быль въ Индіи, ужь прокатили бы его на чернякахъ, чортъ возьми! Только сэръ Томасъ употребилъ выраженіе гораздо сильнѣе чортъ возьми: вообще почтенный кавалеристъ выражался очень энергично.
   -- Онъ забавляетъ меня, говоритъ добродушный Чарли Гевисайдъ: онъ такой злобный дьяволенокъ.
   -- Важное дѣло забавлять васъ, замѣчаетъ Фоджи.
   -- Вы не можете, Фоджи, отвѣчаетъ Чарли. Всѣ ваши анекдоты старше моей бабушки. Какъ поживаете, Бэрни? (Входитъ Бэрнсъ Ньюкомъ). Каково идутъ ваши дѣлишки, по три процента, маленькій нищенка? Я бы желалъ, чтобы вы немножко со мной подѣлились: кстати, скажите вашему отцу, что я подамъ за него голосъ, если онъ позволитъ мнѣ трасировать лишки съ моего капитала, -- повѣсьте меня, если не подамъ!
   Бэрнсъ приказываетъ подать себѣ рюмку абсэнту и пьетъ, а Гевисайдъ заключаетъ свои граціозные шутки слѣдующими фразами: послушайте, Бэрни, ваше имя Бэрни и вы -- банкиръ. Вы вѣрно изъ жидовъ, а? хоросо! сколько-зе вы позалуете мнѣ за мою пилюльку?
   -- Ослите въ Нижней палатѣ, Гевисайдъ! говоритъ молодой человѣкъ съ утомленнымъ видомъ (Капитанъ Чарльзъ Гевисайдъ -- членъ законодательнаго правленія и заслужилъ громкую извѣстность во всей палатѣ своими подражаніями ослиному реву, которыя проводятъ его партію въ восторгъ, а противную въ смущеніе). Не ревите здѣсь. Я ненавижу лавочныхъ разговоровъ внѣ лавки.
   -- Чортъ побери эту куклу, ворчитъ сэръ де-Бутсъ, подтягивая свой запряжникъ.
   -- Что говорятъ въ Сити о Русскихъ? спрашиваетъ Орасъ Фоджи, служившій по дипломатической части.-- Отошелъ флотъ отъ Кронштадта, или нѣтъ?
   -- Почемъ я знаю, отвѣчаетъ Бэрнсъ. Развѣ объ этомъ ни чего не сказано въ вечернихъ газетахъ?
   -- Изъ Индіи очень неблагопріятныя вѣсти, генералъ, продолжаетъ Фоджи... вотъ карета лэди Доддингтовь -- какъ она мила!-- Это движеніе Рэнджитъ Синга на Пешэворъ, этотъ флотъ на Ирравади -- все это очень плохо, а Пенгвинъ не способенъ быть генералъ-губернаторомъ Индіи въ трудныя времена.
   -- А Гостлеръ не способенъ быть главнокомандующимъ: такого стараго дурака на свѣтѣ не бывало, -- просто-ханжа и старая баба! замѣчаетъ сэръ Томасъ, который самъ искалъ должности сэра Гостлера.
   -- Вотъ мы никогда не распѣвали псалмовъ сэръ Томасъ! говоритъ мистеръ Бэрнсъ,-- напротивъ! Дѣйствительно сэръ де Бутсъ пѣвалъ въ своей молодости съ герцогомъ Іоркскимь и даже соперничалъ съ Костигэномъ, но былъ побѣжденъ этимъ артистомъ вакханалій.
   Сэръ Томасъ глядитъ на Бэрнса такъ, какъ будто хочетъ спросить: а тебѣ, щенокъ, что за дѣло? Но сэру Томасу необходимо ѣхать въ Индію и, зная силу Ньюкомовъ въ Лиденголльской улицѣ, онъ считаетъ нужнымъ бытъ повѣжливѣе со щенкомъ и еще разъ вымещаетъ досаду на запряжникѣ.
   -- А у меня дядя пріѣхалъ изъ Индіи, право пріѣхалъ, говоритъ Бэрнсъ Ньюкомъ. Оттого-то я такъ и утомленъ сегодня. Отправляюсь покупать ему пару перчатокъ, четырнадцатый номеръ, и отыскивать портнаго, только, разумѣется не такого, который шьетъ на молодыхъ людей. Скорѣй портнаго Фоджи. Я бы взялъ портнаго моего отца, да отецъ шьетъ себѣ платье въ провинціи, въ своемъ городѣ: вы знаете -- онъ хлопочетъ о популярности.
   -- Вашъ дядюшка -- не полковникъ-ли Ньюкомъ, въ Бенгальской кавалеріи? спрашивасть сэръ Томасъ де Бутсъ.
   -- Да. Угодно вамъ повидаться съ нимъ у насъ на обѣдѣ, въ слѣдующую пятницу? И вы, Фоджи, приходите. Вѣдь вы не прочь отъ хорошаго обѣда, пеправда-ли? Не знаете-ли вы чего-нибудь о моемъ дядюшкъ, сэръ Томасъ? Нѣтъ-ли у меня двоюродныхъ братьевъ и сестрицъ между браминами? Можетъ-быть намъ придется краснѣть за него?
   -- Знаете ли что, молодой человѣкъ? Вамъ бы нисколько не повредило, еслибы вы были на него похожи. Конечно онъ человѣкъ странный; его зовутъ Донъ-Кихотомъ въ Индіи... Полагаю, вы читали Донъ-Кихота?
   -- И не слыхивалъ никогда, честное слово! А зачѣмъ вамъ угодно, чтобы я былъ похожъ на него? Покорно васъ благодарю: я вовсе не желаю на него быть похожимъ.
   -- Зачѣмъ? Затѣмъ, что онъ, храбрѣйшій офицеръ на свѣтѣ, проревѣлъ старый солдатъ.-- Затѣмъ, что онъ вовсе не чванится, хотя имѣетъ полное право гордиться собою. Вотъ зачѣмъ, мистеръ Ньюкомъ!
   -- Это вамъ загвоздка, милѣйшій мой Бэрни, замѣчаетъ Чарльзъ Гевисайдъ, въ то время, какъ негодующій генералъ отходитъ прочь, покраснѣвъ отъ гнѣва и ворча себѣ подъ носъ. Бэрни преспокойно допиваетъ остатокъ абсэнта.
   -- Не знаю чего отъ меня хочетъ это старое чучело? говоритъ онъ съ невиннымъ видомъ, уничтоживъ окончательно свой горькій напитокъ. Вѣчно на меня напускается, старый индѣйскій пѣтухъ. За вистомъ заводитъ со мной споръ, а самъ столько же смыслитъ въ игрѣ, какъ старая кукла. Воображаетъ что можетъ давать мнѣ уроки на бильярдѣ, а я на двадцать очковъ дамъ ему пятнадцать впередъ и буду держать пари на его старую голову. Зачѣмъ пускаютъ въ клубъ такихъ господъ? Хотите сыграть въ пикетъ до обѣда, Гевисайдъ?... Эге! посмотрите, вотъ идетъ мой дядюшка съ сыномъ, вотъ этотъ господинъ съ длинными усами и въ короткихъ шароварахъ. Навѣрное отправляются обѣдать въ Ковентъ-Гарденъ, а оттуда въ театръ... Мое почтеніе, Нанкинецъ!
   И достойная пара отправилась въ игорную комнату и засѣла за пикетъ до-тѣхъ-поръ, пока не сѣло солнце и не наступило время обѣда.
   

VII.
Школьные дни мистера Клэйва на исход
ѣ.

   По счастью нашему доброму полковнику предстояла болѣе радостная встрѣча съ сыномъ, чѣмъ недавнее несчастное свиданіе съ другими ближайшими его родственниками.
   Онъ отпустилъ свой кабріолетъ у Людгэтъ Гиля и пошелъ пѣшкомъ черезъ грустную область Ньюгэта, по грязной мостовой Смитфильда, обратно въ свою старую школу, гдѣ теперь былъ его сынъ; много разъ пробѣгалъ онъ эту дорогу въ лѣта своей юности. Вотъ Систеріанская улица и Красная-корова, та же самая, что въ его молодости; вотъ милый, старый капуцинскій скверъ, съ темнѣющими деревьями и садами, окруженный старинными домами архитектуры прошедшаго столѣтія и дремавшими теперь, подобно инвалидамъ на солнцѣ.
   Проходя черезъ большія сѣни больницы, онъ могъ видѣть это старое готическое зданіе, и какого-нибудь больнаго или двухъ одѣтыхъ въ черное платье и передвигавшихъ ноги по мирному сквэру или проходившихъ отъ одного темнаго свода къ другому. Дома, гдѣ жили пансіонеры школы, находились въ самомъ сквэрѣ, вблизи отъ древнѣйшихъ зданій больницы. Шумныя восклицанія, крики, стукъ скамейками и шкапами, звонкіе голоса или басовые звуки, вылетавшіе изъ ученическихъ оконъ, жизнь, суматоха и веселье составляли странную противоположность съ этими тихими стариками, бродившими взадъ и впередъ подъ древними сводами; борьба ихъ съ жизнью кончилась, ихъ надежды, тревоги и волненія -- все потонуло въ безцвѣтномъ спокойствіи. И вотъ Томасъ Ньюкомъ, достигшій до половины жизни, стоялъ здѣсь между шумливыми мальчиками и дряхлыми старцами и готовъ былъ предаться нравоучительнымъ размышленіямъ, по поводу тѣхъ и другихъ, еслибы сынъ его Клэйвъ, караулившій его отъ мистера Гопкинсона или, скажемъ короче -- изъ дома Гопкея, не сбѣжалъ внизъ по лѣстницѣ, чтобъ поздороваться съ отцомъ. Клэйвъ былъ одѣтъ въ лучшее свое платье; ни одинъ изъ тѣхъ четырехъ-сотъ джентльменовъ не могъ съ нимъ равняться красотой наружности, ни у кого не было лучше портнаго, ни у кого не было чище сапоговъ. Школьные его товарищи, скаля зубы сквозь рѣшетку, завидовали ему, когда онъ уходилъ изъ школы; старшіе ученики дѣлали замѣчанія насчетъ широкаго костюма полковника Ньюкома, на счетъ его длинныхъ усовъ, загорѣлыхъ рукъ, невычищенной шляпы. Полковникъ, уходя, закурилъ сигару, и гигантъ Смитъ, первый молодецъ школы, случайно стоявшій у окна, съ величественнымъ видомъ, не могъ не замѣтить, что полковникъ очень видный мужчина.
   -- Разскажи мнѣ что-нибудь о дядяхъ, Клэйвъ, сказалъ полковникъ, когда они уходили съ Клэйвомъ рука-объ-руку.
   -- Что мнѣ разсказывать, сэръ? спросилъ юноша. Многаго я не знаю объ нихъ.
   -- Ты бывалъ у нихъ, писалъ мнѣ объ нихъ. Ласковы ли они были съ тобою?
   -- О, да! мнѣ кажется, они очень были ласковы. Они всегда трепали меня по щекѣ... Только, знаете-ли, я рѣдко ихъ видаю, когда бываю у нихъ. Мистеръ Ньюкомъ чаще посылаетъ за мной, каждые три мѣсяца раза по два, по три, когда бываетъ въ городѣ, и каждый разъ даетъ мнѣ по соверэну.
   -- А! тебѣ необходимо личное свиданіе, чтобы получить соверэнъ, сказалъ отецъ Клэйва, засмѣявшись.
   Мальчикъ покраснѣлъ.
   -- Да. Передъ отъѣздомъ въ Смитфильдъ, въ субботу вечеромъ я прихожу прощаться съ нимъ въ столовую и онъ даетъ мнѣ деньги. Но говоритъ онъ со мною мало, и меня, знаетѣ-ли, не очень тянетъ въ Брэйанстонъ-сквэръ, развѣ только для того, что ласкаютъ. Разумѣется, это очень важно... меня сажаютъ обѣдать съ дѣтьми... дѣти еще совсѣмъ маленькіе; гувернантка у нихъ такая высокая, такая сердитая -- вѣчно найдетъ за что кричать и браниться. По субботамъ у дядюшки или бываютъ обѣды, или его нѣтъ дома; тогда тетушка даетъ мнѣ десять шиллинговъ и посылаетъ въ театръ, а театръ гораздо веселѣе обѣдовъ. При этомъ мальчикъ опять покраснѣлъ. Когда я былъ помоложе, сказалъ онъ, я обыкновенно стаивалъ на лѣстницѣ и хваталъ съ блюдъ куски послѣ обѣда: теперь отвыкъ. Марія (это моя кузина) обыкновенно отдавала лакомства своей гувернанткѣ. Послушайте, какія прихоти! Она прятала въ карманъ кусочки сахару и грызла ихъ въ классной комнатѣ. Дядя Гобсонъ живетъ не въ такомъ хорошемъ обществѣ, какъ дядя Нмокомъ. Видите-ли, тетушка Гобсонъ -- она очень ласкова и все такое, только я не думаю, чтобы она была, какъ вы говорите, comme il faut.
   -- Почему ты это заключаешь? спрашиваетъ отецъ, котораго очень занимала простодушная болтовня мальчика.-- Въ чемъ же, по твоему, разница?
   -- Я не знаю, какъ и почему, отвѣчалъ мальчикъ, только есть что-то такое, есть какая-то разница. Это не то-что званіе или что-нибудь въ этомъ родѣ, только одни люди -- джентльмены, а другіе -- нѣтъ, однѣ женщины -- лэди, а другія нѣтъ. Вотъ, напримѣръ, Джонсъ, учитель пятаго класса -- всякой видитъ, что онъ джентльменъ, хотя на немъ всегда престарое платье; а вотъ мистеръ Броунъ -- помадитъ себѣ волосы, носитъ перчатки и такое чистое бѣлье, что въ глаза кидается, а все-таки мы его называемъ красивымъ снобомъ! Такъ и тетушка Марія -- она очень красива, очень нарядно одѣта, а ей все чего-то недостаетъ -- на ней, видите-ли, нѣтъ пломбы.
   -- O! на ней пломбы нѣтъ? спрашиваетъ полковникъ, очень развлеченный разсказомъ Клэйва.
   -- Ну, да... я думаю... впрочемъ такъ и быть, продолжалъ мальчикъ:-- я вамъ скажу, что я думаю. Я не хотѣлъ бы насмѣхаться надъ ней, потому-что все-таки она ко мнѣ ласкова; но тетушка Анна, видите-ли, совсѣмъ другое дѣло: все, что она говоритъ -- какъ-то естественнѣй; у нея есть свои смѣшныя стороны, но она какъ-то важнѣй.-- При этомъ мальчикъ снова засмѣялся.-- Знаете-ли, я иногда думаю, что въ сущности старая тетушка Гонимэнъ изъ Брэйтона такая же лэди, какъ тетушка Анна. Право такъ: она не горда, не тщеславна, никогда не говоритъ дурно объ отсутсгвующихъ, дѣлаетъ множество добра бѣднымъ, и, знаете, не кичится надъ ними, не стыдится отдавать домъ въ наймы, не краснѣетъ своей бѣдности, какъ кое-кто изъ нашего семейства.
   -- Мнѣ кажется, мы не хотѣли отзываться о нихъ съ дурной стороны, замѣтилъ полковникъ съ улыбкой.
   -- Конечно! Это сказалось невзначай, продолжалъ Клэйвъ со смѣхомъ. Но когда они заведутъ рѣчь о родѣ Ньюкомовъ и когда этотъ длинный оселъ Бэрнсъ Ньюкомъ начнетъ важничать, я просто готовъ умереть со смѣху. Я какъ-то былъ въ Ньюкомѣ и навѣстилъ старую тетю Сару: она разсказала мнѣ обо всемъ и показала комнату, гдѣ дѣдушка.... вы знаете? И знаете-ли -- я сначала былъ немножко смущенъ, потому-что до-тѣхь-поръ считалъ насъ знатными людьми. И когда я воротился въ школу, гдѣ -- можетъ-быть -- прежде самъ важничалъ и хвалился Ньюкомомъ, я подумалъ, знаете-ли, что меѣ слѣдуетъ разсказать товарищамъ всю правду.
   -- Вотъ это человѣкъ! проговорилъ съ восторгомъ полковникъ: хотя правильнѣй было бы сказать: "вотъ это мальчикъ"! И въ-самомъ-дѣлѣ, сколько мы знаемъ такихъ людей, которые нисколько не заботятся узнать о томъ, кто были ихъ отцы? А сколько еще такихъ, которые умышленно умалчиваютъ передъ нами объ этомъ предметѣ?-- Вотъ это человѣкъ! крикнулъ полковникъ: ты никогда не будешь стыдиться своего отца, Клэйвъ!
   -- Стыдиться моего отца! говорилъ Клэйвъ, поглядывая на полковника и прохаживаясь горделиво, какъ павлинъ.-- Я хотѣлъ сказать.... заговорилъ онъ немного, помолчавъ.
   -- Скажи, что хотѣлъ, подхватилъ отецъ.
   -- Правда-ли это все, что они говорятъ о пэрствѣ, о баронетствѣ, о дядѣ Ньюкомѣ и Ньюкомѣ, котораго сожгли въ Смитфильдѣ, о другомъ Ньюкомѣ, который былъ въ Босвортскомъ сраженіи, и объ этомъ старомъ -- старомъ-Ньюкомѣ, который былъ цирюль.... то-есть, брадобреемъ-хирургомъ Эдуарда-Исповѣдника и убитъ при Гастингсѣ? Боюсь, что это выдумка, а хотѣлось бы мнѣ, чтобъ это была правда.
   -- Мнѣ кажется, всякому человѣку лучше бы было происходить отъ стариннаго и почетнаго рода, замѣтилъ прямодушный полковникъ.-- Если тебѣ пріятно, что твой отецъ -- человѣкъ уважаемый, почему-же не желать тебѣ того-же уваженія къ твоему дѣду и къ твоимъ предкамъ вообще? Но, если мы не могли наслѣдовать знатнаго имени, совершенно отъ насъ зависитъ, дитя мое, оставить по себѣ доброе имя, и, съ Божьей помощью, мы оба достигнемъ этой честолюбивой цѣли.
   Такимъ простымъ разговоромъ старый и молодой джентльмены сократили свой путь до Западнаго квартала города, гдѣ находилось жилище младшаго компаніона фирмы "Братьевъ Ньюкомовъ" -- красивый и просторный домъ на Брэйанстонскомъ сквэрѣ. Полковникъ Ньюкомъ имѣлъ намѣреніе сдѣлать визитъ своей невѣсткѣ. Позвонивъ у двери, гдѣ ему и Клэйву пришлось дожидаться нѣсколько времени, онъ замѣтилъ въ открытыя окна, что въ столовой накрытъ большой столъ и дѣлаются приготовленія къ званому обѣду.
   -- Братъ мнѣ говорилъ, что сегодня онѣ отозванъ къ кому-то на обѣдъ, сказалъ полковникъ.-- Развѣ мистриссъ Ньюкомъ дастъ обѣды, когда его нѣтъ дома?
   -- Она обыкновенно приглашаетъ гостей, отвѣчалъ Клэйвъ. Дядя никого не зоветъ безъ ея согласія.
   Полковникъ смутился. "У него большой обѣдъ, а онъ не приглашаетъ брата, подумалъ Ньюкомъ. Еслибы онъ пріѣхалъ въ Индію со всей своей семьей, онъ могъ бы прожить у меня цѣлый годъ, и я обидѣлся бы, еслибы онъ вздумалъ остановиться гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ".
   Расторопный слуга, въ красномъ камзолѣ, отперъ дверь и, не дожидаясь предварительныхъ вопросовъ, объявилъ: "нѣтъ дома".
   -- Это мой отецъ, Джонъ, сказалъ Клэйвъ: тетушкѣ вѣрно угодно будетъ принять полковника Ньюкома.
   -- Миссисъ нѣтъ дома, повторилъ слуга.-- Миссисъ уѣхала кататься... Не въ эту дверь! обнеси, любезный, съ площадки! закричалъ Джонъ. Послѣднія слова относились къ мальчику изъ кондитерской, съ огромнымъ сахарнымъ храмомъ и съ множествомъ коническихъ свертковъ, заключавшихъ въ себѣ различныя дсссертныя сласти.-- Подумайте, что здѣсь по временамъ бываетъ жарко: какъ бы не сдѣлался ударъ съ вашимъ гувернеромъ.
   И Джонъ заперъ дверь передъ изумленнымъ полковникомъ.
   -- Клянусь честью, они захлопнули дверь подъ самымъ нашимъ носомъ, проговорилъ бѣдный джентльменъ.
   -- Слуга очень занятъ, сэръ. У нихъ большой обѣдъ. Я увѣренъ, что тетушка не отказала бы вамъ, возражалъ Клэйвъ. Она очень добра. Мнѣ кажется, что здѣсь не то, что въ Индіи... А! въ сквэрѣ гуляютъ дѣти: въ голубомъ -- это сестры, а это -- француженка-гувернантка, вотъ эта съ усами и съ желтымъ зонтикомъ. Здравствуйте, Мэри! здравствуйте, Фанни! Вотъ мой отецъ -- вашъ дядюшка.
   -- Mesdemoiselles! Je vous défends de parler à qui que ce soit bots du squar! закричала лэди съ усами и двинулась впередъ, чтобы отозвать своихъ питомицъ.
   Полковникъ обратился къ ней на очень хорошемъ французскомъ языкѣ: -- Я надѣюсь, что вы позволите мнѣ, сказалъ онъ, познакомиться съ моими племянницами и съ ихъ воспитательницею, о которой я такъ много лестнаго слышалъ отъ моего сына.
   -- Гм! сказала mademoiselle Lebrun, припоминая послѣднюю битву съ Клэйвомъ за портретъ, снятый маленькимъ негодяемъ съ ея особы (портретъ былъ съ огромными усами).-- Monsieur, вы очень добры. Но право никогда не рано внушать молодымъ дѣвочкамъ, правила пристойности и retenue, въ такой странъ, гдѣ дѣвицы постоянно забываютъ свое благородное происхожденіе. Я должна присматривать рысьими глазами за этими молодыми особами, иначе -- Богъ знаетъ что съ ними будетъ. Не далѣе какъ вчера, не успѣла я отвернуться и заглянуть въ кногу -- у меня остается очень мало времени для занятія литературой, которую я обожаю -- не успѣла я заглянуть въ книгу, какъ вдругъ слышу крикъ. Оборачиваюсь и что же вижу? mesdemoiselles ваши племянницы изволятъ играть въ криккетъ съ messieurs Смисами, сыновьями доктора Смиса -- de vrais galopins, monsieur!
   Вся эта рѣчь была произнесена съ необычайной быстротою и съ различными движеніями рукъ и зонтика сквозь ограду сквэра, къ немалому удовольствію полковника, на когораю маленькія дѣвочки поглядывали изъ-за рѣшетки.
   -- Хорошо, мои милыя, я приду играть съ вами въ криккетъ, говоритъ добрый джентльменъ, протягивая дѣвочкамъ загорѣлыя руки.
   -- Вы, monsieur, c'est différent -- человѣкъ вашихъ лѣтъ! Кланяйтесь вашему дядюшкѣ, mesdemoiselles! Вы понимаете, monsieur, что я сама должна быть осторожна, разговаривая съ такимъ почтеннымъ человѣкомъ на сквэрѣ. И она опустила свои большіе глаза и сокрыла эти лучезарныя свѣтила отъ полковника.
   Въ это время полковникъ Ньюкомъ, нисколько не заботясь о томъ, какое направленіе приняли глаза миссъ Lebrun, т. е. устремились-ли на его шляпу, или на сапоги, глядѣлъ на своихъ маленькихъ племянницъ съ тѣмъ нѣжнымъ выраженіемъ, которое его лицо всегда принимало, когда онъ обращался къ дѣтямъ.
   -- Слыхали ли вы о вашемъ дядѣ въ Индіи? спросилъ онъ ихъ.
   -- Нѣтъ, говорить Марія.
   -- Да, говоритъ Фанни.-- Ты помнишь, mademoiselle говорила (mademoiselle въ это время дѣлана ручкой по направленію къ раскидной каретѣ, которая приближалась вдоль сквэра) -- ты помнишь, mademoiselle говорила, что если мы будемъ méchantes, насъ пошлютъ къ дядюшкѣ въ Индію. Мнѣ кажется, я бы съ радостью поѣхала туда.
   -- Ахъ ты глупенькая дѣвочка! крикнула Марія.
   -- Да, поѣхала бы, если бы Клэйвъ отправился вмѣстѣ со мною, подтвердила маленькая Фанни.
   -- Посмотрите, madame возвращается съ прогулки! вскрикнула миссъ Lebrun. Полковникъ Ньюкомъ повернулся а въ первый разъ въ жизни былъ осчастливенъ лицезрѣніемъ своей невѣстки.
   Высокая лэди, съ красивыми волосами, въ щегольской шляпкѣ и шубѣ (кто знаетъ -- какія шляпки и шубы носили въ 183... году?) полу-лежала въ раскидной каретѣ; красныя плюшевыя ливреи ея лакеевъ сіяли спереди и сзади экипажа. Маленькая ножка лэди покоилась на передней подушкѣ; на шляпкѣ развѣвались перья; на колѣняхъ лежала книга; на полной груди красовался овальный портретъ какого-то джентльмена. Въ одинъ изъ ея браслетовъ было вправлено изображеніе двухъ дѣтскихъ головокъ съ пунцовыми щечками и золотистыми волосами; кромѣ-того, на ней было множество другихъ браслетовъ, разныхъ цѣпочекъ, подвѣсокъ и бездѣлушекъ. Блестящая ея наружность помрачалась единственно парою грязныхъ перчатокъ; задокъ экипажа былъ заваленъ кучею книгъ, взятыхъ изъ библіотеки и свидѣтельствовавшихъ о литературныхъ вкусахъ лэли. Молодой лакей, въ красныхъ панталонахъ, спрыгнулъ съ запятокъ и разразился громовыми ударами въ дверь дома мистриссъ Ньюкомъ, для возвѣщенія всему сквэру, что его госпожа изволила возвратиться домой. Съ-тѣхъ-поръ, какъ съ форта *** салютовали въ честь генералъ-губернатора, полковникъ Ньюкомъ никогда не слыхалъ подобной канонады.
   Клэйвъ, съ лукавымъ выраженіемъ въ глазахъ, подбѣжалъ къ своей тетушкѣ. Она медленно наклонилась къ нему изъ экипажа. Она любила его.-- Что съ тобой, Клэйвъ! спросила она. Какъ это вы, сэръ, отлучились изъ школы въ пятницу?
   -- Сего дня праздникъ, отвѣчалъ онъ,-- Мой отецъ пріѣхалъ и желаетъ васъ видѣть. Она кивнула головой съ выраженіемъ благосклоннаго изумленія и величаваго удовольствія.-- "Неужели, Клэйвъ"! удостоила она воскликнуть съ такимъ видомъ, который, кажется, говорилъ: "Пусть же онъ подойдетъ и представится мнѣ". Честный джентльменъ выступилъ впередъ, снялъ шляпу, поклонился и остался съ непокрытой головой. Она нѣжно взглянула на него и протянула ему одну изъ пухленькихъ ручекъ въ одной изъ грязныхъ перчатокъ. Можете вы вообразить себѣ неважную баронессу временъ короля Франциска, оказывающею покровительство Баярду? Можете вы представить себѣ горничную горничной королевы Жиневры, удостоившую благосклоннымъ вниманіемъ сира Ланселота?.. Я утверждаю торжественно, что въ мірѣ нѣтъ ничего равнаго добродѣтели Англичанокъ.
   -- Вы только сегодня пріѣхали и захотѣли меня видѣть? Вы очень добры. N'est се pas tjue c'etait bong de Mouseer le Collonel, Madamaseile? Madamaseile Lebrun, le Collonel Newcome, niong frère. (Шопотомъ: "гувернантка моихъ дѣтей и моя пріятельница, женщина въ высшей степени замѣчательная") -- Не правда ли со стороны полковника Ньюкома было очень любезно навѣстить меня? Каково было ваше путешествіе? Проѣзжали вы мимо острова Св. Елены? О, какъ я вамъ завидую: вы видѣли гробницу этого великаго человѣка! Nous parlong de Napolïeong, Madamaseile, dong voter père а été le général favvory.
   -- O Dieul que n'ai je pu le voir, вмѣшивается Mademoiselle. Lui dont parle l'univers, dont mon père m'а si souvent parlé? Но это замѣчаніе проходитъ совершенно незамѣченнымъ ея пріятельницею, которая продолжаетъ:
   -- Клэйвъ, donnez moi voter bras. Это -- мои дочери. Мальчики мои въ школѣ. Я буду такъ рада представить ихъ дядюшкѣ. Этотъ шалунъ никогда бы васъ не увидалъ, еслибъ мы не взяли его съ собой въ Марбльгэдъ, послѣ скарлатины и не вылечили бы его, не такъ ли, Клэйвъ? Мы всѣ его такъ любимъ; а вы не должны ревновать его за привязанность къ теткѣ. Мы чувствуемъ, что знаемъ васъ хорошо по немъ, знаемъ, что и вы насъ знаете, и надѣемся, что вы насъ полюбите, Какъ ты думаешь, Клэйвъ, полюбитъ насъ твой лапа? Или, можетъ быть, вамъ лучше понравится лэди Анна? Да; вы были у нея прежде, разумѣется? Не были? О! это потому, что ея нѣтъ въ городѣ". Опираясь съ нѣжностью на руку Клэйва, въ то время какъ Mademoiselle съ дѣтьми составляли подлѣ нея группу, а Джонъ стоялъ безъ шляпы у растворенной двери, мистриссъ Ньюкомъ лѣниво высказывала выше приведенныя и многознаменательныя замѣчанія полковнику, на порогѣ своего дома, который переступить она его не просила.
   -- Если вы пріѣдете къ намъ нынѣшній вечеръ около десяти часовъ, сказала она потомъ, вы найдете у насъ нѣкоторыхъ людей, не безъ значенія, которые хотятъ почтятъ меня своимъ вечеромъ. Можетъ-быть, они будутъ для васъ интересны, полковникъ Ньюкомь, такъ какъ вы недавно пріѣхали въ Европу. Не то, чтобъ они были люди съ свѣтскимъ значеніемъ, понимается, хотя нѣкоторые изъ нихъ стоятъ въ средѣ знатнѣйшихъ людей Европы; но мое правило таково, что геній есть самое высокое значеніе, а личныя достоинства лучше всякой родословной. Вы слыхали о профессорѣ Боджерсѣ? Графѣ Поскомъ? О. докторѣ Мэк-Гоффотѣ? О мистерѣ Шалу, великомъ ирландскомъ патріотѣ? Наши газеты говорили вамъ о немъ. Всѣ она и нѣкоторые другіе были такъ добры, что обѣщали посѣтить меня вечеромъ. Для иностранца, пріѣзжающаго въ Лондонъ, едва ли можетъ представиться болѣе удобный случай видѣть нѣкоторыхъ изъ нашихъ великихъ знаменитостей ученыхъ и литературныхъ. И кромѣ того вы встрѣтите наше собственное семейство -- не семейство сэра Брэйана, которое -- у котораго есть другое общество и другія забавы -- но мое. Я надѣюсь, что ни мистеръ Ньюкомъ, ни я никогда ихъ не забудемъ. У насъ обѣдаютъ кое-кто изъ друзей и я теперь должна пойдти посовѣтоваться съ мистеромъ Гоббардомъ, моимъ дворецкимъ. Прощайте, пока. Помните, не позже десяти часовъ, потому что мистеръ Ньюкомъ долженъ вставать чѣмъ свѣтъ утромъ и наши собранія рано кончаются. Когда Клэйвъ будетъ немного постарше, я надѣюсь, что мы и его тоже увидимъ. Прощайте! И полковникъ еще разъ награжденъ былъ пожатіемъ перчатки, и лэди съ своей свитой поднялась вверхъ во лѣстницѣ и вошла въ дверь.
   Ей и въ голову не приходило, чтобъ гостепріимство, которое она оказывала своему родственнику, не было самымъ дружескимъ и радушнымъ. Она мечтала, что всѣ ея поступки совершенно справедливы и очень милы. Она приглашала писцовъ своего мужа приходить въ дождь, въ десять часовъ вечера изъ Кентингъ-Тоуна; просила художниковъ приносить свои альбомы съ эскизами изъ Кензингтона, или несчастныхъ піанистовъ тащиться съ нотами изъ Бромптона. Она ихъ награждала улыбкой и чашкой чаю, и воображала, что они совершенно счастливы ея снисходительностью. Если, послѣ двухъ-трехъ такихъ восхитительныхъ вечеровъ, они переставали являться на ея приглашенія, она качала своей бѣлокурой какъ ленъ головкой и печально намекала, что мистеръ А. впадаетъ въ дурной образъ жизни, или опасалась, что мистеръ Б. находитъ исключительно -- умственныя собранія слишкомъ скучными для себя. Иному удивлялась, какъ молодой человѣкъ съ такимъ разсудкомъ можетъ отказываться отъ такого просвѣщеннаго удовольствія?
   

VIII.
Мистрисъ Ньюкомъ дома (маленькое раннее собраніе).

   Чтобы пробиться сквозь эту толпу, всякой человѣкъ -- мужчина или женщина -- долженъ не щадить своихъ плечъ. Посмотрите, съ какимъ рвеніемъ стараются они захватить какъ можно больше мороженаго, шампанскаго, зельцерской воды, холодныхъ пироговъ, или другихъ любимыхъ кусковъ за ужиномъ, съ котораго многіе отправятся съ пустыми желудками.

-----

   Доказательства справедливости сдѣланныхъ выше замѣчаній я покажу въ различныхъ членахъ семейства Ньюкомовъ. Вотъ, напримѣръ, самая ничтожная маленькая женщина, неумная и не красивая въ особенности: встрѣтивши случайно мистера Ньюкома, она приказала ему на себѣ жениться, и онъ повиновался, такъ, точно какъ повиновался ей во всемъ въ жизни, чтобы ей ни вздумалось приказать ему. Повстрѣчавшись съ мистеромъ Ньюкомомъ на порогѣ своего дома, она ему приказываетъ пріѣхать къ ней на вечеръ -- и, хотя онъ тридцать пять лѣтъ не бывалъ на вечерахъ, хотя не спалъ передъ тѣмъ всю ночь, хотя у него нѣтъ выѣзднаго платья, кромѣ того, которое ему выслалъ въ Индію Штульцъ въ 1821 году -- ему ни разу не пришло въ голову ослушаться приказаній мистриссъ Ньюкомъ. Напротивъ: въ пять минутъ одинадцатаго онъ уже у ея дверей; онъ уже успѣлъ принарядиться, къ крайнему изумленію Клэйва, и оставилъ мальчика съ своимъ пріятелемъ и товарищемъ путешествія, мистеромъ Бинни, который только-что пріѣхалъ изъ Портсмута, обѣдалъ съ нимъ и, по предварительному распоряженію, занялъ комнату въ той же гостиницѣ.
   Это штульцовское платье, состояло изъ синяго кафтана съ свѣтлыми пуговицами, обличавшими теперь первородную мѣдь, съ высокимъ бархатнымъ воротникомъ, въ уровень съ капитанскими ушами, съ высокой таліей, обозначенной двумя клапанами и парой высокопосаженныхъ на спинѣ пуговицъ, изъ бѣлаго жилета и краснаго поджилетника; непромокаемые безъ подтяжекъ шаровары довершали костюмъ Томаса Ньюкома, вмѣстѣ съ бѣлой шляпой, въ которой мы видѣли его поутру, и которая была одна изъ двухъ дюжинъ, купленныхъ имъ за нѣсколько лѣтъ съ публичнаго торга въ Борромтоллѣ. Мы нарочно назвали его капитаномъ, когда говорили объ его платьѣ, потомучто онъ былъ въ чинѣ капитана, когда это одѣянье было ему доставлено; привыкнувъ смотрѣть на него какъ на пышный нарядъ, даже спустя двѣнадцать лѣтъ, онъ не имѣлъ ни малѣйшаго понятія о томъ, что можно было измѣнить это мнѣніе.
   Докторъ Мэк-Гоффогъ, профессоръ Болжеръ, графъ Поскій, и всѣ львы, бывшіе въ тотъ вечеръ, на réunion у мистриссъ Ньюкомъ, были совершенно помрачены полковникомъ Ньюкомомъ. Честный воинъ, нисколько не заботившійся объ украшеніи своей особы, имѣлъ превосходную брилліантовую булавку, подаренную ему въ 1801 году бѣднымъ Джекомъ Котлеромъ, который былъ убитъ возлѣ него при Ареомѣ; эту драгоцѣнность, хранившуюся нѣсколько тысячъ дней и ночей въ его конторкѣ, полковникъ заткнулъ въ свое жабо, отправляясь на такой, какъ ему казалось, парадный вечеръ къ мистриссъ Ньюкомъ. Блескъ этого камня и сіяющія пуговицы заставили всѣхъ присутствующихъ обратить на полковника свои взоры. Тутъ было нѣсколько паръ усовъ; но одни усы профессора Шнурра, здоровеннаго малаго, только-что бѣжавшаго изъ Шнандау, да усы Максимиліана Траншара, французскаго изгнанника, могли красоваться рядомъ съ усами полковника Ньюкома. Польскіе кафтаны были въ это время такъ обыкновенны въ Лондонѣ, что никто не обращалъ на нихъ вниманіе (за исключеніемъ одного благороднаго члена Мэрильбонской общины и -- однажды въ годъ -- Лорда-Маіора). Общее мнѣніе признавало незнакомца за валлахскаго бояра, котораго прибытіе было только-что возвѣщено въ газетѣ "Morning Post". Мистриссъ Мэйльзъ, которой очаровательныя и постоянныя середы, на Монтэгю-Сквэрѣ, по отзыву нѣкоторыхъ, соперничали съ перемѣнными четвертками мистриссъ Ньюкомъ Брайэнстонъ Сквэра, ущипнула свою дочь Миру, завязавшую многоязычный разговоръ съ г. Шпурромъ, синьоромъ Карабосси, гитаристомъ, и м. Пинье, знаменитымъ французскимъ шахматнымъ игрокомъ, чтобы обратить ея вниманіе на бояра. Мора Мэйльзъ очень бы желала знать немножко по-молдавски, не для того, чтобы вести на этомъ языкѣ разговоръ, но для показанія, что она говорить на немъ. Мистриссъ Мэйльзъ, лишенная тѣхъ превосходствъ, которыми воспитаніе надѣлило ея дочь, глупо улыбнулась и проговорила "Madame Newcome pasici -- votre excellence nouvellement arrivé -- avez vous fait ung bong voyage? Je reèois chez moi mercredi prochaing; Iounurc de vous voir -- Madamaselle Miles ma fille. Тутъ ее смѣнила Мира и излилась быстрымъ потокомъ французской рѣчи, къ нѣкоторому изумленію полковника, который началъ думать, что вѣроятно французскій языкъ сдѣлался обычнымъ языкомъ того образованнаго общества, въ которое онъ дѣлалъ теперь свой первый entrée.
   Мистриссъ Ньюкомъ встала съ своего мѣста у дверей гостиной, чтобы пройдтись по комнатамъ съ Роммономъ-Лоллемъ, зпаменитымъ индѣйскимъ торговцемъ, иначе -- съ его превосходительствомъ Роммономъ-Лоллемъ, иначе -- съ его свѣтлостью Роммономъ-Лоллемъ, главнымъ владѣтелемъ алмазныхъ копей въ Голкондѣ, помѣстившемъ три милліопа съ половиною въ Ост-индскую компанію. Онъ имѣлъ обыкновеніе курить послѣ обѣда свою гуку, когда дамы удалялись изъ-за стола, и въ честь его многіе англійскіе джентльмены занемогли, стараясь соревновать ему въ томъ же занятіи (Его слуги постоянно носили за нимъ двѣ-три гуки.) Самъ мистеръ Ньюкомъ принужденъ былъ слечь въ постель отъ неунимавшейся тошноты, произведенной chillumom, а докторъ Мэк-Гоффогъ, въ надеждѣ наставить его свѣтлость на путь истинной вѣры, курилъ гуку до-тѣхъ-поръ, пока не почернѣлъ не хуже интереснаго индѣйца. И вотъ, повиснувъ на его рукѣ, все также въ грязныхъ перчаткахъ, обмахивая себя вѣеромъ, пока его превосходительство изволилъ кушать бетель изъ серебряной коробочки, показавъ по всѣмъ комнатамъ его самаго, его тюрбанъ, его шаль, его шубу, его налакированные усы, рѣзкія черты его бронзоваго лица и опаловые бѣлки глазъ, -- хозяйка возвратилась на свой постъ, у дверей гостиной.
   Едва его превосходительство замѣтилъ полковника Ньюкома, котораго очень хорошо зналъ, какъ на его свѣтлѣйшемъ лицѣ появилось выраженіе глубочайшаго самоуничиженія. Онъ наклонилъ голову, приставилъ обѣ руки къ глазамъ и почти подползъ къ полковнику съ покорнымъ видомъ, что немало изумило мсстриссъ Мэйльзъ. Но ея изумленіе достигло высшей степени, когда молдавскій магнатъ крикнулъ на чистомъ англійскомъ языкѣ: "Какъ, Роммонъ, и вы здѣсь"?
   Роммонъ, все еще изгибаясь и держа руки передъ глазами, поспѣшно пробормоталъ нѣсколько индусскихъ фразъ, которыя полковникъ Ньюкомъ выслушалъ, крутя усы съ не обыкновенно важнымъ видомъ. Затѣмъ полковникъ быстро отвернулся отъ него и заговорилъ съ мистриссъ Ньюкомъ, которая улыбалась и благодарила его за посѣщеніе-въ первый же день пріѣзда.
   Полковникъ отвѣчалъ:-- "Въ чей же домъ могъ онъ прежде всего пріѣхать, ежели не въ братній?" О, какъ бы желала мистриссъ Ньюкомъ, чтобы ему нашлось мѣсто за обѣдомъ! А мѣсто было: мистеръ Ніэлуни былъ задержанъ въ парламентѣ. Какой бы завязался занимательный разговоръ: индѣйскій принцъ такъ уменъ!
   -- Индѣйскій... что? спрашиваетъ полковникъ. Загорѣлый джентльменъ отошелъ и усѣлся рядомъ съ одной изъ самыхъ хорошенькихъ посѣтительницъ; ея миловидное личико было обращено къ нему; ея бѣлокурые локоны касались его плеча; она слушала его также страстно, какъ Дездемона слушала Отелло.
   Замѣтивъ поведеніе индуса, полковникъ запылалъ гнѣвомъ и закрутилъ усы чуть не до самыхъ глазъ. "Вы, вѣроятно, не скажете, что этотъ человѣкъ самъ себя называетъ принцемъ? Этотъ господинъ не позволитъ себѣ сѣсть въ присутствіи офицера: онъ...
   -- Здравствуйте, мистеръ Гонимэнъ!-- Eh, bong soir, Monsieur, какой вы поздній гость, м. Прессли!-- какъ, Бэресъ! Moжетъ-ли это быть, что вы мнѣ сдѣлали честь и прошли всю дорогу отъ Мэй-Фэра до Мэрильбона? я думала, что свѣтская молодежь никогда не заглядываетъ въ Оксфордскую улицу.-- Полковникъ Ньюкомъ, это вашъ племянникъ.
   -- Какъ вы поживаете, сэръ? спрашиваетъ Бэрнсъ, осматривая костюмъ полковника съ скрытымъ, рѣшительно ничѣмъ не обнаруженнымъ изумленіемъ.-- Вы, вѣроятно, обѣдали здѣсь съ чернымъ принцемъ? Я пришелъ, чтобы пригласить его и дядюшку отобѣдать у насъ, вмѣстѣ съ вами въ середу. Гдѣ же дядюшка, Ma'am?
   -- Вашъ дядя нездоровъ. Онъ выкурилъ одну изъ принцевыхъ гукъ, ему сдѣлалось очень дурно. Какъ здоровье лэди Анны? Лордъ Кью въ Лондонѣ? помогаетъ-ли вашей сестрѣ брайтонскій воздухъ? Я слышала, вашъ двоюродный братъ назначенъ секретаремъ посольства. Здорова ли ваша тетушка, лэди Фанни?
   -- Лэди Фанни чувствуетъ себя такъ хорошо, какъ только можно было ожидать; ребенокъ также совсѣмъ поправился, благодарю васъ, сказалъ Бэрнсъ сухо, и его тетка, всегда упорно любезничавшая съ нимъ, пошла на встрѣчу покой кометѣ.
   -- Не-правда-ли, сэръ, сказалъ Бэрнсъ, обращаясь къ полковнику, очень пріятно видѣть такое семейное согласіе? Тетушка, всякой разъ, какъ я къ ней прихожу, распрашиваетъ меня обо всѣхъ родныхъ, а я каждое утро посылаю человѣка справляться объ ихъ здоровьѣ. Такъ дядя Гобсонъ слегъ въ постель отъ гуки! Я знаю, что въ Марбельгедѣ поднялся чертовскій шумъ, когда я вздумалъ было курить. Вы пожалуете къ намъ въ середу? Не хотите ли встрѣтиться съ кѣмъ-нибудь у насъ? Только не съ нашимъ другомъ Роммономъ, не правда-ли? Какъ дѣвицы толпятся около него! Право, въ Лондонѣ богатый человѣкъ подберетъ ключъ ко всякому замку -- вы понимаете, я говорю не про здѣшній домъ, а про общество, прибавилъ Бэрнсъ довѣрчиво.-- Я видалъ, какъ самыя знатныя старухи толпились около этого господина, и какъ самыя знатныя дѣвицы заглядывались на его разбойничье лицо. Всѣмъ извѣстно, что у него въ Индіи двѣ жены, но, клянусь, я полагаю многія рѣшатся выйдти за него за мужъ для того, чтобы устроить свою судьбу. Все-таки я говорю про дѣвицъ, принадлежащихъ къ обществу.
   -- А развѣ здѣсь не общество? спросилъ полковникъ.
   -- О, разумѣется. Здѣсь очень хорошее общество... но не то... вы понимаете? Честное слово, въ здѣшней гостиной, за исключеніемъ Роммона, не найдется трехъ особъ, которыхъ вы привыкли встрѣчать въ порядочномъ кругу. А что такое Роммонъ въ Индіи, сэръ? Я знаю, что онъ такой же принцъ, какъ я.
   -- Полагаю, что теперь онъ богатъ, сказалъ полковникъ. Начиналъ онъ не совсѣмъ чисто, и о началѣ его богатства ходятъ странные слухи.
   -- Это такъ и должно быть, сказалъ молодой человѣкъ. Разумѣется намъ, какъ дѣловымъ людямъ, нѣтъ до этого никакаго дѣла. Но точно ли онъ такъ разбогатѣлъ? У насъ съ нимъ очень большіе счеты, и, кажется, будутъ еще больше. Мы должны обратиться къ вамъ, какъ къ члену семейства, и просить васъ сообщить намъ все, что вы о немъ знаете. Мой отецъ пригласилъ его въ Ньюкомъ и мы вошли съ нимъ въ дѣла, только не знаю, хорошо-ли сдѣлала? По моему мнѣнію, не хорошо. Но я еще очень молодъ и главный надзоръ за дѣлами лежитъ на обязанности старшихъ.-- Дѣловой юноша пересталъ прикидываться утомленнымъ, пересталъ растягивать слова и говорилъ очень естественно и добродушно, хотя и не безъ легкаго оттѣнка себялюбія. Если бы вы вздумали толковать ему цѣлую недѣлю, онъ все-таки не понялъ бы, -- съ какимъ негодованіемъ и досадой глядѣлъ на него полковникъ. Передъ полковникомъ сидѣлъ юноша -- разсчетливый, какъ самый старый скряга,-- мальчишка, у котораго едва пробилась борода, и который уже погруженъ въ дѣла, какъ Шэйлокъ. "Если онъ такой въ двадцать лѣтъ, каковъ же будетъ въ пятьдесятъ"? проворчалъ полковникъ. "По моему, пусть лучше Клэйвъ умретъ, чѣмъ сдѣлается такимъ бездушнымъ свѣтскимъ человѣкомъ." А между-тѣмъ въ молодомъ человѣкѣ не было недостатка ни въ великодушіи, ни въ правдивости, ни въ услужливости. По его мнѣнію, онъ жилъ добропорядочно, по-крайней-мѣрѣ также добропорядочно, какъ и всѣ окружавшіе его. Вы не полагаете, конечно, что его тревожили какія-либо предчувствія, за исключеніемъ тѣхъ, которыя призывали его въ Сити рано по утру; или -- чтобы ему плохо спалось, если только онъ не черезъ-чуръ захватывалъ ночи въ удовольствіяхъ; или -- чтобы онъ чувствовалъ угрызенія совѣсти въ томъ, что ведетъ разсѣянную жизнь? Напротивъ, онъ былъ убѣжденъ, что ведетъ счастливую и заслуживающую уваженіе жизнь. Онъ имѣлъ свою долю въ дѣлахъ и надѣялся увеличить ее. Со временемъ онъ долженъ жениться на хорошей женщинѣ, съ хорошимъ приданымъ; а пока можетъ наслаждаться пристойно и проводить молодость, какъ ее проводятъ многіе Лондонцы -- не разбрасывая, какъ ни попало, зеренъ наслажденія, подобно многимъ, безразсуднымъ и беззаботнымъ свѣтскимъ юношамъ, а сѣя ихъ красиво и опрятно, въ какомъ-нибудь затишьѣ, гдѣ посѣвъ взойдетъ и можетъ быть сжатъ непримѣтно, безъ суматохи и соблазна. Бэрнсъ Ньюкомъ постоянно ходилъ въ церковь и постоянно переодѣвался къ обѣду. Онъ никогда не заставлялъ дѣловаго человѣка дожидаться денегъ. Онъ никогда не пилъ слишкомъ много, развѣ только съ пріятелями, и то въ хорошей компаніи. Онъ никогда не опаздывалъ къ своей должности, никогда не пренебрегалъ тоалетомъ, какъ бы мало ни спалъ, и какъ-бы ни болѣла у него голова. Словомъ, онъ былъ обѣленъ во всѣхъ отношеніяхъ также тщательно, какъ надгробный памятникъ.
   Въ то время какъ молодой Бэрнсъ и его дядя вели между собой разговоръ, стройный джентльменъ, добродушнаго видя, съ высокимъ лбомъ, или -- употребляя выраженіе его почитательницъ -- "съ благороднымъ челомъ", въ бѣломъ, чистомъ галстухѣ, вглядывался въ полковника Ньюкома сквозь блестящіе очки и выжидалъ удобнаго случая заговорить съ нимъ. Полковникъ замѣтилъ, что на него очень пристально смотрятъ и спросилъ, у Бэрнса, кто этотъ господинъ? Мистеръ Бэрнсъ направилъ свой лорнетъ на очки и сказалъ, "что въ этомъ случаѣ онъ безотвѣтенъ, какъ мертвецъ, и не можетъ назвать по имени двухъ человѣкъ въ комнатѣ." Очки однакожь поклонились лорнету; но лорнетъ этого не замѣтилъ. Очки стали приближаться; мистеръ Ньюкомъ откинулся назадъ съ брюзгливымъ восклицаніемъ: "этотъ никакъ господинъ хочетъ заговорить со мной." Бэрнсъ вовсе не жаловалъ, чтобы всякой народъ и во всякомъ домѣ вступалъ къ нимъ въ разговоръ.
   Но господинъ въ очкахъ, съ выраженіемъ умиленія въ блѣдно-голубыхъ глазахъ и съ улыбкой, отъ которой образовались у него на щекахъ ямочки, подвигался впередъ съ распростертыми руками, однакоже его улыбка и дружественный поклонъ относились къ полковнику. "Такъ ли я слышалъ отъ мистриссъ Мэйльзъ, сэръ? сказалъ онъ.-- Я имѣю честь говорить съ полковникомъ Ньюкомомъ"?
   -- Точно такъ, сэръ, отвѣтилъ полковникъ; причемъ незнакомецъ, сдернувъ съ руки перчатку травянаго цвѣта, проговорилъ -- "Чарльзъ Гонимэнь", и схватилъ своего зятя за руку.-- Мужъ моей бѣдной сестры, благодѣтель мой, отецъ Клэйва! Какъ странны бываютъ встрѣчи на свѣтѣ! Въ какомъ я восторгѣ, что наконецъ увидалъ васъ и познакомился съ вами!
   -- Вы Чарльзъ, вы Чарльзъ? вскрикиваетъ полковникъ. Поистинѣ, я очень радъ пожать вамъ руку, Гонимэнъ! Мы съ Клэйвомъ непремѣнно толкнулись-бы сегодня къ вамъ на квартиру, да были заняты вплоть до самаго обѣда.-- Вы напоминаете мнѣ мою бѣдную Эмму, прибавилъ полковникъ печально. Эмма не была ему хорошей женой: она была женщина легкомысленная, вѣтреная женщина, которая при жизни заставляла полковника проводить много мучительныхъ ночей и безпокойныхъ дней.
   -- Бѣдная, бѣдная Эмма! воскликнулъ ея братъ проводя по глазамъ кембриковый носовой платокъ.-- Въ самыя веселыя минуты, "въ вихрѣ свѣтской толпы", сказалъ онъ, нами овладѣваютъ мысли о прошломъ и образы покинувшихъ земную юдоль возстаютъ передъ нами. Впрочемъ не такими рѣчами слѣдуетъ встрѣчать друзей, только-что ступившихъ на наши берега. Какъ меня радуетъ, что я васъ вижу въ старой Англіні Какъ вы должны были обрадоваться при свиданіи съ Клэйвомъ!
   Гонимэнъ улыбнулся и кивнулъ Бэрнсу головой.
   -- Вы не узнаете меня, сэръ? Я имѣлъ честь видѣть васъ за общественными занятіями въ Сити, явившись въ банкъ, какъ предъявитель отъ лица моего зятя, великодушнаго....
   -- Перестаньте, Гонимэнъ! крикнулъ полковникъ.
   -- Не перестану, любезный полковникъ! отвѣчаетъ мистеръ Гонимэнъ. Я былъ бы очень дурнымъ человѣкомъ и очень неблагодарнымъ братомъ, если бы когда-нибудь забылъ о вашей добротѣ.
   -- Ради Бога, оставьте мою доброту въ покоѣ.
   -- Онъ до-тѣхъ-поръ не оставитъ ее въ покоѣ, пока будетъ возможность ею пользоваться, пробормоталъ сквозь зубы Бэрнсъ, и, повернувшись къ дядѣ: "Прикажете доставить васъ домой, сэръ? Мой кабріолетъ у подъѣзда, и мнѣ будетъ очень пріятно подвезти васъ". Но полковникъ отозвался, что ему нужно еще поговорить съ шуриномъ, и мистеръ Бэрнсъ, очень учтиво поклонившись полковнику, скользнулъ въ двери, мимо какой-то вдовствующей лэди, и молча спустился съ лѣстницы.
   Полковникъ рѣшительно накинулся на Гонимэна, и тотъ долженъ былъ поименовывать ему всѣхъ особъ, бывшихъ на вечерѣ. Сама мистриссъ Ньюкомъ осталась бы совершенно довольна отзывами Гонимэна о ея гостяхъ и о ней самой. Чарльзъ Гонимэнъ такъ отзывался о большей части этихъ господъ, какъ-будто они стояли у него за спиной. Такое собраніе ученыхъ, геніевъ и добродѣтелей должно было привести полковника въ изумленіе и въ умиленіе. "Эта лэди въ красномъ тюрбанѣ, съ прелестными дочерьми, -- вдова знаменитаго судьи Бюджа -- всѣ удивлялись, что онъ не былъ сдѣланъ министромъ юстиціи и пэромъ -- единственнымъ препятствіемъ (какъ я слышалъ по-секрету) было нежеланіе короля сдѣлать пэромъ какого-то Бюджа. Лэди происходитъ изъ скромнаго, даже, можно сказать, простаго званія, но въ настоящее время сдѣлалась знатною, принимаетъ съ необыкновеннымъ радушіемъ въ своемъ изящномъ домѣ на Коннофтъ-Террасъ, и служитъ образцомъ жены и матери. Этотъ юноша, который говоритъ съ ея дочерью, -- молодой адвокатъ, начинающій уже быть извѣстнымъ въ-слѣдствіе его сотрудничества въ главныхъ нашихъ обозрѣніяхъ".
   -- Кто этотъ кавалерійскій офицеръ въ бѣломъ камзолѣ, вотъ этотъ, что говоритъ съ бородатымъ жидкомъ? спросилъ полковникъ.
   -- Хе -- хе! Этотъ кавалерійскій офицеръ -- тоже литературная знаменитость; по профессіи онъ стряпчій. Но онъ оставилъ законъ для музъ, и мнѣ кажется, что за девятью сестрами преимущественно ухаживаютъ господа въ усахъ.
   -- Никогда во всю жизнь не написалъ ни одного стиха, сказалъ полковникъ, засмѣявшись и закрутивъ усы.
   -- Я говорю это потому, что многіе литераторы любятъ это украшеніе. Бородатый еврей, какъ вы его называете, это герръ Лунгенъ, извѣстный игрокъ на гобоѣ. Вотъ эти трое джентльменовъ, одинъ -- мистеръ Сми, членъ королевской академіи (видите тотъ, что безъ бороды), другіе двое, съ длинными бородами -- мистеръ Моизъ и мистеръ Кроперъ. За фортепьяно поетъ, подъ аккомпаниментъ mademoiselle Lebrun, синьоръ Меццокальдо, баритонъ изъ Рима. Профессоръ Кварцъ и баронъ Гаммерштейнъ, извѣстные германскіе геологи, говорятъ въ дверяхъ съ знаменитымъ своимъ собратомъ, сэромъ Робертомъ Кранстономъ. Видите ли вы этого высокаго джентльмена, у котораго манишка засыпана нюхательнымъ табакомъ? Это краснорѣчивый докторъ Мэк-Гоффогъ изъ Эдинбурга; онъ говоритъ съ докторомъ Этторе, который недавно бѣжалъ отъ римской инквизиціи, переодѣвшись прачкой; однако его все таки пытали нѣсколько разъ клещами и желѣзными когтями. Разсказываютъ, что на слѣдующій день его хотѣли сжечь на Большой площади, но, между нами будь сказано, любезный полковникъ, я не очень вѣрю въ эти исторіи о добровольныхъ мученикахъ, перемѣняющихъ вѣроисповѣданіе. Видали ли вы человѣка болѣе веселаго на видъ, какъ профессоръ Шнурръ, который былъ заключенъ въ Шпильбергѣ и ушелъ сначала въ печную трубу, а потомъ въ окно. Если бы онъ промѣшкалъ нѣсколько мѣсяцевъ, не много бы сыскалось оконъ, въ которыя онъ могъ бы уйдти. Этотъ великолѣпный мужчина въ красной фескѣ -- Курбашъ-Паша, -- еще ренегатъ, долженъ я замѣтить съ прискорбіемъ, -- парикмахеръ изъ Марселля, который отправился въ Египетъ и оставилъ щипцы для чалмы. Онъ разговариваетъ съ Пальмеромъ, одномъ изъ даровитѣйшихъ нашихъ молодыхъ поэтовъ. Позвольте мнѣ шепнуть вамъ, что ваша родственница ищетъ -- что называется -- извѣстностей, Недавно я слышалъ объ одной изъ нихъ,-- о человѣкѣ, котораго знавалъ въ былые, лучшіе дни, который быль другомъ моей юности и украшеніемъ оксфордскаго университета, -- о бѣдномъ Онджѣ Бразнозѣ, попавшемъ въ Ньюгэтъ на тринадцатомъ году моей жизни... Это мистеръ Гофоръ, политико-экономъ; а это мистеръ Мэкдоффъ, членъ Гленливэтскаго ученаго общества. Вотъ Коронеръ, изъ Миддльсскса, и знаменитый хирургъ -- сэръ Котлеръ Шарпъ, а эта хорошенькая маленькая дѣвочка, которая смѣется и разговариваетъ съ ними, никто иная, какъ прославленная миссъ Пенниферъ; ея романъ -- "Ральфъ-гробокопатель" надѣлалъ столько шуму, послѣ того, какъ его разбранили въ одномъ "Обозрѣніи".-- Конечно въ этомъ романѣ встрѣчаются превратныя описанія, не вполнѣ безукоризненныя понятія о супружествѣ, но... бѣдная дѣвочка писала свое сочиненіе чуть не въ дѣтской, и вся Англія шумѣла о немъ гораздо прежде, чѣмъ докторъ Пенниферъ, отецъ сочинительницы, узналъ -- кто авторъ этой книги. Самъ докторъ -- вотъ онъ -- дремлетъ въ уголку подлѣ мисъ Роджъ, американской писательницы... Кажется, она объясняетъ ему разницу между правленіемъ метрополіи и колоніи.
   -- Мистриссъ Ньюкомъ, я набрасываю моему зятю легкій очеркъ знаменитостей, столпившихся въ вашемъ салонѣ. Какимъ очаровательнымъ вечеромъ подарили вы насъ сегодня!
   -- Я стараюсь сдѣлать все, что могу, полковникъ! сказала хозяйка. Надѣюсь, что мы видимъ васъ не послѣдній вечеръ, также и Клэива, когда его лѣта -- какъ я говорила сегодня утромъ -- позволятъ ему оцѣнить этотъ родъ удовольствія. За модой я не гонюсь. Вы можете встрѣтить поклоненіе модѣ въ другихъ отрасляхъ нашей фамиліи. Я поклоняюсь только генію и дарованію. И если мнѣ удастся быть орудіемъ -- самымъ скромнымъ орудіемъ -- для встрѣчи даровитыхъ людей между собою, для столкновенія ума съ другимъ умомъ, для слитія разнохарактерныхъ народностей въ дружескій унисонъ, -- мнѣ кажется, что я проживу не совсѣмъ даромъ. Насъ, свѣтскихъ женщинъ, называютъ легкомысленными, полковникъ! Можетъ-быть, нѣкоторыя дѣйствительно таковы; я не говорю, чтобъ даже въ нашемъ собственномъ семействѣ не нашлось такихъ особъ, которыя уважаютъ одно только свѣтское значеніе, и больше ни о чемъ не думаютъ, кромѣ моды и удовольствій; но къ этому, надѣюсь, никогда не будемъ стремиться въ жизни ни я, ни мои дѣти. Мы купцы; мы не ищемъ быть ни чѣмъ больше. Если я могу, поглядѣвъ вокругъ себя, увидать (она махаетъ кругомъ вѣеромъ и указываетъ имъ на свѣтила, сверкающія во всѣхъ концахъ комнаты,) -- увидать, какъ теперь вижу, какого-нибудь Этторе, промѣнявшаго пытку на наше свободное отечество -- какого-нибудь Гаммерштейна и Кварца, миссъ Роджъ, нашу транс-атлантическую сестру (которая, надѣюсь, не упомянетъ объ этомъ салонѣ въ будущихъ своихъ статьяхъ о Европѣ) и миссъ Цемниферъ, въ которой я признаю геніальность, хотя и оплакиваю ея сужденія; если я могу соединить вмѣстѣ путешественниковъ, поэтовъ, живописцевъ, принцевъ, храбрыхъ воиновъ Востока и прочихъ лицъ, замѣчательныхъ по своему краснорѣчію,-- моя смиренная цѣль достигнута, и Марія Ньюкомъ не совсѣмъ безполезно пройдетъ для своего потомства. Не хотите ли вы чего-нибудь покушать? Позвольте вашей сестрѣ сойдти въ столовую, опираясь на вашу доблестную руку". Она окинула взоромъ восхищенное собраніе, въ которомъ Гонимэнъ былъ отодвинуть на второй планъ,-- и, обмахивая себя вѣеромъ, и откинувъ головку, олицетворенная добродѣтель пошла внизъ подъ руку съ полковникомъ.
   Угощенье было нѣсколько скудное. Иностранные артисты гурьбою кинулись внизъ по лѣстницѣ и истребили все мороженое, всѣ кремы и т. д. Тѣмъ, которые пришли позже, достались цыплячьи кисточки, скатерти, облитыя растаявшимъ мороженымъ, рюмки, окрашенныя хересомъ, и разломанные ломтики хлѣба. Полковникъ сказалъ, что онъ никогда не ужинаетъ и отправился вмѣстѣ съ Гонимэномъ домой, -- одинъ, т. е. полковникъ, прямо въ постель, а другой -- хотя мнѣ и прискорбно это сказать -- въ свой клубъ: онъ былъ большой гастрономъ, любилъ морскихъ раковъ, любилъ потолковать за-полночь и закончить день рюмкой чего-нибудь изысканнаго.
   Онъ согласился прійдти завтракать съ полковникомъ, который назначилъ для этого время отъ восьми до девяти часовъ утра. Мистеръ Гонимэнъ согласился прійдти въ девять часовъ.
   Однимъ изъ индійскихъ пріятелей и спутниковъ полковника былъ Джэмсъ Биныи, юный холостякъ, лѣтъ сорока двухъ -- трехъ, который, проведя половину протекшей жизни въ Бенгалѣ, намѣревался провести остальную жизнь въ Европѣ, или въ Британіи, если пребываніе на родинѣ доставитъ ему удовольствіе.
   Набобы, описываемые въ книгахъ и преданіяхъ, не существуютъ больше въ дѣйствительности. Они и не такъ богаты, и не такъ злы, какъ тѣ желчныя чудовища, встрѣчающіяся въ романахъ и комедіяхъ, которые скупаютъ имѣнія разорившихся англійскихъ джентльменовъ, на рупіи, высосанныя съ кровью у раджей, которые курятъ гуку въ публикѣ, а дома остаются съ виновной совѣстью, съ безцѣнными брилліантами и съ больной печенью; у которыхъ -- простолюдинки жены, со свитой черныхъ невольницъ, терпящихъ отъ нихъ горькую участь, и за тѣмъ очень милый сынъ или очень милая дочь, съ добрыми побужденіями, но съ неоконченнымъ воспитаніемъ, сгарающіе желаніемъ исправить жизнь своихъ родителей и свою собственную и вполнѣ стыдящіеся заблужденій старины. Если вы теперь войдете въ домъ индійскаго джентльмена, онъ ужь не скажетъ, "принесите побольше носилокъ", какъ знаменитый набобъ Станстэдскаго парка. Онъ отправляется въ Лиденгольскую улицу въ омнибусѣ и возвращается изъ Сити пѣшкомъ, для моціона. Я знавалъ такихъ, которымъ прислуживала за столомъ горничныя. Я встрѣчался съ индійцами, которые также здоровы и румяны на видъ, какъ любой англійскій сквайръ, никогда не покидавшій родимыхъ полей и быковъ. Лѣтомъ они болѣе не носятъ нанковыхъ куртокъ. Печени у нихъ въ порядкѣ, а что касается до гукъ, я могу поклясться, что изъ нихъ едва ли уцѣлѣли двѣ на всю индійскую братью, и что проживающіе въ Европѣ индійцы столько же заботятся о куреніи изъ этихъ гукъ, сколько ихъ вдовы о сожженіи себя на похоронныхъ кострахъ своихъ супруговъ въ оградѣ Кенсальгринскаго кладбища, около Тибурнскаго квартала, современнаго мѣстопребыванія индійскаго племени. Прежде индійскіе магнаты процвѣтали въ Бэкеръ и Гарлей-стритѣ, еще прежде на Нортлэндской площади, а въ самыя отдаленныя времена на Бедфорскомъ сквэрѣ: теперь всѣ эти мѣста пали съ высоты своего величія, точно также, какъ Агра, Бенаресъ, Лукновъ и столица султана Типпоо.
   Послѣ двадцати-двухъ лѣтняго отсутствія, мистеръ Бинни возвратился въ Лондонъ, на имперіалѣ госпортской почтовой кареты, съ маленькимъ чемоданомъ и шляпнымъ футляромъ, съ розовыми, гладко выбритыми щеками, съ превосходнымъ аппетитомъ, съ запасомъ такого платья, какое носитъ весь свѣтъ, и безъ малѣйшаго призрака чернаго невольника. Онъ взялъ кабріолетъ и отправился въ Клиффордскую улицу, въ гостиницу Нэрота; извощику заплатилъ восемь пенсовъ, и, когда тотъ сталъ ворчать, растолковалъ ему, что Клиффордская улица отстоитъ отъ Бондстрита не болѣе -- какъ на двѣсти ярдовъ, и что -- стало быть -- ему заплатили по пяти шиллинговъ и четыре пенса за милю, полагая таковую только въ шестьсотъ ярдовъ. Онъ спросилъ слугу -- въ которомъ часу обѣдаетъ полковникъ Ньюкомъ, и, найдя, что у него еще цѣлый часъ впереди, отправился высматривать по сосѣдству квартиру, въ которой могъ бы помѣститься спокойнѣе, чѣмъ въ гостиницѣ. Мистеръ Бинни былъ уроженецъ Эдинбурга. Пользуясь маленькимъ пенсіономъ отъ Ост-индской компаніи, Бинни сберегъ кромѣ того половину своего жалованья за всѣ года, которые пробылъ въ Индіи, занимая одну изъ гражданскихъ должностей. Онъ былъ человѣкъ очень начитанный, съ достаточнымъ образованіемъ, очень ловкій, очень здравомыслящій и веселый. Люди тщеславные называли его скрягой, но это была неправда: -- онъ тратилъ достаточно денегъ, какъ выученикъ Давида Юма (которому онъ удивлялся болѣе, нежели кому-либо изъ смертныхъ); люди степенные называли его человѣкомъ опасныхъ правилъ, хотя многіе изъ этихъ степенныхъ людей были гораздо опаснѣе Джемса Бипни.
   Возвратившись въ гостиницу, полковникъ Ньюкомъ нашелъ этого достойнаго джентльмена въ своей комнатѣ; Бинни преспокойно спалъ въ креслахъ; вечерняя газета прилично прикрывала его грубую куртку, а маленькія его ножки покоились на противоположномъ креслѣ. При входѣ полковника, мистеръ Бинни тотчасъ же пробудился.-- Это вы, гуляка! крикнулъ онъ,-- ну, какъ принялъ лондонскій большой свѣтъ индійскаго Адониса? Произвели-ли вы сенсацію, Ньюкомъ, гуляка Томъ? Я помню васъ, волокита изъ волокитъ, когда это платье прибыло въ Калькутту... Это было... Это было въ то время, когда еще лордъ Гастингсъ сатрапствовалъ въ Индіи.
   -- У всякого должно быть порядочное платье, отвѣчалъ полковникъ; я вовсе не щеголь, но заказываю платье у хорошаго портнаго, для того, чтобы уже не заботиться объ этомъ предметѣ. Онъ все еще былъ убѣжденъ, что его одѣяніе очень красиво и прилично.
   -- Бросьте его! впрочемъ я думаю, что вы его никогда не бросите, крикнулъ Бинни.
   -- Старое платье -- старый другъ, старый Бинни! Я не желаю избавляться ни отъ того ни отъ другаго. Долго вы просидѣли съ моимъ сыномъ -- не правда ли, славный малый, Бинни? Надѣюсь, вы удѣлили ему хорошее мѣстечко въ вашемъ сердцѣ.
   -- Видите ли, что значитъ имѣть вѣрнаго друга, полковникъ? Я сидѣлъ вмѣсто васъ или -- правильнѣе сказать -- дожидался васъ: я зналъ, что мнѣ придется говорить съ вами о вашемъ плутягѣ. Если бы я легъ въ постель, вы пришли бы ко мнѣ въ двадцать шестой номеръ и разбудили бы меня посреди самыхъ золотыхъ сновъ. Ну, хорошо, признавайтесь мнѣ безъ утайки. Не влюбились ли вы въ какую-нибудь красавицу при первомъ входѣ въ салонъ вашей сестры и не выбрали ли вы наконецъ мачихи вашему Клэйву?
   -- Не правда ли, славный малый, Джемсъ? спрашиваетъ полковникъ закуривая сигару и садясь къ столу. Лицо его освѣтилось радостью, или -- можетъ-быть -- его освѣтило пламя свѣчи, на которой онъ закурилъ сигару.
   -- Я былъ занятъ, сэръ, снятіемъ нравственной мѣрки съ вашего сына и выкачалъ изъ него все, какъ изъ плутовъ, которые мнѣ попадались на допросъ вовремя моего судейства. Качества его я опредѣляю такъ. Жажда одобренія -- шестнадцать балловъ. Благосклонность -- четырнадцать. Задоръ -- четырнадцать Привязчивость -- два. Любовность еще не совсѣмъ развита, но, полагаю, достигнетъ громадныхъ размѣровъ. Органы воображенія и впечатлительности очень велики; органъ разсчетливости очень слабъ. Изъ него можетъ выйдти или поэтъ, или живописецъ; пожалуй, вы можете записать его въ военную службу; но купецъ изъ него выйдетъ плохой, законникъ нерадивый, а математикъ отвратительный. У него есть и остроуміе, и добросовѣстность... По моему мнѣнію, полковникъ, вашъ плутяга доставитъ вамъ много хлопотъ, или -- лучше сказать -- доставилъ бы, но вы имъ очень гордитесь и думаете, что все, что онъ ни сдѣлаетъ -- совершенство. Онъ растратитъ ваши деньги за васъ, и сдѣлаетъ это очень скоро Онъ кинется въ омутъ очертя голову. Онъ такой же простякъ, какъ его отецъ, а это значитъ, что его оплететъ всякой плутъ. При томъ, мнѣ кажется, что онъ наслѣдовалъ отъ васъ, полковникъ, упорную привычку говорить правду, а это должно помѣшать его успѣхамъ въ свѣтѣ, но съ другой стороны должно предохранить отъ многаго худаго. Словомъ, за него слѣдуетъ крѣпко опасаться, но съ этимъ опасеніемъ связана нѣкоторая надежда и утѣшеніе.
   -- Что вы думаете объ его успѣхахъ въ латинскомъ и греческомъ языкѣ? спрашиваетъ полковникъ. Передъ отъѣздомъ на родину, Ньюкомъ и Бинни составили глубокій планъ и положили, что послѣдній долженъ сдѣлать испытаніе юношѣ въ пріобрѣтенныхъ имъ познаніяхъ,
   -- Хорошо! говоритъ Шотландецъ.-- Я нахожу, что малый столько же знаетъ по-латынѣ и по-гречески, сколько зналъ я самъ, когда мнѣ было восемьнадцать лѣтъ отъ роду.
   -- Любезный Бинни, можетъ ли это быть? Вы самый ученый человѣкъ во всей Индіи.
   -- Послѣднее ровно ничего не доказываетъ. При удивительной системѣ преподаванія въ публичныхъ школахъ, Клэйвъ пріобрѣлъ въ пять лѣтъ столько познанія въ древнихъ языкахъ, сколько, при усердномъ занятіи дома, можно пріобрѣсти въ три мѣсяца. Замѣтьте, я не говорю, чтобы онъ сталь усердно заниматься: вѣрнѣе предположить противное. Но... за сколько?... за двѣсти фунтовъ ежегодной платы, въ теченіе пяти лѣтъ, онъ пріобрѣлъ на двадцать пять гиней знакомства съ классическою литературою, -- стало быть -- весьма достаточно для того, чтобы всю жизнь почтительно дѣлать ссылки на Горація. И чего же вы хотите отъ юноши съ такими предрасположеніями? Я записалъ бы его въ военную службу: для него это будетъ всего лучше, да и платье очень красивое. Ассе segnum! прибавляетъ маленькій шутникъ, деликатно поймавъ своего друга за полу.
   -- У васъ право никто не узнаетъ -- шутили вы, или говорили правду, Бинни? замѣтилъ смущенный полковникъ.
   -- Какъ же вамъ знать, когда я самъ не знаю! отвѣчалъ Шотландецъ. Говоря не шутя, Томъ Ньюкомъ, я думаю, что вашъ сынъ такой прекрасный малый, какихъ я мало встрѣчалъ. Кажется, у него и ума достаточно, и характеръ хорошъ. Лучшей рекомендаціей ему служитъ его наружность: съ его скромностью и съ деньгами, видите ли, которыя онъ наслѣдуетъ отъ отца, онъ долженъ проложить себѣ дорогу, развѣ только чортъ вмѣшается въ это дѣло. Во сколько часовъ у васъ завтракъ? Какое было благополучіе не слыхать сегодня утромъ звона на палубѣ! Намъ бы лучше нанять квартиру, а не выбрасывать деньги за окно этой гостинницы. Надо намъ, какъ-нибудь утромъ, заставить нашего мальчика показать городъ, Томъ. Двадцать пять лѣтъ тому, у меня было не болѣе трехъ дней свободнаго времени для этого осмотра, и я намѣренъ возобновить свои наблюденія завтра, послѣ завтрака.
   Затѣмъ оба друга отправились спать.
   Полковникъ и его пріятель вставали очень рано, подобно многимъ, пріѣзжающимъ изъ той страны, гдѣ оба друга провели столько времени: поэтому они проснулись и одѣлись гораздо раньше, чѣмъ лондонскіе слуги подумали вставать. Единственное существо, зашевелившееся въ домѣ, была служанка гостинницы: она уже мыла полъ и маленькій мистеръ Бинни долженъ былъ перешагнуть черезъ ея ведро. Но какъ ни рано всталъ Бинни, его спутникъ опередилъ его. Бинни нашелъ полковника въ пріемной комнатѣ, убраннаго, какъ говорятъ въ Шотландіи, на парадную ногу и уже курящаго сигару, которую, сказать правду, онъ рѣдко выпускалъ изо рта во всякое время дня.
   Къ пріемной примыкали двѣ спальни, и когда Бинни, веселый и розовый, началъ расшаркиваться,-- Тсъ, сказалъ полковникъ, приложивъ длинный палецъ къ губамъ и подойдя къ нему такъ тихо, какъ привидѣніе.
   -- Это что значитъ, спросилъ маленькій Шотландецъ, отчего вы не надѣли сапогъ?
   -- Клэйвъ спитъ, сказалъ полковникъ съ самымъ безпокойнымъ видомъ.
   -- Очаровательный юноша почиваетъ... точно ли онъ почиваетъ? спросилъ спутникъ. Не могу ли я войдти и полюбоваться на его миловидное личико во время сна, полковникъ.
   -- Можете, если снимите эти проклятые сапоги со скрипомъ отвѣчалъ полковникъ очень важно. Бинни отвернулся, чтобъ скрыть улыбку, пробѣжавшую по его веселому лицу.
   -- Прочитали вы молитву, чтобы Богъ послалъ розовыя сновидѣнія вашему ребенку, Томъ? спросилъ Бинни.
   -- А если бы и такъ, Джемсъ Бинни? сказалъ полковникъ съ тою же важностью. Его желтоватыя щеки покрылись легкимъ румянцомъ.-- А если бы и такъ, я думаю, что этимъ я не причинилъ никому вреда. Девять лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ я видѣлъ Клэйва спящимъ въ его маленькой кровати, а теперь, сэръ, когда вижу его снова взрослымъ и красивымъ и такимъ, какимъ нѣжный отецъ долженъ желать видѣть своего сына, я былъ бы неблагодарнымъ негодяемъ, Джемсъ, если бы не... не сдѣлалъ того, о чемъ вы говорили, и не поблагодарилъ всемогущаго Бora за то, что онъ возвратилъ мнѣ мое дитя.
   Бинни уже не смѣялся болѣе.-- Клянусь Георгомъ, Томъ Ньюкомъ, сказалъ онъ, вы одинъ изъ самыхъ чудныхъ людей. Еслибы всѣ люди были похожи на васъ, давно бы пришелъ конецъ вашей, и моей службѣ: ни плутовъ, ни тѣхъ кто обязанъ ихъ преслѣдовать, не было бы на землѣ. Полковникъ очень удивился увлеченію своего друга, который вообще былъ скупъ на похвалы. И дѣйствительно, для него очень обыкновеннымъ дѣломъ была молитва, о которой говорилъ ему пріятель. Призывать благословеніе Божіе на своего сына было для него также естественно, какъ вставать вмѣстѣ съ солнцемъ и ложиться спать по прошествіи дня. Всѣ его мысли принадлежали ребенку.
   Оба джентльмена провели въ разговорахъ достаточно времени для того, чтобы Клэйвъ успѣлъ одѣться; дядя его прибылъ къ самому завтраку. Полковникъ благословилъ эту трапезу отъ глубины души: для него теперь начиналась жизнь, о которой онъ тосковалъ, о которой молился, и его сынъ, котораго онъ столько лѣтъ лелѣялъ мысленно, улыбался теперь передъ его глазами.
   

IX.
Миссъ Гонимэнъ
.

   Въ Брэйтонѣ, Стейнь-Гарденскія гостинницы болѣе всѣхъ привлекаютъ къ себѣ посѣтителей этого "города гостинницъ по преимуществу." Съ фасада у этихъ домовъ прорѣзаны окна со сводами, надъ которыми сдѣланы выступы съ очень оригинальными крытыми галлереями. Съ этихъ галлерей вы можете обозрѣть приливъ и отливъ толпы, когда она взадъ и впередъ стремится по Стейну, и этотъ синій океанъ, по которому, какъ говорятъ, катится Британія, широко раскидываясь на востокъ и на западъ. Цѣпь каменныхъ утесовъ, какъ всякой знаетъ, смѣло сбѣгаеть въ море, которое иногда, въ хорошую погоду, омываетъ ихъ стопы ласковыми струйками, а иногда, во время бури, съ ревомъ и пѣной скачетъ имъ на хребты. Здѣсь, за два пенса, вы можете выйдти къ морю и вымѣрять всю эту обширную площадь, не садясь въ лодку. Вы можете подстеречь солнце, когда оно во всемъ своемъ величіи закатывается за Вортингъ, или освѣщаетъ своими ранними лучами холмы и долины Роттингдина. Вы видите семейство горожанъ, катающееся въ шлюпкахъ съ торговыхъ судовъ. Вы видите сотни морскихъ ваннъ, и ваше игривое воображеніе рисуетъ вамъ красавицъ, плещущихся подъ ихъ бѣлыми наметами. Въ сыпучихъ пескахъ (позвольте, сыпучіе ли это пески, или просто морской берегъ, покрытый булыжникомъ), мальчишки ищутъ морскихъ раковъ, этотъ драгоцѣнный припасъ для вашего завтрака. Завтракъ -- почти неизвѣстная трапеза въ Лондонѣ -- съ жадностью поглощается въ Брэйтонѣ! Вотъ на этихъ судахъ, которые теперь приближаются къ берегу, безсонный морякъ пускался въ открытое море для ловли вкусныхъ мерлановъ, жадныхъ и глупыхъ макрелей и незатѣйливыхъ камбалъ. Слышите звукъ рожка? Это ранняя почтовая карета, отправляющаяся въ Лондонъ. Ваши глаза слѣдятъ за ней и останавливаются на башняхъ, выстроенныхъ возлюбленнымъ Георгомъ. Взгляните на истомленнаго лондонскаго roué, шагающаго по пристани, вдыхающаго въ себя морской воздухъ, и бросающаго украдкой взгляды подъ шляпки хорошенькихъ дѣвушекъ, которыя прохаживаются по берегу передъ уроками! Взгляните на этого желчнаго адвоката, который вырвался на денекъ подышать свѣжимъ морскимъ воздухомъ, передъ тѣмъ, чтобы отправиться завтракать и засѣсть за цѣлый мѣшокъ съ письмами въ Альбіонъ! Взгляните на эту красивую вереницу болтливыхъ пансіонерокъ отъ толстощекой, бѣлокурой дѣвочки, переваливающейся съ ноги на ногу около младшей надзирательницы, до пятнадцати-лѣтней старшей дѣвицы, которая, въ полномъ сознаніи своей красоты, смѣется въ отвѣтъ на строгій выговоръ суровой начальницы миссъ Гриффинъ! Взгляните на Томкинса въ морской курткѣ, съ телескопомъ въ рукахъ; на молодаго Наѳана и молодаго Авраама, которые успѣли изукрасить себя драгоцѣнными каменьями и спорятъ съ солнцемъ въ восточномъ блескѣ; на этого бѣднаго инвалида, котораго провозятъ въ креслахъ; на эту веселую, дородную лэди, выбирающую брайтонскіе кремни, (я въ самомъ дѣлѣ видѣлъ разъ какъ одна лэди купила себѣ кремень), взгляните и на ея дѣтей, дивящихся на гипсовыя статуэтки съ позолоченными волосами, позолоченными палками, въ сапогахъ съ чудовищно-высокими каблуками -- дива искусства, стоющія отъ шести до семи пенсовъ каждое! Брэйтонъ одолженъ своимъ происхожденіемъ Георгу IV, и какъ должны быть благодарны за это покойному королю миріады лондонскихъ обывателей! Одинъ изъ лучшихъ докторовъ нашего города -- добрый, ласковый, веселый докторъ Брэйтонъ. Привѣтъ тебѣ, снабдитель морскими раками и честный предписыватель Соут-даунской баранины! Нѣтъ баранины вкуснѣй брэйтонской; нѣтъ мухъ пріятнѣй брэйтонскихъ; нѣтъ утеса пріятнѣе для прогулки; нѣтъ лавокъ приманчивѣй на взглядъ брэйтонскихъ лавокъ съ разнымъ старьемъ, или овощныхъ лавокъ на брэйтонскомъ рынкѣ. Я воображаю, что живу въ Стейнъ-Гарденской гостинницѣ мистриссъ Гонимэнъ и наслаждаюсь всѣмъ вышепоименованнымъ.
   Если благосклонные читатели понесли когда-нибудь денежныя потери, конечно не такія, которыя оставляютъ человѣка въ голой нуждѣ или подвергаютъ пыткѣ всевозможныхъ физическихъ лишеній,-- они конечно сознаются, что подобное несчастье вовсе не такъ велико, какъ его рисуетъ боязливое воображеніе. Положимъ, что вы помѣстили свои деньги на проценты въ какую-нибудь несчастную спекуляцію;-- вы платите балансъ по вашимъ векселямъ банкиру; созываете вашу семью и говорите ей трогательную рѣчь; вашъ великолѣпный домъ въ Гарлейской улицѣ долженъ быть оставленъ и вы съѣзжаете куда-нибудь въ гостинницу. Какая разница съ тѣми палатами, за которыя вы платили подати, и въ которыхъ столько лѣтъ отличались щегольскимъ гостепріимствомъ!
   Вы съѣзжаете въ гостинницу, говорю я, и находите довольно сносное удобство въ помѣщеніи. Я неувѣренъ въ томъ, чтобы теперь ваша жена не была счастливѣе въ глубинѣ души своей, чѣмъ тогда, въ тѣ счастливые дни, какъ она ихъ называетъ. Здѣсь она будетъ чѣмъ-нибудь -- въ Гарлейской улицѣ она была ничѣмъ, т. е. всякой, записанный въ ея визитную книгу,-- берите всѣ имена сподрядъ,-- всякой былъ точно также порядоченъ, какъ и она. У всѣхъ у нихъ были одинаковые éntrées, накладное серебро, прислуга и т. п., во всѣхъ домахъ цѣлой улицы. У васъ могли быть красивѣе канделябры (и дѣйствительно они производили большой эффектъ за обѣденнымъ столомъ), но за то у мастера Джонса серебряная (или осеребрееая гальваническимъ способомъ) посуда была лучше вашей. Въ одинъ изъ очаровательныхъ вашихъ вечеровъ у вашего подъѣзда было гораздо больше каретъ, чѣмъ у мистриссъ Браунъ (на мои вкусъ нѣтъ изящнѣе выраженія какъ то, когда говорятъ про кого-нибудь: "эти господа видятъ у себя большое каретное общество"); но за то мистриссъ Браунъ, по случаю того, что причитается племянницей какого-то баронета, имѣла первенство надъ вашей дражайшей супругой на многихь обѣдахъ. Вотъ откуда очаровательное негодованіе вашей супруги на британское баронетство и постоянныя ея насмѣшки надъ этимъ званіемъ. Словомъ, и на высотѣ вашего общественнаго благополучія всегда проглядывало скрытое неудовольствіе, и какая-то горечь отравляла источникъ наслажденій, изъ котораго вамъ дозволено было пить.
   Ничего нѣтъ хорошаго (развѣ только у васъ такой вкусъ) ничего нѣтъ хорошаго жить въ такомъ обществѣ, гдѣ вы равны со всѣми и не болѣе. Многіе прилагають стараніе посѣщать среду, гдѣ всѣ выше ихъ и гдѣ -- что бы вы ни дѣлали -- вамъ всегда придется испытывать уничиженія -- (напримѣръ когда маркиза N позабудетъ васъ, и вы не можете воздержаться отъ мысли, что она это сдѣлала нарочно; или когда герцогиня Z пройдетъ мимо васъ въ своихъ брилліантахъ и т. д.) Истинное удовольствіе жизни проводить жизнь между низшими. Будьте первымъ въ вашемъ обществѣ, будьте королевой въ вашемъ кругу. За исключеніемъ очень великихъ людей, остальные люди, особенно утѣшенные судьбою -- тѣ, которые видали, что называется, лучшіе дни, -- тѣ которые понесли потерю. Я похожъ на Цезаря и характеръ у меня преблагородный: ежели я не могу быть первымъ въ Пиккадилѣ, позвольте мнѣ попытаться, не могу ли я задать тону въ Гаттонъ Гарденѣ. Если я не могу первенствовать въ клубѣ Уайта или Трамеллера, позвольте мнѣ предсѣдательствовать въ какомъ-нибудь другомъ собраніи и класть черные шары всякому, кто не окажетъ мнѣ уваженія. Если моя милая дочь Бесси не можетъ выйдти изъ гостиной, пока племянница баронета (ха, ха! племянница баронета, въ самомъ дѣлѣ!) не выйдетъ прежде нея, позвольте намъ посѣщать такое общество, въ которомъ мы можемъ быть первыми, а какъ мы можемъ быть первыми, ежели не изберемъ сообщниковъ ниже насъ. Этого рода удовольствіе можетъ доставить себѣ почти всякой и притомъ же почти даромъ. Дешевенькимъ чаемъ и сухариками можно купить столько же лести и уваженія, сколько иные покупаютъ цѣною тысячи фунтовъ стерлинговъ, растраченныхъ на посуду и обильные припасы, на наемъ слугъ, ставящихъ весь домъ верхъ дномъ, и на ужины отъ Гонтера. Лесть!-- но ваши посѣтители дѣлаютъ для васъ такіе же вечера. Уваженіе!-- но эти же оффиціанты, которые служатъ у васъ за ужиномъ, служили вчера у герцога и, пожалуй, могутъ оказать вамъ еще покровительство. О, безумные расточители! можете купить лесть за два пенса -- и тратите столько денегъ, на угощеніе себѣ равныхъ или высшихъ, и никто не удивляется вамъ!
   Такъ-вотъ, тетушка Гонимэнъ обладала тысячею добродѣтелей; веселая, воздержная, честная, трудолюбивая, благотворительная, добронравная, правдивая, преданная роднымъ, готовая на всякую жертву для тѣхъ, кого любила, она, понеся денежную потерю, тотчасъ же была вознаграждена Фортуною, вознаграждена такими щедротами, которыхъ не можетъ доставить никакое состояніе. Добрая, старая лэди благоговѣла только передъ однимъ словомъ изо всего англійскаго словаря: это слово было "благородная женщина", и старушка умѣла доказать всѣмъ, что званіе благородной женщины было ея званіемъ. Ея дѣдъ съ материнской стороны былъ капитаномъ морской службы; ея отецъ держалъ у себя воспитанниковъ, имѣлъ хорошее мѣсто, сына послалъ въ коллегію, обѣдывалъ у сквайра, издалъ томъ своихъ сочиненій, былъ любимъ въ околоткѣ -- хозяйствомъ у него занималась миссъ Гонимэнъ -- былъ уважаемъ за доброту и славился своимъ гостепріимствомъ. Такъ онъ и умеръ, оставивъ до двухъ тысячъ фунтовъ годоваго дохода двумъ своимъ дѣтямъ, а матери Клэйва ничего, потому-что она огорчила его первымъ своимъ бракомъ (она бѣжала съ прапорщикомъ Кэзи) и дальнѣйшимъ своимъ легкомысленнымъ поведеніемъ. Чарльзъ Гонимэнъ растратилъ свои деньги очень изящно на пріятельскія попойки въ Оксфордѣ и на поѣздку за-границу; кромѣ своихъ, онъ истратилъ еще столько денегъ миссъ Гонимэнъ, сколько добрая сестра разсудила ему дать.
   Она была женщина умная и рѣшительная. Полагая, что въ Брэйтонѣ еще свѣжа память о ея дѣдѣ -- капитанѣ Нокей, и о его храбромъ участіи вмѣстѣ съ графомъ де Грассомъ въ дѣлѣ подъ Лордъ-Роднеемъ, она перевезла свои пожитки въ Брэйтонъ, наняла домъ и пустила верхніе этажи въ наймы.
   Бодрая маленькая старушка привезла съ собою служанку, дочь бывшаго клерка ея отца, которая выучилась грамотѣ и шитью подъ личнымъ надзоромъ миссъ Гонимэнъ, и всю жизнь питала къ ней страстную преданность. Ни у одного индѣйскаго бегума, зарытаго въ золото, ни у одной графини, владѣтельницы замковъ и городскихъ домовъ, не было такой вѣрной наперсницы, какою Анна Гиксъ была для своей госпожи. Подъ командою Анны состояла юная лэди, взятая изъ дома общественнаго призрѣнія: она называла Анну "Мистриссъ Гиксъ, мэмъ!" и преклонялась передъ ней съ такимъ-же благоговѣніемъ, какъ сама Анна передъ миссъ Гонимэнъ. Въ пять часовъ утра лѣтомъ, въ семь зимою (мистриссъ Гонимэнъ, женщина разсчетливая, берегла свѣчи) Анна будила маленькую Салли, и всѣ три вставали. Предоставляю вамъ вообразить, какой шумъ поднимался въ домѣ, если Салли появлялась въ шляпкѣ съ цвѣтами, обнаруживала признаки неповиновенія и легкомыслія, долго ходила за пивомъ, или была уличена въ кокетствѣ съ какимъ-нибудь парнемъ, работникомъ булочника или лавочника. Салли частенько перемѣнялись: миссъ Гонимэнъ называла всѣхъ своихъ молодыхъ служанокъ -- Салли, и въ ея домѣ перевелось значительное число этихъ Салли. Качества временной Салли составляли постоянный и усладительный предметъ разговора между Анною и ея госпожою.
   У немногихъ пріятельницъ, посѣщавшихъ миссъ Гонимэнъ въ ея маленькой гостиной, были свои Салли, и добрыя лэди пріятно проводили цѣлые часы за чаемъ, разбирая отличительныя способности своихъ служанокъ.
   Многія лица, отдававшія въ наемъ брэйтонскія квартиры, были сами нѣкогда служителями -- это были отставные домоправители, мелкіе торговцы, и т. п. Съ подобными людьми Анна держала себя на равной ногѣ и сообщала о нихъ своей госпожѣ всевозможныя новости.
   Она обильно собирала разные анекдоты и разсказы, не очень споспѣшествовавшіе доброй славѣ сосѣдей, и передавала ихъ миссъ Гонимэнъ за чаемъ или за ужиномъ, когда миссъ съ удовольствіемъ садилась за трапезу послѣ дневныхъ трудовъ. Домъ содержала Анна въ примѣрной чистотѣ. Каждая комната была до нельзя выметена, вспрыснута, и осмотрѣна проницательными глазами, отъ которыхъ ничто не укрывалось; занавѣски снимались, тюфяки выбивались и каждая доска постели разбиралась и мылась тотчасъ по выѣздѣ жильца. Что касается похищенія какой-либо пищи или сахару, Салли могла утаивать кусокъ-другой, или упрятать въ ротъ телячью котлетку, снося блюда но лѣстницѣ.-- Это точно могло сдѣлать какія-нибудь Салли -- безразсудныя существа, рожденныя въ домѣ общественнаго призрѣнія, но Аннѣ вы могли довѣрить несчитанное золото и раскупоренную бутылку съ водкой: миссъ Гонимэнъ была увѣрена, что Анна скорѣе отрѣжетъ у себя и проглотитъ кусочекъ носа, чѣмъ утаитъ кусокъ баранины, назначенный жильцу.
   Лучшій бараній супъ во всемъ Брэйтонѣ, лучшія телячьи котлетки, лучшій бараній загривокъ и турецкіе бобы, лучшая свѣжая рыба и самая откормленная птица -- все это было у миссъ Гонимэнъ, а любимцевъ своихъ она угощала лучшимъ рисомъ, который ей присылалъ прямо изъ Индіи одинъ почтенный родственникъ, офицеръ бенгальской арміи. Впрочемъ весьма не многіе удостоивались этихъ знаковъ расположенія миссъ Гонимэнъ. Ежели ея жильцы бывали на митингахъ диссидентовъ, она рѣшительно имѣла о нихъ самое жалкое мнѣніе. Она не желала видѣть іезуитовъ въ своихъ владѣніяхъ. Такимъ образомъ проживала миссъ Гонименъ, уважаемая всѣми друзьями и всѣми торговцами, чувствуя и сама нѣкоторое уваженіе къ своей особѣ, и съ забавнымъ спокойствіемъ духа разсказывая о минувшихъ "несчастьяхъ"; слушая ее, можно было подумать, что приходскій домъ ея отца былъ великолѣпнымъ чертогомъ, а одноконная колясочка (съ фонарями по вечерамъ) -- самымъ роскошнымъ экипажемъ въ свѣтѣ.-- "Но я знаю, что все къ лучшему, Клэйнъ", говорила она племяннику, описывая ему былую роскошь, "и, благодаря Небо, повинуюсь тому жребію, который Господу угодно было послать мнѣ на долю".
   Добрая лэди получила отъ окрестныхъ торговцевъ прозваніе герцогини (Не знаю -- чтобы было съ ней, если бы кто-нибудь назвалъ се торговкой!). Ея мясники, булочники и рыночные продавцы питали къ ней самое глубокое уваженіе. Она сознавала все превосходство своего положенія, но была очень ласкова съ этими низшими существами. Она подружески разговаривала съ ними; она оказывала покровительство мистеру Роджеру, у котораго былъ капиталъ во сто, даже въ двѣсти фунтовъ (не-знаю только -- стерлинговъ-ли?), и который говорилъ: "Помогай Богъ этой старой герцогинѣ! Она изъ фунта телячьихъ котлетъ умѣетъ приготовить столько-же, сколько другой изъ двадцати кусковъ говядины. Но, видите-ли, она -- природная лэди и скорѣе умретъ, нежели задолжаетъ Фардингъ. О, она видала лучшіе дни". Она навѣстила жену торговца колоніальными товарами, когда та была въ интересномъ положеніи, и покорила сердце всей семьи, отвѣдавъ семейной похлебки. Ея рыбакъ (было весело слушать, когда она говорила "мой рыбакъ"), ея рыбакъ продавалъ ей какого-нибудь мерлана съ такимъ почтеніемъ, какъ будто она спрашивала дюжину палтусовъ или морскихъ раковъ. Между всѣмъ этимъ добрымъ народомъ поселилось убѣжденіе, что ея отецъ былъ по-крайней-мѣрѣ епископомъ, а лучше дни, которые она видала, почитались какимъ то неземнымъ благополучіемъ.-- "Я всегда думала, Анна", говорила простодушная женщина, "что люди занимаютъ мѣста въ свѣтѣ по достоинству; а если и теряютъ ихъ случайно, очень, очень легко могутъ занять ихъ снова; ежели благородная женщина не забудетъ своего происхожденія, люди, стоящіе ниже ея, никогда не забудутъ, что она женщина благородная".-- "Никогда, мэмъ, я увѣрена, что они этого не сдѣлаютъ, мэмъ", говоритъ Анна, принимая со стола чайникъ для собственнаго своего употребленія (затѣмъ чайникъ долженъ поступить во владѣніе Салли), а ея госпожа перетираетъ въ это время свою чайную чашку и блюдечко, точно также, какъ перетирала ихъ ея мать нѣсколко десятковъ лѣтъ тому.
   Ежели, въ чемъ я не сомнѣваюсь, нѣкоторые изъ окрестныхъ домовладѣльцевъ и не долюбливали маленькой герцогини за то, что она, по ихъ удостовѣренію, напускала на себя важность, за то имъ приходилось постоянно завидовать ея благосостоянію: на ея окнахъ рѣдко появлялись билетики, тогда-какъ въ сосѣднихъ домахъ они не сходили съ оконъ но цѣлымъ мѣсяцамъ, оставленные на произволъ мухамъ, непогодѣ и пренебрежительнымъ взглядамъ прохожихъ. У миссъ Гонимэнъ были обычные посѣтители, или -- правильнѣе сказать-постоянные друзья. Глухой и старый мистеръ Криклэдъ пріѣзжалъ каждую зиму, въ теченіе четырнадцати лѣтъ, и оставался до-тѣхъ-поръ, пока не кончалась охота -- человѣкъ неоцѣненный, за которымъ хлопотъ было немного: цѣлые дни онъ проводилъ на конѣ, а цѣлыя ночи за вистомъ, въ клубѣ. Миссисъ Бэркгэмъ-Бэркгэмбори-Тонбриджъ-Уэлльсъ, которой отецъ былъ товарищемъ по коллегіи съ мистеромъ Гонимэномъ, пріѣзжала ежегодно въ іюнѣ, для пользованія морскимъ воздухомъ, и проводила у миссъ Гонимэнъ цѣлое лѣто. Кромѣ-того, въ продолженіе многихъ лѣтъ, какъ мы видѣли, проживалъ у миссъ ея племянникъ, и наконецъ къ ней посылали постояльцевъ то брэйтонское духовенство, то старинный ея пріятель, знаменитый лондонскій врачъ Гуднофъ, бывшій воспитаникомъ ея отца, то товарищъ Гуднофа, докторъ Г., который никогда не хотѣлъ принять отъ миссъ Гонимэнъ никакаго вознагражденія, за исключеніемъ коробочки съ рисовымъ порошкомъ, окорока, выкопченнаго, какъ только она одна умѣла коптить, да чашки чая, разъ въ годъ. "Есть-ли человѣкъ счастливѣе этой проклятой старой герцогини", говоритъ мистеръ Гоулеръ, торговецъ углемъ и содержатель сосѣдней гостинницы. "Валило-ли кому-нибудь такое дьявольское счастье, мистриссъ Гоулеръ? Недѣлю тому, я читалъ въ "Соссекскомъ листкѣ" о смерти миссъ Бэркгэмъ-Бэркгэмбори-Тонбриджъ-Уэлльсъ, и подумалъ: "ну, это спица изъ вашего колеса вонъ, старая, маленькая герцогиня! приклеивайте теперь билетики и прикидывайтесь ягненкомъ, безстыжая женщина! И что же? Не продержались у ней билетики три дня, какъ -- поглядите -- вонъ ѣдутъ два экипажа... двѣ дѣвушки, трое дѣтей -- одинъ ребенокъ завернутъ въ шаль -- человѣкъ въ теплой ливреѣ, должно быть -- иностранный уголь -- леди въ атласной шубѣ, и все это къ герцогинѣ... повѣсьте меня, если не къ ней! Разумѣется, ужь наше счастье такое, ужь лучше нашего счастья не придумаешь! Будь я не я, если не приставлю себѣ пистолета ко лбу и не покончу со всѣмъ этимъ, мистриссъ Гоулеръ! Вотъ они къ ней входятъ: трое, четверо, шестеро, восемеро... и человѣкъ. Вѣрно драгоцѣнное здоровье этого ребенка причиной, что его уложили въ корзинку. Поглядите на поѣздъ, я вамъ говорю! На первомъ экипажѣ гербъ должно-быть, экипажъ баронета, не правда-ли?-- надѣюсь, ваша милость находитесь въ совершенномъ здравіи; надѣюсь, сэръ Джонъ скоро самъ пожалуетъ и присоединится къ своему семейству?" Мистеръ Гоулеръ, во время этой рѣчи, отвѣшиваетъ насмѣшливые поклоны изъ окна, на которомъ приклеены билетики. Маленькіе Гоулеры бросаются въ крытую галлерею гостиной для осмотра новопріѣзжихъ.
   "Здѣсь живетъ мистриссъ Гонимэнъ? спрашиваетъ джентльменъ, котораго мистеръ Гоулеръ назвалъ "иностраннымъ углемъ", и подаетъ карточку, на которой, рукою знаменитаго врача Гуднофа, начертаны слова: Мистрисъ Гонимэнъ, 440, Стейнъ-Гарденъ" Намъ нужно пять спаленъ, шесть кроватей и двѣ-три гостиныя. Есть у васъ?"
   -- Угодно вамъ переговорить съ моей госпожей? отвѣчаетъ Анна.
   И если въ самомъ дѣлѣ миссъ Гонимэнъ случайно нашлась въ лицевой гостиной и глядитъ на экипажи, спрашивается -- какой можетъ произойдти отъ этого вредъ? Развѣ не глядитъ Гоулеръ, развѣ не стоитъ народъ у дверей? Развѣ не столпилось на улицѣ съ полдюжины ребятишекъ (они словно выскочили изъ угольной кладовой); развѣ изъ чахлаго садика не глазѣютъ няньки сквозь рѣшетку сквэра?
   -- Не угодно-ли вамъ переговорить съ моей госпожей? спрашиваетъ Анна, отворяетъ дверь въ гостиную, присѣдаетъ и говоритъ:-- Джентльменъ на счетъ комнатъ, мэмъ!
   -- Пять спаленъ, говоритъ джентльменъ, входя, шесть постелей, двѣ-три гостиныя? мы отъ доктора Гуднофа.
   -- Комнаты для васъ, сэръ? спрашиваетъ маленькая герцогиня, поглядывая на высокаго джентльмена.
   -- Для моей лэди, отвѣчаетъ джентльменъ.
   -- Вы бы сняли шляпу! замѣчаетъ герцогиня, указывая одной изъ своихъ ручекъ въ миттэни на пуховую шляпу, которую "иностранный уголь" не позаботился снять.
   Джентльменъ оскаливаетъ зубы и снимаетъ шляпу.
   "Брошу прошенія, ма-амъ, говоритъ онъ.-- Есть у васъ пять спаленъ? и т. д. Докторъ Гуднофъ вылечилъ этого нѣмецкаго слугу отъ какой-то болѣзни, также какъ и его господина, и очень рекомендовалъ мистеру Куну миссъ Гонимэнъ.
   -- У меня такое множество комнатъ... Моя служанка покажетъ вамъ. И герцогиня величаво направляется къ окну, садится въ кресло и продолжаетъ заниматься своей работой.
   Мистеръ Кунъ докладываетъ обо всемъ своей госпожѣ, которая вышла изъ экипажа и пошла осматривать комнаты въ сопровожденіи Анны. Комнаты оказались необыкновенно чистыми и совершенно удобными для семейства лэди. Больной ребенокъ, закутанный въ шаль, былъ внесенъ по лѣстницѣ заботливымъ мистеромъ Куномъ такъ ловко, какъ будто мистеръ Кунъ всю жизнь няньчилъ дѣтей. Улыбающаяся Салли (теперешняя Салли была очень свѣженькая, очень полнощекая и хорошенькая Салли), вынырнула изъ кухни и ввела молодыхъ дѣвицъ, гувернантку и горничныхъ въ назначенныя имъ горницы; старшая изъ дѣвицъ, стройная брюнетка лѣтъ тринадцати, обѣжала всѣ комнаты, осмотрѣла всѣ картины, промчалась взадъ и впередъ по галлереѣ, подошла къ фортепьяно и засмѣялась при его хрипломъ звукѣ (фортепьяно принадлежало бѣдной Эммѣ и было куплено въ семьнадцатый день ея рожденія, за три недѣли до ея побѣга съ прапорщикомъ; ея ноты еще остались на пюпитрѣ; Чарльзъ разыгрывалъ на этомъ фортепьяно разныя мелодіи и миссъ Гонимэнъ считала его прекраснымъ инструментомъ). Потомъ дѣвочка начала цѣловать своего маленькаго больнаго брата, положеннаго на софу, и рѣзвиться, какъ подобало ея возрасту.
   -- О, какое фортепьяно! Отчего оно такое разбитое, какъ голосъ миссъ Квигли?
   -- Милая! замѣчаетъ мама. Больной мальчикъ разражается веселымъ хохотомъ.
   -- Какія смѣшныя картины, мама! Подвиги графа де-Грасса, смерть генерала Вольфа, портретъ какого-то офицера, стараго офицера въ синемъ мундирѣ, какъ дѣдушка, Оксфордская коллегія Мѣднаго лба, какое смѣшное названіе.
   При мысли о Коллегіи Мѣднаго лба {Въ подлинникѣ мѣдный носъ; мы замѣнили его лбомъ, чтобы передать игру словъ. Прим. перев.}, больной мальчикъ снова смѣется.-- Я думаю у нихъ у всѣхъ -- мѣдные лбы, говорить онъ, и самъ хохочетъ надъ своей остротой. Его смѣхъ кончается кашлемъ, и мама достаетъ дорожную корзинку со всякой всячиной, изъ которой вынимаетъ бутылку сиропа съ надписью на сигнатуркѣ: "Мастеру А. Ньюкому. Принимать по чайной ложкѣ при усиленіи кашля".
   -- "О, очаровательное море! синее, свѣжее, вѣчно-свободное"! напѣваетъ дѣвочка, дѣлая при концѣ трель (Полагаю, что морская пѣсня, изъ которой она пропѣла отрывокъ была сочинена именно въ это время).-- Здѣсь пріятнѣе чѣмъ дома: тамъ только видишь несносныя факторіи и трубы! Какъ я люблю доктора Гуднофа за то, что онъ послалъ насъ сюда! Какой пріятный домъ! Въ немъ всѣ счастливы, даже миссъ Квигли счастлива, мама! Какія веселенькія комнаты! Какой хорошенькій ситецъ! какая -- о, какая покойная софа"! И она упала на софу, которая дѣйствительно была роскошна и подарена Чарльзу Гонимэну, при выходѣ его изъ оксфордскаго унцверситета Сибберомъ Рейтомъ Кристъ-Чорчемъ.-- Хозяйка совсѣмъ не похожа на то, какъ ее описывалъ докторъ Гуднофъ, замѣчаетъ мама.-- Онъ говорилъ, что помнить ее хорошенькой маленькой женщиной, въ то время какъ учился у ея отца.
   -- Она съ-тѣхъ-поръ очень выросла! говоритъ дѣвочка. На софѣ раздается смѣхъ: маленькій джентльменъ готовъ смѣяться при первой насмѣшкѣ, даже при намекѣ на насмѣшку, произносимыхъ имъ самимъ, или его семейными и пріятелями. Что касается до доктора Гуднофа, онъ увѣряетъ, что смѣхъ спасаетъ мальчику жизнь.
   -- Она просто горничная, продолжаетъ лэди. Руки у нея прегрубыя; называетъ меня мэмъ... Я совершенно въ ней разочаровалась. И лэди Анна занялась чтеніемъ одного изъ романовъ, которыми, такъ же какъ и другими книжками, рабочими ящиками, удивительными чернильницами, скляночками съ духами, портфелями, стѣнными календарями, футлярами для ножницъ, золотыми станочками для портретовъ и безчисленными дорожными бездѣлюшками, проворный Кунъ завалилъ столы въ одно мгновеніе ока.
   Особа, которую лэди Анна принимала за хозяйку, вошла при послѣднихъ словахъ въ комнату и лэди Анна встала, чтобы принять ее. Маленькій шалунъ на софѣ обнялъ рукою шею сестры и шепнулъ: "Послушай, Этъ, неправда-ли, хорошенькая дѣвочка? Я напишу доктору Гуднофу, какъ она выросла". За этой выходкой послѣдовалъ судорожный смѣхъ, къ крайнему удивленію Анны, которая сказала: "Милый малютка! въ которомъ часу онъ обѣдаетъ, мэмъ"?
   -- Благодарю васъ, мистрисъ Гонимэнъ, въ два часа, говоритъ лэди, кивнувъ головой.-- Въ Лондонѣ у васъ есть однофамилецъ, пасторъ: не родня-ли онъ вамъ?-- При этомъ лэди должна была удивиться въ свою очередь, потому-что стоявшая передъ ней высокая особа вдругъ оскалила зубы, и сказала: "Позвольте, мэмъ, вы говорите о мистерѣ Чарльзѣ? Онъ въ Лондонѣ".
   -- Въ самомъ дѣлѣ!-- о мистерѣ Чарльзѣ?
   -- И вы меня принимаете за миссисъ, мэмъ? Прошу васъ извинить меня, мэмъ! вскрикиваетъ Анна. Больной мальчикъ толкаетъ свою сестру подъ бокъ маленькимъ кулакомъ. Ежели смѣхъ можетъ приносить пользу, -- Salva est res -- паціентъ доктора Гуднофа спасенъ.-- "Мистеръ Чарльзъ -- братъ миссисъ, мэмъ! У меня не было брата, мэмъ, никогда не было брата. Только и есть, что одинъ сынъ -- служитъ въ полиціи, мэмъ -- благодарю васъ! Ахъ, Господи, совсѣмъ было забыла! Съ вашего позволенія, мэмъ, миссисъ приказала вамъ сказать, что, если вы совершенно отдохнули, она придетъ засвидѣтельствовать вамъ свое почтеніе.
   -- О, въ самомъ дѣлѣ? очень сухо проговорила лэди, и Анна удалилась, принявъ эти слова за согласіе на посѣщеніе ея госпожи.
   -- Эта миссъ Гонимэнъ, по-видимому, очень важная особа, продолжаетъ лэди.-- Содержитъ гостиницу, и напускаетъ на себя такую важность.
   -- Мы никогда не видали monsieur de Boigne въ Булони, мама, замѣчаетъ дѣвочка.
   -- Monsieur de Boigne, милая Этель! Monsieur de Boigne очень порядочный человѣкъ. Но... При этихъ словахъ, растворяется дверь, и -- въ чепчикѣ, ощетинившемся лентами, въ своемъ лучшемъ, каштановомъ головномъ уборѣ, въ своемъ лучшемъ, черномъ шелковомъ платьѣ, на которомъ ослѣпительно блестятъ золотые часы, появляется маленькая миссъ Гонимэнъ и съ достоинствомъ присѣдаетъ передъ своей постоялицей.
   Лэди удостоиваетъ ее легкимъ наклоненіемъ головы, которое повторяетъ еще разъ, когда миссъ Гонимэнъ обращается къ ней съ слѣдующими словами:-- "Я очень рада, что вамъ понравились комнаты".
   -- Да, комнаты не дурны, благодарю васъ, говоритъ лэди съ важностью.
   -- Изъ нихъ прекрасный видъ на море! вскрикиваетъ Этель.
   -- Какъ-будто не изо всѣхъ домовъ видъ на море, Этель! Я думаю о цѣнѣ условились? Моимъ слугамъ нужна порядочная столовая... отдѣльная, мадамъ, если вы будете такъ добры. Меньшія мои дѣти обѣдаютъ съ гувернанткой. Старшая моя дочь обѣдаетъ со мною; а для маленькаго обѣдъ долженъ быть готовъ ровно въ два часа. Кажется, до двухъ часовъ не далеко?
   -- Такъ-ли я васъ поняла? замѣтила миссъ Гонимэнъ.
   -- О, я не сомнѣваюсь, что мы поймемъ другъ-друга, ма'амъ! вскрикиваетъ лэди Анна Ньюкомъ (Проницательный читатель безъ сомнѣнія уже угадалъ и привѣтствовалъ присутствіе благородной лэди). Докторъ Гуднофъ сообщилъ о васъ самыя удовлетворительныя свѣдѣнія, даже болѣе удовлетворительныя, нежели... нежели вы предполагаете". Вѣроятно сентенція лэди Анны кончилась-бы не вполнѣ удовлетворительно для миссъ Гонимэнъ, но, остановленная рѣшительнымъ взглядомъ маленькой герцогини, недавняя постоялица удержалась отъ обиднаго заключенія. "Мнѣ очень пріятно, что наконецъ я вижу васъ, и могу объясниться съ вами такъ, чтобы мы поняли другъ-друга, какъ вы говорите. Завтракъ и чай потрудитесь подавать также, какъ обѣдъ. Кромѣ-того, распорядитесь, чтобы каждое утро моему маленькому приносили свѣжаго молока -- ослинаго молока -- докторъ Гуднофъ предписалъ сслиное молоко. Если мнѣ понадобится еще что-нибудь, я передамъ вамъ черезъ этого человѣка, который съ вами говорилъ -- Кунъ, мистеръ Кунъ -- онъ все сдѣлаетъ.
   Въ это мгновеніе полилъ сильный дождь, и маленькая миссъ Гонимэнъ, поглядѣвъ на свою постоялицу, которая преспокойно усѣлась и взяла книгу, -- сказала: "Ваши слуги вынесли всѣ сундуки изъ экипажей, милэди"?
   -- Къ чему этотъ вопросъ, ма'амъ?
   -- Я боюсь, что вамъ прійдется ихъ потревожить и заставить снова укладываться. Я не въ состояніи собирать на столъ... трижды-пять-пятьнадцать... пятьнадцать разъ для семи особъ, не считая моей семьи. Если ваши слуги не въ состояніи ѣсть съ моими, или на моей кухнѣ, они могутъ отправляться, вмѣстѣ со своей госпожой, въ другое мѣсто.-- И чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, ма'амъ, чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше! прибавляетъ миссъ Гонимэнъ, дрожа отъ негодованія, садясь въ кресло и оправляя свое шелковое платье.
   -- Знаете вы, кто я? спрашиваетъ лэди Анна, приподнимаясь.
   -- Очень хорошо знаю, ма'амъ!-- А если бы знала прежде, ваша нога не была-бы у меня въ домѣ -- вотъ и все!
   -- Милостивая государыня! вскрикиваетъ лэди. Ея больной ребенокъ, пугливый, нервозный и голодный, начинаетъ также кричать на софѣ.
   -- Было-бы жаль потревожить этого милаго малютку. Милое дитя, я часто о немъ слыхала, и о васъ, миссъ, говоритъ маленькая хозяйка, вставая.-- Я пришлю вамъ чего-нибудь пообѣдать, мой милый, въ память Клэйва. А вы, милэди, будьте такъ добры, поищите другой квартиры: на моемъ огнѣ не будетъ приготовлено ни однаго куска для кого-бы то ни было изъ вашей компаніи. И съ этими словами маленькая, негодующая хозяйка выплыла изъ комнаты.
   -- Боже милосердый! Кто эта женщина? вскрикиваетъ лэди Анна. И никогда въ жизни не была такъ оскорблена.
   -- О, мама, вы сами начали! откровенно замѣчаетъ Этель.-- Замолчи, милый Альфредъ! замолчи, голубчикъ!
   -- О, мама, сама начала! А я такъ голоденъ! Я такъ голоденъ! завывалъ мальчикъ на софѣ, или правильнѣе подъ софой, потому-что онъ уже спустился на полъ и старался сдернуть съ себя ногами шаль, въ которую былъ закутанъ.
   -- Что съ тобой, дитя мое? Что съ тобой, моя душенька? У тебя будетъ обѣдъ. Этель, отдай ей все! Вотъ ключи отъ моего бюро, -- вотъ мои часы, вотъ мои перстни. Отдай ей все! Чудовище! Oua хочетъ уморить моего ребенка. Я не могу уѣхать изъ ея дома въ такой ливень! Дай мнѣ салопъ, зонтикъ -- что нибудь -- я пойду искать квартиры, пойду просить подъ окнами хлѣба, если эта злая женщина мнѣ откажетъ. Кушай бисквиты, мой милый! Выпей немножко сиропу, милый Альфредъ! Онъ очень вкусенъ! поди къ своей старой матери, своей бѣдной, старой матери.
   Альфредъ продолжалъ ревѣть: "Нѣ-ѣтъ, это не вку-усно, это га-а-адко! Не хочу сиропа! Хочу обѣдать"! Мать, которую онъ отталкивалъ ноженками, какъ сумасшедшая бросилась къ сонеткамъ, дернула за всѣ четыре, и побѣжала съ лѣстницы въ гостиную, куда вышла миссъ Гонимэнъ.
   Добрая лэди сначала не знала -- кто были ея постояльцы, но готова была принять ихъ, но рекомендаціи доктора Гуднофа. Только тогда, когда одна изъ нянекъ, обязанная заботиться объ обѣдѣ мистера Альфреда, сообщила миссъ Гонимэнъ имена ея гостей, только тогда узнала миссъ, что пріютила подъ своимъ кровомъ лэди Анну Ньюкомъ, и что хорошенькая дѣвочка была Этель, а больной мальчикъ -- маленькій Альфредъ, котораго Клэйвъ рисовалъ во всевозможныхъ видахъ -- немножко грубовато -- какъ вообще онъ рисовалъ всѣхъ. Тогда она велѣла Салли сбѣгать за цыпленкомъ и посадить его на вертелъ, приготовила хлѣбенный соусъ и сдѣлала такой пуддингъ, какой только она одна умѣла дѣлать. Потомъ одѣлась въ свое лучшее платье, какъ мы уже видѣли, или лучше сказать -- слышали (законы приличія не позволяютъ намъ присутствовать при тоалетѣ миссъ Гонимэнъ и проникать въ его цѣломудренныя тайны); потомъ пошла представляться лэди Аннѣ и не мало была озадачена страннымъ ея пріемомъ; потомъ, какъ было показано выше, вылетѣла изъ гостиной и, найдя, что цыпленокъ уже изжаренъ, а скатерть и подносъ уже приготовлены руками чистоплотной Анны, понесла обѣдъ больному малюткѣ и была встрѣчена на лѣстницѣ полу-умной матерью.
   -- Это... это для моего ребенка? крикнула лэди Анна.
   -- Да, это для вашего ребенка, сказала мистриссъ Гонимэнъ, качая головой.-- Но болѣе никому ничего не достанется изъ моего дома.
   -- Да благословитъ васъ Богъ, да благословитъ васъ Богъ! бла-го-словеніе матери да будетъ надъ вами! проговорила, задыхаясь отъ рыданій, лэди Анна, которая -- надо сознаться -- не отличалась твердостью характера.
   Пріятно было видѣть, какъ мальчикъ управлялся съ кушаньемъ. Этель, которая ничего не рѣзала, кромѣ своихъ пальчиковъ, когда ей попадался въ руки перочинный ножикъ брата или гувернантки, попросила миссъ Гонимэнъ рознятъ цыпленка. Лэди Анна смотрѣла на эту очаровательную сцену, сложивъ руки и проливая токи слезъ.
   -- Отчего вы не сказали намъ, что вы тетушка Клэйва? спросила Этель, протягивая руку. Старая лэди ласково пожала эту ручку и отвѣчала:-- "Оттого, что вы не дали мнѣ времени. А любите вы Клэйва, моя милая?"
   Примиреніе между миссъ Гонимэнъ и ея постоялицей -- было полное. Лэди Анна въ тотъ-же день извела цѣлую десть почтовой бумаги на письмо къ сэру Брэйану; но по обыкновенію опоздала на почту. Вечеромъ мистеръ Кунъ рѣшительно очаровалъ миссъ Гонимэнъ смѣшными разсказами, шутками, нѣмецкомъ выговоромъ и похвалами мистеру Глэйву, какъ онъ его называлъ. Онъ оживилъ весь домъ; дѣлалъ все и за всѣхъ; всегда находился на лицо, когда въ немъ нуждались, и никогда не показывался безъ нужды на глаза. Въ скоромъ времени миссъ Гонимэнъ вынула бутылку знаменитой мадеры, присланной полковникомъ изъ Индіи, и угостила мистера Куна рюмочкой въ собственной своей комнатѣ. Кунъ облизалъ губы и протянулъ рюмку во второй разъ. Плутоватый нѣмецъ зналъ толкъ въ хорошемъ винѣ.
   

X.
Этель и ея родственники.

   Лэди Анна была двадцать четыре часа сряду въ полномъ восторгѣ отъ своего новаго помѣщенія, и отъ всѣхъ и отъ всего, что тамъ находилось. Пріемныя комнаты были прибраны съ величайшимъ вкусомъ; обѣдъ былъ превосходный. Можно ли было найдти гдѣ-нибудь еще такія безподобныя телячьи котлеты, такіе зеленые бобы? "Къ чему намъ имѣть этихъ ненавистныхъ французскихъ поваровъ, милая, съ ихъ возмутительными правилами -- правила всѣхъ французовъ возмутительны -- страшными счетами, которые они намъ представляютъ, съ ихъ самонадеяннымъ видомъ и граціозностью? Я рѣшилась разстаться съ Бринволемъ. Я писала сегодня къ твоему отцу, чтобъ онъ отказалъ Бринволю. Когда онъ намъ даетъ телячьи котлеты? А что можетъ быть лучше ихъ?"
   -- Въ самомъ дѣлѣ котлеты были очень хороши, сказала миссъ Этель, которая кушала баранину пять разъ въ недѣлю во второмъ часу. Я такъ рада, что вы полюбили этотъ домъ, и Клэйва и мистриссъ Гонимэнъ.
   -- Полюбила ее! миленькая старушка. Я чувствую, что она была какъ-будто другомъ всей моей жизни! Я чувствую къ ней неотразимое влеченіе. Какое странное стеченіе обстоятельствъ; надо же было, чтобъ д--ъ Гуднофъ адресовалъ насъ именно въ этотъ домъ! Я писала объ этомъ твоему отцу. Когда подумаешь, что я писала Клэйву въ этотъ самый домъ, и совершенно позабыла имя мистриссъ Гонимэнъ, да еще такое странное имя. Я забываю все, все! Ты знаешь, я забыла, какъ зовутъ мужа тетки твоей Луизы; а когда я крестила у нея ребенка и священникъ спросилъ, "какое ребенку дано имя"?-- я сказала: "право я позабыла". И дѣйствительно это такъ было. Это былъ лондонскій священникъ, только я позабыла какой церкви. Положимъ, что онъ былъ этотъ самый мистеръ Гонимэнъ! Вѣдь это могло быть, ты знаешь: и тогда все это столкновеніе было бы еще смѣшнѣй. Эта высокая, почтенная старушка, съ такой пріятной наружностью, домоправительница -- какъ ея имя?-- кажется неоцѣненная женщина. Я думаю пригласить ее къ намъ жить. Я увѣрена, что она сберегла бы мнѣ Богъ знаетъ сколько денегъ каждую недѣлю; а мистриссъ Троттеръ, я убѣждена, составляетъ у насъ себѣ состояніе. Я напишу къ твоему папа и попрошу у него позволенія пригласить эту особу". Мать Этели постоянно восхищалась своими новыми знакомыми, ихъ слугами и служанками, ихъ лошадьми и ихъ посѣтителями. Она приглашала въ Ньюкомъ гостей, цѣловала ихъ и обнимала въ воскресенье; ничего ужь съ ними не говорила въ понедѣльникъ, и такъ дурно поступала съ ними во вторникъ, что они уѣзжали, не дождавшись середы. У дочери ея было такое множество гувернантокъ -- всѣ любимицы въ первую недѣлю и чудовища впослѣдствіи -- такое множество, что бѣдное дитя не имѣло многихъ познаній, свойственныхъ ея лѣтамъ. Она не умѣла играть на фортепіано; не умѣла говорить по-французски; не умѣла сказать вамъ, когда былъ изобрѣтенъ порохъ, не имѣла ни малѣйшаго понятія о времени норманскаго завоеванія, или о томъ, вертится-ли земля вокругъ солнца или vice versà. Она не знала, сколько графствъ въ Англіи, Шотландіи и Валисѣ, не говоря уже объ Ирландіи; она не знала разницы между географической широтой и долготой. У ней было множество гувернантокъ (различныхъ цѣнъ и достоинствъ); бѣдную Этель сбили съ толку безконечные учителя, и она вообразила себя чудовищной невѣждой. Ей дали разъ книжку въ воскресной школѣ и восьмилѣтнія дѣвочки отвѣчали по ней на такіе вопросы, о которыхъ она ничего не знала. У ней потемнѣло въ глазахъ. Она не могла даже видѣть солнца, игравшаго на бѣлокурыхъ головкахъ и хорошенькихъ личикахъ дѣтей. Розовыя малютки, усердно поднимая рученки, съ крикомъ отвѣчали на эти вопросы, и это показалось ей насмѣшкой. Ей казалось, что она читаетъ въ книжкѣ: "О, Этель, невѣжда, невѣжда, невѣжда!" Она ѣхала домой молча въ своей каретѣ и бросилась на постель, заливаясь слезами. Надмѣнной по природѣ дѣвочкѣ, съ живымъ, смѣлымъ и повелительнымъ характеромъ, это посѣщеніе приходской школы дало урокъ, гораздо полезнѣе всѣхъ возможныхъ уроковъ ариѳметики и географія. Клэйвъ разсказывалъ мнѣ о случившейся съ ней въ ранней молодости исторіи, которая, пожалуй, можетъ примѣниться и къ нѣкоторымъ другимъ юнымъ аристократкамъ. Она имѣла обыкновеніе гулять съ другими избранными дѣвицами и молодыми людьми, съ ихъ нянюшками и гувернантками, въ одномъ исключительномъ участкѣ земли, отгороженномъ отъ Гайдъ-парка рѣшеткой, отъ которой нѣкоторыя красавицы, обитающія въ сосѣдствѣ Ансли-гауза, имѣютъ ключъ. Въ этомъ-то саду, когда ей было лѣтъ девять или около того, Этель подружилась съ лордомъ Геркулесомъ О'Ріаномъ -- сыномъ маркиза Беллишенонскаго. Лордъ Геркулесъ былъ годомъ моложе миссъ Эгели Ньюкомъ, что можетъ служить порукой въ страсти, возникшей между молодыми людьми.
   Однажды сэръ Брэйанъ Ньюкомъ объявилъ свое намѣреніе ѣхать въ то же утро въ Ньюкомъ и взять съ собой все семейство, въ томъ числѣ, разумѣется, и Этель. Она была неутѣшна. "Что будетъ дѣлать лордъ Геркулесъ, когда увидитъ, что я уѣхала?" спросила она няню. Няня, желая ее утѣшить, говоритъ: "можетъ-быть, его милость не узнаетъ этого".-- "Узнаетъ" говорить миссъ Этель,-- "онъ прочтетъ объ этомъ въ газетахъ". Милордъ Геркулесъ, должно -- быть, задушилъ эту дѣтскую страсть въ колыбели; онъ давно уже женатъ на Изабеллѣ, единственной дочери -- Грэнса, Эск., изъ Дрэйтонъ Виндзора, одного изъ поклонниковъ большой пивоварни Фокера и К°.
   Когда Этели было тринадцать лѣтъ, она такъ была высока ростомъ, что превышала своихъ подругъ цѣлой головой, если не больше, и на столько же, можетъ-быть, въ нравственномъ отношеніи чувствовала себя высокой для ихъ общества. "Не могу себѣ вообразить", думала она, "что я одѣваю куклу, какъ Лило Путлэндъ, или хожу въ фартучкѣ, какъ Люси Токеръ"! Она не могла съ ними гулять: ей казалось, что всѣ ея пугаются; ни танцовать съ ними въ академіи, ни слушать Goars de Littérature universelle et de science compréhensive, у моднаго профессора -- самыя маленькія дѣвочки опережали ее въ классѣ. Она запуталась во множествѣ предметовъ, которые ей задавали учить. На дѣтскихъ вечерахъ для особъ ея пола, когда, подъ надзоромъ почтенныхъ наставницъ, дѣвочки собирались къ шести-часовому чаю, танцовать, играть въ шарады и т. д. Этель не присоединялась ни къ дѣтямъ своихъ лѣтъ, ни къ учителямъ, сидѣвшимъ особо въ этихъ собраніяхъ, сообщая другъ-другу свои маленькія неудовольствія; но Этель возилась съ маленькими дѣтьми -- съ розовыми попрыгунчиками -- и сажала ихъ къ себѣ на колѣни и разсказывала имъ тысячи исторій. Дѣти ее обожали и любили, какъ мать, потому-что такою показывала себя добродушная дѣвочка въ отношеніи къ нимъ; но дома она была свирѣпа и невыносима, вела съ гувернантками войну и одолѣвала ихъ всѣхъ одну за другой. Я долженъ нарушить свое обѣщаніе и описать дѣтство многихъ лицъ, которыя примутъ участіе въ этой исторіи. Не всегда знаетъ писатель, куда божественная муза увлечетъ его. Но вы можете быть увѣрены только въ томъ, что она непреклонна какъ истина. Мы должны разсказывать свою повѣсть такъ, какъ она намъ сообщаетъ ее, и идти впередъ, или повернуть въ сторону, какъ она велитъ.
   Здѣсь она приказываетъ, чтобъ мы говорили о другихъ членахъ этого семейства, исторію котораго мы заносимъ въ лѣтопись, и мы должны сказать слово относительно графа Кью, главы того благороднаго дома, изъ котораго сэръ Брэйанъ Ньюкомъ взялъ себѣ жену.
   Когда мы читаемъ въ волшебныхъ сказкахъ, какъ жили-были король съ королевой, построила себѣ желѣзный дворецъ, защищенный рвами и безчисленными часовыми, въ который они помѣстили свое любимое, единственное дитя, королевича или королевну, которыхъ рожденье несказанно обрадовало ихъ послѣ многихъ лѣтъ супружества, и которыхъ крестины были прерваны брюзгливымъ нравомъ всѣмъ извѣстной старой волшебницы, которая всегда является, не смотря на то, что ее никто не зоветъ на церемонію; когда королевичъ Миловидъ заключенъ въ желѣзной башнѣ, его снабжаютъ самой здоровой пищей, самыми назидательными для воспитанія сочиненіями, и самымъ почтеннымъ старичкомъ -- наставникомъ, который его учитъ и воспитываетъ, мы знаемъ, по порядку вещей, что стальные засовы и мѣдные запоры сдѣлаются безполезными, старичокъ-наставникъ погрузится въ глубокій сонъ, а черезъ рвы и подъемные мосты перейдутъ заклятые враги королевича, или самъ молодой повѣса перепорхнетъ черезъ нихъ, рѣшившись перехитрить блюстителей и увидать злобный свѣтъ. Старый король съ королевой всегда приходятъ и находятъ, что комнаты пусты, недостойный наслѣдникъ -- очевидно скрылся, привратники и часовые пьяны, старикъ-наставникъ спитъ; они рвутъ на себѣ въ отчаяніи почтенные парики свои, они спихиваютъ дворецкаго съ лѣстницы, выталкиваютъ за двери дуэнью, этого стараго, беззубаго дракона. Ничто не устоитъ противъ опредѣленія. Королевна убѣжитъ въ окно по веревочной лѣстницѣ; королевичъ уйдетъ отыскивать удовольствій и вести разгульную жизнь въ назначенный срокъ. Сколько нашихъ англійскихъ юношей, взлелѣянныхъ дома своими нѣжными папеньками и маменьками, закладываются камнями въ неприступныхъ замкахъ, съ наставникомъ и библіотекой, охраняются кордонами и часовыми, проповѣдниками, старыми тетушками, старухами, живущими внъ свѣта, и не смотря на то, увертываются отъ всѣхъ этихъ охранителей и удивляютъ свѣтъ сооею расточительностью и проказами. Что за дикой человѣкъ былъ этотъ принцъ Гарри, сынъ суроваго властителя, лишившаго Ричарда II короны, -- юноша, который отнималъ кошельки въ Гадсгиллѣ, посѣщалъ таверны съ полковникомъ Фальстафомъ, и еще съ худшимъ обществомъ, и оскорблялъ слухъ судей. Но общество не смотрѣло слишкомъ немилостиво на эти шалости. Молодой дворянинъ, полный жизни и духа, расточительный на деньги, веселаго характера, готовый всегда обнажить шпагу, красивый, щедрый, храбрый, всегда найдетъ помилованье. Молодой негодяй отличается на скачкѣ съ препятствіями, или бьетъ перевозчика, толпа ему рукоплещетъ. Мудрецы и старшины качаютъ головой, и смотрятъ на него не безъ снисходительности; даже старыя моралистки бываютъ обезоружены при видѣ молодости, щеголеватости и красоты.
   Двадцать пять лѣтъ назадъ, молодой графъ Кью появился въ столицѣ, которая быстро прозвонила о дѣяніяхъ его милости. Онъ началъ жить довольно рано, чтобъ воспользоваться нѣкоторыми удовольствіями, которыхъ наша молодая аристократія настоящаго времени, кажется, увы! лишена. Чѣмъ мы дѣлаемся спокойнѣй и образованнѣй, тѣмъ строже здравый смыслъ общества, которому наконецъ джентльмены самаго высшаго тона должны покориться, налагаетъ запрещеніе на обычаи и удовольствія, сродные нашимъ отцамъ. Въ то время воскресныя газеты заключали въ себѣ много возбудительныхъ отчетовъ о кулачныхъ бояхъ, которые считались прекраснымъ, молодецкимъ, старымъ англійскимъ обычаемъ. Мальчики въ публичныхъ школахъ съ наслажденіемъ прочитывали исторіи благороднаго искусства. Молодые люди нетерпѣливо стремились въ Мольси -- посмотрѣть, какъ боецъ наноситъ кулакомъ ударъ въ голову другому, или какъ негръ превратитъ въ студень носъ жида. Островъ оглашался звономъ зубчатыхъ рожковъ и бренчащихъ упряжей почтовыхъ каретъ... пріятный видъ представляли въ эти дни дороги веселой Англіи, пока не возникли паровозы и не опрокинули прежнихъ гостиницъ и не убили рыцарскаго духа. Путешествовать въ каретахъ, ѣздить въ каретахъ, знать куперовъ и сторожей, освоиться со всѣми трактирами по дорогѣ, полюбезничать съ хорошенькой хозяйкой за прилавкомъ, потрепать по подбородку смазливую служанку -- вотъ въ чемъ заключались наслажденія людей, которые такъ еще недавно были молоды. Дорога была общественнымъ учрежденіемъ, почтовый рожокъ былъ также учрежденіемъ. Люди собирались къ нимъ и не безъ нѣкотораго консерватизма распространялись о благодѣяніяхъ, которыми они надѣлили страну, и о развитіи тѣхъ золъ, которыя-бы произошли безъ ихъ содѣйствія, а именно: объ упадкѣ англійскаго духа, объ упадкѣ мужества, объ упадкѣ лошадиныхь породъ и такъ далѣе, и такъ далѣе. Насадить или получить синякъ -- было дѣломъ очень обыкновеннымъ и не считалось нисколько унизительнымъ для джентльмена; править почтовой каретой было наслажденіемъ благородныхъ юношей, и занятіе это вызывало соревнованіе. Найдется-ли въ настоящее время какой-нибудь молодой человѣкъ, который бы пожелалъ занять мѣсто кочегара? Случайно вы можете увидать въ Гайдъ-паркѣ угрюмый старый шарабанъ съ одинокимъ сѣдокомъ. Гдѣ вы возницы? Гдѣ вы -- о, гремучая Ртуть, о быстрый Вызовъ? Васъ обогнали бѣгуны, которые сильнѣе и быстрѣе васъ. Ваши лампы погасли и звуки вашихъ роговъ замолкли на вѣки.
   Именно при самомъ исходѣ этого добраго, стараго времени, началась жизнь лерда Кью. Теперешній добродушный, среднихъ лѣтъ джентльменъ, котораго знаетъ весь околотокъ; теперешній образцовый владѣлецъ и другъ всѣхъ окрестныхъ арендаторовъ; теперешній строитель храмовъ и неутомимый посѣтитель школъ -- человѣкъ разсудительный и снисходительный, ведущій переписку съ фермерами своего графства, получающій призы на земледѣльческихъ выставкахъ и даже читающій лекціи въ учебныхь заведеніяхъ своего города, такъ скромно и такъ занимательно,-- четверть вѣка тому, былъ дикимъ, молодымъ лордомъ Кью: держалъ скаковыхъ лошадей, покровительствовалъ кулачнымъ бойцамъ, дрался на дуэли, прибилъ гвардейца, велъ страшную игру въ Крокфордскомъ клубѣ и Богъ знаетъ чего еще не дѣлалъ.
   Его мать, набожная лэди, во время малолѣтства своего сына, заботливо охраняла и его самого, и его имѣніе, заботливо держала его и меньшихъ его братьевъ на глазахъ самыхъ внимательныхъ пасторовъ и учителей. Она училась вмѣстѣ съ мальчиками по-латынѣ, и сама учила ихъ за фортепіано: бабушка ея дѣтей, старая лэди Кью приходила въ бѣшенство и пророчила, что ея невѣстка сдѣлаетъ изъ своихъ сыновей трусовъ, и не хотѣла съ ней мириться до-тѣхъ-поръ, пока милордъ не поступилъ въ Кростчорчъ и не началъ отличаться послѣ перваго курса. Онъ правилъ парными одноколками, запряженными гусемъ, держалъ охоту, давалъ обѣды, завинчивалъ дверь своего воспитателя, и мучилъ мать своими необузданными поступками. Онъ вышелъ изъ университета послѣ весьма краткаго пребыванія въ этой обители наукъ. Можетъ быть, оксфордскія власти попросили милорда удалиться. Но оставимъ прошлое въ покоѣ! Его юный сынъ, теперешній лордъ Уальгэмъ, находится въ Кростчорчѣ и занимается съ великимъ усердіемъ. Не будемъ однако же очень пристрастны, описывая далеко неназидательныя шалости его отца, совершенныя четверть вѣка тому.
   Старая лэди Кью, устроившая вмѣстѣ съ мистриссъ Ньюкомъ бракъ Брэйана Ньюкома и своей дочери, постоянно презирала зятя: она была женщина прямая и откровенная, и вовсе не заботилась скрывать своего мнѣнія о немъ, или о комъ-бы то ни было. "Сэръ Брэйанъ Ньюкомъ", говаривала она, "одинъ изъ самыхъ глупыхъ, но самыхъ почтенныхъ людей; Анна хороша собой, но у нея на грошъ нѣтъ здраваго смысла. Они славная пара. Съ ея легкомысліемъ, она разорила бы бѣднаго человѣка, равнаго съ ней по происхожденію; поэтому я нашла ей мужа совершенно по ней. Онъ тратитъ деньги, не видитъ какъ она проста, смотритъ за порядкомъ въ домѣ и прикрываетъ ея глупость своей особой. Она хотѣла-было выйдти замужъ за своего кузена Тома Пойнца, когда они еще были молоды, и думала, что у нея сердце разорвется на части, когда я устроила ея бракъ съ мистеромъ Ньюкомомъ. Она разорила бы Тома Пойнца въ одинъ годъ: она имѣетъ такое же понятіе о цѣнѣ какой-нибудь бараньей ноги, какъ я объ алгебрѣ".
   Графиня Кью любила Брэйтонъ и предпочитала пребываніе въ немъ жительству въ Лондонѣ. "Лондонъ послѣ Истера" говорила старая лэди, "просто невыносимъ. Удовольствіе обращается сначала въ обязанность, а потомъ въ такую тягость, которая разстроиваеть всякое порядочное общество. Половина мужчинъ заболѣваетъ отъ пирушекъ, которыя имъ приходится справлять каждый день. Женщины обязаны думать о полдюжинѣ вечеровъ, на которыхъ имъ слѣдуетъ перебывать въ одну ночь. Молодыя дѣвушки только и думаютъ о танцорахъ и о тоалетахъ. Съ другой стороны, толпа этихъ bourgeois не успѣла еще наводнить Брэйтонъ. Гулянья не загромождены еще каретами, набитыми женами и дѣтьми маклеровь, и вы можете пользоваться морскимъ воздухомъ, не задыхаясь отъ сигаръ лондонскихъ сидѣльцевъ. Поэтому имя лэди Кью обыкновенно возвѣщаемо было брэйтонскими газетами въ числѣ самыхъ раннихъ посѣтителей города.
   Съ графоней проживала незамужняя ея дочь, лэди Джулія. Бѣдная лэди Джулія страдала раннимъ раздраженіемъ спиннаго мозга, которое продержало ее много лѣтъ въ постели. Оставаясь всегда дома, на глазахъ матери, она была постоянною жертвою старой лэди -- нѣчто въ родѣ подушки для булавокъ, въ которую лэди Кью вонзала ежедневно сотню маленькихъ сарказмовъ. Точно такъ, какъ иногда требуютъ въ судъ маленькихъ дѣтей для осмотра ихъ спинокъ и плечъ, покрытыхъ ранами и рубцами, знаками грубаго обхожденія ихъ родителей, точно такъ, смѣю сказать, еслибъ былъ какой-нибудь трибуналъ, передъ которымъ можно было бы обнажить бѣдное сердце этой терпѣливой лэди, -- сердце ея предстало бы покрытымъ зажившими ранами и кровавыми рубцами недавняго бичеванія. Языкъ старой Кью былъ страшнымъ бичомъ, отъ котораго многіе приходили въ трепетъ. Она не была жестокой, по сознавала, что ловко умѣетъ наносить раны, и любила-таки это упражненіе. Бѣдная лэди Джулія всегда была подъ рукой, тогда ея матери приходило въ голову провѣрить на дѣлѣ свое искусство.
   Лэди Кью только-что успѣла устроиться въ Брэйтонѣ, какъ болѣзнь маленькаго Альфреда заставила лэди Анну Hьюкомъ перебраться со всѣмъ семействомъ на морской берегъ. У лэди Кью никогда не было кори. "Зачѣмъ Анна не повезла своего сына въ какое-нибудь другое мѣсто?" говорила старуха.-- Джулія, ты ни подъ какимъ видомъ не должна входить въ сообщеніе съ этимъ зараженнымъ роемъ Ньюкомовъ, если не желаешь сжить меня со свѣта. Кажется, впрочемъ, что ты этого желаешь: сама знаю, что я для тебя хуже чумы, и моя смерть только развяжетъ тебѣ руки.
   -- Вы принимаете доктора Г*, а онъ посѣщаетъ дѣтей ежедневно, замѣчаетъ бѣдная Джулія. Вы стало быть, не боитесь его посѣщеній?
   -- Докторъ Г...*? докторъ Г. пріѣзжаетъ лечить меня, или разсказывать мнѣ новости, или польстить мнѣ, или пощупать пульсъ, и будто прописать что-то, или получить свою гинею. Разумѣется, докторъ Г. обязанъ посѣщать разный народъ и въ разныхъ болѣзняхъ. Ты, конечно, не считаешь меня такой скотиной, которая въ состояніи посовѣтовать ему -- не пользовать моего роднаго внука? Тебѣ я запрещаю ходить въ домъ Анны. Ты можешь посылать каждый день человѣка -- спрашивать о ихъ здоровьѣ. Посылай грума -- да, именно Чарльза -- онъ не войдетъ въ домъ. Позвонитъ въ колокольчикъ и подождетъ отвѣта на улицѣ; а еще было бы лучше, если бы онъ звонилъ съ задняго подъѣзда -- полагаю, что тамъ есть задній подъѣздъ -- разговаривалъ бы съ слугами сквозь рѣшетку и приносилъ намъ извѣстіе объ Альфредѣ." Бѣдная Джулія была какъ на иголкахъ: во время одной изъ своихъ прогулокъ, она встрѣтила дѣтей, цѣловала больнаго мальчика и держала Этель за руку. Но сознаться въ этомъ не было никакой возможности. И развѣ она одна -- добрая женщина, изъ которой домашняя тиранія сдѣлала лицемѣрку.
   Чарльзъ, грумъ, приноситъ въ этотъ день совершенно удовлетворительныя извѣстія о здоровьѣ мистера Альфреда; докторъ Г* подтверждаетъ его слова. Ребенокъ поправляется быстро, изволитъ кушать, какъ маленькій людоѣдъ. Его двоюродный братъ, лордъ Кью, пріѣзжалъ навѣстить его. Лордъ Кью добрѣйшій изъ людей: онъ привезъ мальчику "Тома и Джерри", съ картинками; мальчикъ пришелъ отъ картинокъ въ умиленіе.
   -- Отчего Кью не былъ у меня? Когда онъ пріѣхалъ? Напиши ему записку, Джулія, и пошли тотчасъ же. Развѣ ты не знала, что онъ здѣсь?
   Джулія отвѣчаетъ, что она только теперь прочла въ брэйтонскихъ газетахъ о прибытіи графа Кью и благороднаго Дж. Бельсэйза въ Альбіонъ. "Я увѣрена, что они пріѣхали для какой-нибудь продѣлки", вскрикиваетъ въ восторгѣ старая лэди, "когда нашъ Джорджъ и Дженъ Бельсэйзъ вмѣстѣ, у нихъ навѣрно недоброе на умѣ. Вы что слышали, докторъ. Вижу по глазамъ, вы что-то знаете! Разскажите мнѣ, пожалуйста, чтобы я могла написать къ его матери, этой отвратительной ханжѣ".
   Дѣйствительно, по лицу доктора Г. замѣтно, что онъ кое-что знйетъ. Онъ глупо улыбается и говоритъ: "Я сегодня утромъ видѣлъ лорда Кью два раза; первый разъ онъ проѣхалъ съ благороднымъ мистеромъ Бельсэйзомъ, а потомъ..." При этихъ словахъ докторъ взглядываетъ на лэди Джулію, какъ бы говоря: передъ незамужней лэди я не смѣю вамъ сказать, съ кѣмъ проѣхалъ лордъ Кью, послѣ того, какъ оставилъ благороднаго мистера Бельсэйза."
   -- Вы боитесь говорить при Джуліи? вскрикиваетъ старуха. Помилуйте, ей сорокъ лѣтъ: она слыхала все, что можно слышать. Сейчасъ же разскажите мнѣ о Кью, докторъ Г.
   Докторъ съ кротостью объясняетъ, что лордъ Кью, въ два часа по полудни, проѣхалъ въ своемъ фаэтонѣ, передъ глазами всѣхъ брэйтонскихъ обывателей съ госпожею Поццопрофондо, первымъ контральто италіянской оперы.
   -- Это правда, докторъ, вмѣшивается лэди Джулія, покраснѣвъ; но синьоръ Поццопрофондо былъ также въ экипажѣ и сидѣлъ на... на запяткахъ, вмѣстѣ съ грумомъ. Въ самомъ дѣлѣ онъ ѣхалъ вмѣстѣ съ ними, мама!
   -- Джулія, vous ri êtes qu'une ganache, говоритъ лэди Кью, пожавъ плечами и взглянувъ на дочь изъ-подъ густыхъ черныхъ бровей. Ея милость, сестра покойнаго и всѣми оплакиваемаго маркиза Стэйна, владѣла не малой долей остроумія и пониманія; черты ея лица значительно напоминали особу этого знаменитаго джентльмена.
   Лэди Кью приказываетъ дочери взять перо и писать: "Monsieur le mauvais sujet! Джентльменамъ, желающимъ пользоваться морскимъ воздухомъ въ тихомолку и избѣгать родныхъ, лучше было бы избирать другое мѣсто, а не Брэйтонъ, гдѣ ихъ фамиліи печатаются въ газетахъ. Ежели вы не втянулись въ pozzo..."
   -- Мама, замѣчаетъ секретарь.
   -- "...въ pozzo-profondo, соблаговолите отобѣдать съ двумя старухами въ половинѣ осьмаго. Вы можете привезти мистера Бельсэйза, и должны разсказать цѣлую сотню забавныхъ исторій.

Ваша и т. д.
Л. Кью".

   Джулія написала все точно такъ, какъ диктовала ея мать, только пропустила одну фразу; письмо было запечатано и отправлено къ милорду Кью, который пріѣхалъ къ обѣду съ Джэкомъ Бельсэйзомъ. Джэкъ Бельсэйзъ любилъ обѣдать съ лэди Кью. Онъ говорилъ, что она была "милое старое существо и самая злая старуха во всей Англіи"; любилъ обѣдать также и съ лэди Джуліей, которая была "милое, бѣдное, страдальческое существо, но и самая добрая женщина во всей Англіи". Джэкъ Бельсэйзъ любилъ каждаго человѣка, и каждый человѣкъ любилъ Джэка.
   Два вечера спустя, молодые люди вторично посѣтили лэди Кью, и на этотъ разъ лордъ Кью распространился въ похвалахъ своимъ кузенамъ Ньюкомамъ.
   -- Конечно вы говорите не о старшемъ, т. е. не о Бэрнсѣ, мой милый? вскрикиваетъ лэди Кью.
   -- Нѣтъ, ужь извините, не о Бэрнсѣ.
   -- Нѣтъ, побери его чер... не о Бэрнсѣ. Извините меня, лэди Джуліи, вмѣшивается Джекъ Бельсэйзъ.-- Я могу сходиться со многими людьми, но этотъ маленькій Бэрнсъ -- отвратительный снобъ.
   -- Маленькій -- что, мистеръ Бельсэйзъ?
   -- Маленькій снобъ, ма'амъ. Хотя онъ вамъ и внукъ, но я ее могу назвать его иначе. Я никогда не слыхалъ, чтобъ онъ сказалъ о комъ-либо доброе слово, или сдѣлалъ доброе дѣло.
   -- Благодарю васъ, мистеръ Бельсэйзъ, сказала лэди.
   -- Но остальные превосходны. Этотъ маленькій весельчакъ, у котораго была корь, это презабавное созданье. А миссъ Этель...
   -- Этель -- козырь дѣвушка, ма'амъ, говоритъ лордъ Кью, ударяя себя рукой по колѣну.
   -- Этель -- забавное созданье, Альфредъ козырь, такъ, кажется, говорите вы? замѣчаетъ лэди Кью, одобрительно кивая головой, а Бэрнсъ -- снобъ. Меѣ это очень утѣшительно слышать.
   -- Мы встрѣтили дѣтей сегодня, кричитъ восторженный Кью, когда я прокатывалъ Джэка въ фаэтонѣ: я выходилъ изъ экипажа и говорилъ съ ними.
   -- Гувернантка -- пренепріятная женщина, и старенька ужь... Извините, лэди Джулія, кричитъ несносный Джэкъ Бельсэйзъ, я всегда попадаюсь въ просакъ.
   -- Въ какой просакъ? продолжайте, Кью!
   -- Хорошо. Вотъ мы встрѣтили всю толпу дѣтей; мальчику захотѣлось прокатиться: я сказалъ, что провезу его и Этель, если угодно. Честное слово, это такая хорошенькая дѣвочка, что рѣдко такую встрѣтишь. Ну, разумѣется, гувернантка сказала -- нельзя. Но я сказалъ, что я ей дядя, а Джэкъ отпустилъ ей такой тонкій комплиментъ, что она совсѣмъ растаяла. Дѣти сѣли рядомъ со мною, а Джэкъ позади.
   -- Гдѣ сидитъ господинъ Поццопрофондо, bon!
   -- Мы поѣхали по дюнамъ, и чуть было не попали въ бѣду. Лошади у меня молодыя, и чуть попадутъ на траву, просто начинаютъ бѣситься. Плохо приходилось намъ, право плохо.
   -- Дьявольски скоро скакали, снова вмѣшивается Джэкъ, чуть было не сломали всѣмъ намъ шеи.
   -- И мой братъ Франкъ чуть было не сдѣлался графомъ Кью, продолжалъ графъ съ спокойной улыбкой. Бѣдный мальчикъ, должно быть, потерялъ во время лихорадки все свое мужество и началъ кричать; но эта дѣвочка, несмотря на то, что побѣлѣла какъ полотно, ни разу не крикнула и сидѣла на мѣстѣ, какъ взрослый мужчина. По счастью намъ ничего не попалось на встрѣчу; я прогналъ лошадей милю-другую и привезъ дѣтей въ Брэйтонъ также спокойно, какъ будто правилъ похоронными дрогами. Что же, думаете вы, сказала эта маленькая Этель? Она сказала: "я нисколько не испугалась; но не говорите мама". Кажется, тетушка была въ ужасномъ волненіи -- мнѣ слѣдовало объ этомъ подумать.
   -- Лэди Анна премилое и пресмѣшное старое существо, вмѣшивается еще разъ Джэкъ. Прошу васъ извинить меня, лэди Кью!
   -- У нихъ остановился братъ сэра Брэйана Ньюкома, продолжаетъ лордъ Кью, ост-индскій полковникъ; очень красивый пожилой мужчина.
   -- Куритъ страшно, спросите объ этомъ въ гостинницѣ. Продолжайте Кью, прошу вашего...
   -- Этотъ джентльменъ, кажется, искалъ насъ, потому-что едва мы показались, тотчасъ отрядилъ какого-то малаго и тотъ побѣжалъ также скоро, какъ фонарщикъ, объявить моей тетушкѣ, что все благополучно. Джентльменъ вынулъ Альфреда изъ экипажа, помогъ выйдти Этели и сказалъ: "Милая моя, вы слишкомъ хороши, для того чтобы получать выговоръ, но напугали же вы насъ." Потомъ онъ низко поклонился мнѣ и Джэку и вошелъ въ гостинницу.
   -- По моему мнѣнію вы оба заслуживаете розогъ, говоритъ лэди Кью.
   -- Мы пошли тоже, помирились съ тетушкой и были представлены по формѣ полковнику и его юному сыну.
   -- Такой прекрасный господинъ, какого я никогда не видалъ и такой прекрасный мальчикъ, какого я никогда не видалъ, кричитъ Джэкъ Бельсэйзъ. У молодаго весельчака большая способность къ рисованію -- лучшіе рисунки, какіе я видѣлъ въ жизни. Онъ рисовалъ для маленькихъ... какъ вы ихъ называете? И миссъ Ньюкомъ присматривала за нимъ. А лэди Анна указала мнѣ на эту группу и замѣтила, что группа очень красива. Вы знаете, лэди Анна необыкновенно сентиментальна.
   -- Моя дочь Анна -- величайшая дура во всѣхъ трехъ королевствахъ, крикнула лэди Бью, злобно поглядывая черезъ очки. Джуліи было приказано написать въ ту же ночь къ сестрѣ, и изъявить желаніе, чтобы Этель была прислана повидаться съ бабушкой -- Этель, которая всегда возмущалась противъ своей бабушки и переходила на сторону Джуліи, когда эта слабая женщина была угнетаема старою и могущественной лэди.
   

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

XI.
У мистриссъ Ридлей.

   Св. Петръ Алькантарскій, какъ я читалъ въ житіи Св. Терезы, разсказывать ей, что онъ въ продолженіе сорока лѣтъ спалъ только полтора часа въ сутки; въ кельѣ его было четыре съ половиной фута въ длину, такъ, что онъ никогда не ложился: подушкой ему служила деревяная балка въ каменной стѣнѣ; ѣлъ онъ въ три дни одинъ разъ; находясь уже три года въ монастырѣ своего ордена, онъ зналъ братію только по голосу, потому-что ни разу въ продолженіе этого времени не поднялъ ни на кого глазъ; онъ всегда ходилъ босый и когда умеръ, былъ кости да кожа. Принятіе пищи одинъ разъ въ три дня не невозможное дѣло, говорилъ онъ своей сестрѣ о Христѣ, если начать привыкать къ этому съ дѣтства. Побѣдить сонъ, было для него самымъ труднымъ испытаніемъ: -- я воображаю, святаго мужа, проводящаго день за днемъ, ночь за ночью, стоящаго на колѣнахъ въ благоговѣйныхъ размышленіяхъ; воображаю, какъ онъ ходитъ съ непокрытой головой, босыми ногами, по скаламъ, терніямъ, по грязи, по острымъ кремнямъ (избирая самыя худыя мѣста), подъ жестокимъ снѣгомъ, или подъ сильнымъ дождемъ, или подъ жгучимъ солнцемъ -- я воображаю Си Петра Алькантарскаго и дѣлаю сравненіе между нимъ и намѣстникомъ капеллы Уитльси Мэй-Фора.
   Эрмитажъ его находится въ Вальпольской улицѣ, во второмъ этажѣ покойнаго дома, отдаваемаго въ наймы господскимъ управляющимъ, котораго жена наблюдаетъ за помѣщеніями. Его келья заключается въ трапезѣ, спальнѣ и примыкающей къ ней молельнѣ. Исправлять свои обязанности босикомъ могло быть прилично временамъ древнимъ, по не идетъ къ Мэй-Фору и XIX столѣтію. У Чарльза Гонимэна очень хороша нога. Я не сомнѣваюсь, что она также нѣжна, полна и съ такимъ же розовымъ оттѣнкомъ, какъ его бѣлая рука съ двумя перстнями, которой онъ проводитъ въ минуты увлеченія по своимъ рѣдкимъ, бѣлокурымъ волосамъ.
   Возлѣ его постели стоятъ туфли на голубой шелковой нодкладкѣ. Онѣ доставляются къ нему въ безъименныхъ пакетахъ, онѣ доставляются къ нему въ серебряныхъ бумажкахъ: какіе-то мальчики оставляютъ ихъ у дверей на имя почтеннаго Ч. Гонимэна и молча ускользаютъ. Ему посылаются кошельки, перочистки, портфели съ гербомъ Гонимэна -- мало того, извѣстно, что ему доставляемы были и цвѣты, и виноградъ, и желе, когда онъ бывалъ боленъ, и шерстяные галстухи. Въ одномъ изъ его ящиковъ находится богатая шелковая ряса, поднесенная ему его общиной въ Лидергэдѣ, когда молодой священникъ оставилъ этотъ приходъ для своихъ лондонскихъ обязанностей, а на томъ столѣ, гдѣ онъ завтракаетъ, стоитъ серебряный чайникъ, когда то наполненный соверенами и подаренный ему тѣми же набожными особами.
   Какая разница между этою жизнью и жизнью Алькантарскаго пустынника, который ѣлъ въ три дня одинъ разъ! Зеркало надъ каминомъ Гонимэна набито приглашеніями, не только церемонными карточками (которыхъ тамъ множество), но и записками отъ нѣжныхъ друзей его общины. Онъ обладаетъ всѣми совершенствами для домашней жизни: играетъ на віолончели, вторитъ очаровательно не только въ духовной, но и въ свѣтской музыкѣ. Онъ знаетъ тысячи анекдотовъ, смѣшныхъ загадокъ, уморительныхъ исторій,-- въ высочайшей степени позволительныхъ, вы понимаете, -- которыми забавляетъ всѣхъ женщинъ разныхъ возрастовъ, приноравливая свои разговоры къ величавымъ матронамъ, къ непреклоннымъ старымъ вдовицамъ, (которыя слушаютъ его голосъ съ большимъ удовольствіемъ, чѣмъ громкій ревъ своихъ зятьевъ),-- къ зрѣлымъ дѣтямъ, къ юнымъ красавицамъ, танцующимъ всю зиму, даже къ розовымъ малюткамъ, прибѣгающимъ изъ дѣтской и толпящимся у возлюбленныхъ его ногъ. Общества ссорятся за него изъ-за своихъ благотворительныхъ проповѣдей. Вы читаете въ газетахъ: "Больница для раненныхъ матросовъ. Воскресенье 23-го, проповѣди будутъ говориться въ пользу этой богадѣльни, лордомъ Епископомъ Тобагскимъ утромъ, а по полудни Поч. Ч. Гонимэномъ, А. М., настоятелемъ и т. д." "Учрежденіе для престарелыхъ вдовъ духовнаго званія. Проповѣди въ помощь этому удивительному учрежденію будутъ говориться въ воскресенье, 4-го мая, В. Поч. Деканомъ Нимблинскимъ и Поч. Ч. Гонимэномъ, А. М." Когда Деканъ Пимблинсій бываетъ боленъ, многіе думаютъ, что Гонимэнъ получитъ деканство; что онъ заслуживаетъ его,-- такъ обѣщаетъ и объявляетъ сотня женскихъ голосовъ, хотя и говорятъ, что голова одной правдивой духовной особы въ главномъ правленіи сомнительно покачивается, когда дѣло идетъ о назначеніи Гонимэна. Слава его имени простирается далеко, и не только однѣ женщины, мужчины также его слушаютъ. Члены парламента, даже кабинетъ-министры: лордъ Дозлей, разумѣется, сидитъ впереди, на загороженной лавкѣ. Гдѣ же бывало публичное собраніе безъ лорда Дозлея? Мужчины возвращаются съ проповѣдей Гонимэна и говорятъ: "было очень хорошо, но не понимаю, что за нелегкая побуждаетъ всѣхъ васъ, женщинъ, тѣсниться, чтобъ услыхать его".-- "О Чарльзъ! если бъ ты только могъ почаще ходить туда!" говоритъ со вздохомъ лэди Анна Марія. Не можешь ли ты поговорить духовному секретарю? Не можешь ли ты чего-нибудь для него сдѣлать?" -- "Мы можемъ пригласить его обѣдать будущую среду, если ты хочешь", говорить Чарльзъ. А впрочемъ, нѣтъ никакой надобности, что-нибудь для него дѣлать, продолжаетъ Чарльзъ. "Онъ не можетъ получить меньше тысячи въ годъ, посредствомъ своей капеллы, а больше этого ему никто не дастъ. Тысячу ф. въ годъ, кромѣ дохода отъ подваловъ, принадлежащихъ церкви."
   -- Перестань, Чарльзъ! говоритъ его жена, съ торжественнымъ взглядомъ.
   -- Помилуй! Подъ церковью есть подвалы! отвѣчаетъ напрямикъ Чарльзъ. Я видѣлъ имя Шеррика и К°. Я удивляюсь, если это тотъ самый Шеррикъ, съ которымъ Кью и Джэкъ Бельсэйзъ имѣли такія гнусныя дрязги?
   -- Какія гнусныя дрязги?-- не говори гнусныя дрязги. Не надо пріучать дѣтей слушать такія слова. Идите, мои милые. Что за споръ былъ у лорда Кью и мистера Бельсэйза съ этимъ мистеромъ Шеррикомъ?
   -- Это все было за картины, да за лошадей, да за деньги, да еще за одинъ предметъ, который входитъ во всякія дрязги, о какихъ только до-сихъ поръ мнѣ случалось слышать.
   -- А что это такое, милый? спрашиваетъ невинная лэди, вѣшаясь на руку своего мужа.-- А что это такое, что входитъ во всякія дрязги, какъ ты ихъ называешь, Чарльзъ?
   -- Женщина, душа моя, отвѣчаетъ джентльменъ, за которымъ мы мысленно слѣдуемъ изъ церкви Чарльза Гонимэна въ одно іюньское воскресенье, когда вся улица пестрѣетъ отъ искусственныхъ цвѣтовъ и свѣжихъ шляпокъ, когда все вокругъ шепчется и болтаетъ по поводу проповѣди, когда отъѣзжаютъ кареты, когда вдовствующія лэди уходятъ домой, когда молитвенники и палки пѣшеходовъ блестятъ на солнцѣ, когда мальчики съ печеной бараниной и картофелемъ выходятъ съ дворовъ, когда дѣти выползаютъ изъ трактировъ съ кружками вина, когда достопочтенный Чарльзъ Гонимэнъ, который исторгалъ слезы во время проповѣди и видѣлъ не безъ радостнаго трепета одного государственнаго секретаря, подъ собой, на загороженной лавкѣ, переодѣвается изъ своей богатой шелковой рясы въ домашнее платье, прежде чѣмъ отправится въ свой не подалеку находящійся эрмитажъ -- гдѣ бишь мы его помѣстили?-- въ Вальпольской улицѣ.
   Остъ-индскій джентльменъ и сынъ его ждутъ, чтобы церковь опустѣла, и на досугѣ разсматриваютъ монументъ лэди Уиттльси и громадныя плиты, воздмигнутыя въ память усопшихъ посѣтителей капеллы. Чье тамъ лицо показалось такимъ знакомымъ полковнику Ньюкому -- лицо вотъ этого плотнаго человѣка, сошедшаго съ органной галлереи? Неужели это Броффъ, басистъ, исполнившій съ такимъ успѣхомъ Рыцаря краснаго креста въ Вертепѣ Гармоніи, неужели онъ пѣлъ и въ этомъ мѣстѣ?
   Авторъ этихъ справедливыхъ страницъ прохаживался однажды по великолѣпному англійскому дворцу, окруженному парками и садами, такому великолѣпному, какихъ не видывали со временъ Аладина, съ однимъ печальнымъ другомъ, которому всѣ предметы представлялись въ мрачномъ видѣ. Домоправительница, идя передъ нами изъ комнаты въ комнату, распространялась о великолѣпіи такой-то картины, о красотѣ такой-то статуи, объ удивительномъ богатствѣ занавѣсовъ и ковровъ, о чудномъ сходствѣ покойнаго маркиза съ его портретомъ, писаннымъ сэромъ Томасомъ, объ его отцѣ, пятомъ графѣ, работы сэра Джосія, и т. д., когда вдругъ, въ самой пышной комнатѣ изо всего замка, Гиксъ -- это имя моего грустнаго пріятеля -- останавливаетъ чичероне въ ея указаніяхъ и говоритъ глухимъ голосомъ: "а теперь, сударыня, покажите намъ комнату, гдѣ находится скелетъ!" Оторопѣлая проводница останавливается на самой срединѣ своей рѣчи: эта статья не входила въ каталогъ, который она ежедневно проговаривала за полкроны передъ посѣтителями. Вопросъ Гикса нагналъ сумракъ на залу, гдѣ мы находились. Той комнаты мы не видали, но я увѣренъ, что такая комната существуетъ; и даже теперь, когда я думаю о величественномъ замкѣ, возвышающемся среди тѣнистыхъ деревьевъ, подъ которыми пасутся пестрые олени, о террасахъ, украшенныхъ статуями и сотнею тысячъ цвѣтовъ, когда думаю о мостикахъ и чудныхъ фонтанахъ, объ источникахъ, въ которыхъ окна замка отражаютъ свой праздничный блескъ, когда залы полны счастливыми гостями и надъ темнымъ лѣсомъ раздаются звуки музыки, -- всегда, говорю я, когда мнѣ приходитъ на память замокъ Синей бороды, -- первая моя мысль о той темной комнаткѣ, которая, я знаю, тамъ находится и которую властелинъ замка отпираетъ дрожащей рукой -- въ полночь -- когда онъ не можетъ спать и долженъ пойдти отпереть ее, когда все въ замкѣ стихло, когда красавицы беззаботно спятъ и пирующіе предаются отдохновенію. О, госпожа домоправительница! у тебя въ рукахъ всѣ ключи; но этого ключа у тебя нѣтъ!
   Нѣтъ ли у насъ у всѣхъ, веселые друзья мои, такой потаенной комнатки, какъ у маркиза Карабаса? Ночью, когда спитъ весь домъ кромѣ васъ, не встаете ли вы и не заглядываете ли въ свою комнатку? Когда вы въ свою очередь засыпаете, встаетъ возлѣ васъ мистриссъ Броунъ, тихо сходитъ съ лѣстницы, какъ Амина, отпираетъ таинственную дверь и смотритъ въ свое темное хранилище. Говорила ли она вамъ объ одномъ маленькомъ происшествіи съ Смитомъ, случившемся гораздо прежде, чѣмъ она васъ узнала? Кчему! кто можеть знать человѣка, исключая его самого? Кто, показывая свой домъ самымъ близкимъ и милымъ людямъ, не спрячетъ ключа отъ одной или двухъ комнатъ? Я воображаю которую-нибудь изъ своихъ милыхъ читательницъ, откладывающую въ сторону книгу на этой страницѣ и смотрящую на своего мужа, который не подозрѣвая ничего, заснулъ, можетъ быть, послѣ обѣда. Да, сударыня, у него также есть такая комнатка, а вы, хотя и до всего допытываетесь, но ключа отъ нея никогда не будете имѣть. Воображаю какого-нибудь честнаго Отелло, ѣдущаго по желѣзной дорогѣ и прерывающаго свое чтеніе на этомъ самомъ замѣчаніи. Онъ украдкой взглядываетъ на сидящую противъ него Дездемону, невинно приготовляющую сандвичи ихъ маленькому сыну... Я стараюсь обратить все сказанное въ шутку, вы видите, я чувствую, что это принимаетъ слишкомъ ужасные, слишкомъ нешуточные размѣры.
   Но постойте, мы вамъ сперва дадимъ маленькое понятіе о гостинницѣ и о тѣхъ, кто тамъ живетъ.
   Первый этажъ, м-ъ Бэгшотъ, членъ какого-то норфолькскаго города. Плотный, красивый джентльменъ; обѣдаетъ въ Карльтонъ-клубѣ; совершенно преданъ Гринвичу и Ричмонду; бьется объ закладъ очень умѣренно; совсѣмъ не бываетъ въ обществѣ, развѣ только изрѣдка посѣтитъ старшинъ своей партіи, когда они даютъ большіе вечера, и разъ или два въ годъ богатыхъ владѣльцевъ, сосѣдей но деревнѣ. Онъ не изъ знатной семьи; онъ -- просто аптекарскій сынъ; женился на женщинѣ съ состояніемъ, гораздо старше себя; она не любитъ Лондона, и живетъ у себя дома въ Гоммингэмѣ, чему Бэгшотъ отчасти радъ; онъ угощаетъ изрѣдка маленькими скромными обѣдами, которые мистриссъ Ридлсй удивительно хорошо готовитъ, глупыхъ, старыхъ парламентскихъ весельчаковъ, молчаливо и съ удовольствіемъ поглащающихъ огромное количество вина. Онъ пишетъ письма каждый день, и каждое утро имѣетъ свѣдѣніе о мистриссъ Бэгшотъ, но не всегда читаетъ ея письма; прежде двѣнадцатаго часа не встаетъ по воскресеньямъ и читаетъ въ постелѣ Джона Буля и біографію Белля; ѣздитъ на малорослой лошадкѣ изъ своего графства и расплачивается, какъ англійскій банкъ.
   Эта гостинница -- настоящій норфолькскій домъ. Мистриссъ Ридлей была ключницей у славнаго сквайра Бэйгэма, который владѣлъ помѣстьями, принадлежавшими его роду со временъ Вильгельма-Завоевателя, и дошелъ до крайней бѣдности въ 1825 г.-- въ годъ общей невзгоды. Бэйгэмъ все еще принадлежитъ этой фамиліи, но въ какомъ онъ жалкомъ положеніи,-- это могутъ сказать тѣ, которые знали его въ цвѣтущіе дни! Полторы тысячи акровъ лучшей земли цѣлой Англіи были распроданы и весь строевой лѣсъ срубленъ такъ гладко, какъ бильярдное сукно. Мистеръ Бэйгэмъ теперь занимаетъ маленькій уголокъ въ своемъ домѣ, гдѣ, бывало, собиралось лучшее европейское общество. Бэйгэмы были свидѣтелями возвышенія и уничтоженія почти всего англійскаго дворянства, они были джентльменами, тогда, когда отцы многихъ теперешнихъ знатныхъ лордовъ мели полъ въ конторѣ какого-нибудь торговаго дома.
   Въ домѣ этомъ представительныхъ помѣщеній было не болѣе, какъ для двухъ жильцовъ; но въ лѣтнее время улаживалось еще мѣстечко для миссъ Каннъ, жившей когда-то у Бэйгэмовъ, въ качествѣ гувернантки при молодой дѣвицѣ, которая умерла. Теперь миссъ достаетъ деньги тѣмъ, что ходитъ каждый день давать уроки. Миссъ Каннъ обѣдаетъ вмѣстѣ съ мистриссъ Ридлей въ маленькой столовой, смежной съ ея комнатой. Самъ Ридлей только изрѣдка улучаетъ свободное время, чтобы сѣсть за семейный обѣдъ: его обязанности по дому и при особѣ милорда Тодмордена безпрестанно удерживаютъ его при этомъ нобльмэнѣ. Какъ эта маленькая миссъ Каннъ можетъ поддерживать свое существованіе какой-то крошкой, которую кушаетъ за завтракомъ, и остаточкомъ какого-нибудь блюда за обѣдомъ -- вотъ чего мистриссъ Ридлей не можетъ понять, никакъ не можетъ! Она объявляетъ, что двѣ канарейки, висящія на ея окнѣ,-- откуда открывается такой веселый видъ на флигель капеллы лэди Уитльси,-- кушаютъ гораздо больше, чѣмъ миссъ Каннъ. Двѣ эти птички затѣваютъ оглушительное пѣніе въ запуски, каждый разъ, какъ миссъ Каннъ, выждавши ухода жильца перваго этажа изъ дому, принимается твердить свои музыкальныя піэсы. Какія трели, рулады и фіоритуры переходятъ отъ птичекъ къ жилицѣ и на оборотъ! Надо удивляться, какъ могутъ иные пальцы бѣгать по звонкимъ косточкамъ съ такой быстротой, какъ пальцы миссъ Каннъ. Такая женщина какъ она -- чудо: удивительно добродѣтельна, воздержна, жива, честна, такого веселаго характера... Только мнѣ бы не понравилось жить въ домѣ, гдѣ какая-нибудь дама слишкомъ усердно разъигрываетъ варіаціи. Точно также это не нравилось и Гонимэну. По субботамъ, когда онъ очень бываетъ занятъ своими обязанностями, онъ проситъ, умоляетъ со слезами на глазахъ, чтобы миссъ Каннъ перестала играть. Я бы посовѣтовалъ маленькой Каннъ написать проповѣдь противъ него, за то, что онъ слыветъ популярнымъ проповѣдникомъ.
   Фортепіано старо и разбито, голосъ пѣвицы слабъ и дребезжитъ, а удивительное дѣло, что за милые концерты ей случается давать въ субботніе вечера для мистриссъ Ридлей, которая большею частью дремлетъ, и для юноши, который слушаетъ всей душой, у котораго по временамъ навертываются на большихъ глазахъ слезы, у котораго въ головѣ толпятся фантастическіе образы, и заставляютъ сердце сильно биться, въ то время какъ артистка извлекаетъ звуки изъ плохаго инструмента. Она играетъ Гэнделя и Гайдна, и маленькая комната какъ будто превращается въ каѳедральную церковь, и слушающему кажется, что онъ видитъ высокія готическія окна, блистающія лучами заходящаго солнца, которые пробиваются сквозь колоннъ со сводами и полумракъ мраморныхъ галлерей... Но вотъ перемѣна... Тихо, еще тише! городъ умолкаетъ. Башни большаго собора виднѣются вдали, шпицъ ихъ блеститъ при полномъ мѣсяцѣ. Статуи на площади, освѣщенной луннымъ сіяніемъ, бросаютъ длинныя тѣни поперекъ мостовой; но фонтанъ горитъ между ними всѣмъ блескомъ Сандрильоны въ ея ночномъ нарядѣ, и поетъ и сверкаетъ брилліантовымъ гребнемъ. Эта большая, мрачная улица, вся въ тѣни, не знаменитое ли Толедо?-- Или, можетъ быть, Корсо? Или это большая улица въ Мадритѣ, та самая, которая ведетъ къ Эскуріалу, гдѣ хранятся безсмертныя произведенія Рубенсовъ и Веласкесовъ. Нѣтъ, это улица Мечты -- улица Поэзіи -- улица Воображенія -- улица, гдѣ красавицы смотрятъ съ балконовъ, гдѣ кавалеры играютъ на мандолинахъ, обнажаютъ шпаги и вызываютъ на поединокъ, гдѣ суровый воинъ важно проходитъ по площади съ значкомъ и алебардой, но при звукахъ музыки начинаетъ танцовать, обхвативъ стройныя таліи дѣвушекъ, и требуетъ, чтобы пифферари игралъ во время ихъ пляски. Веселые крики, звуки волынки, цѣлая буря гармоніи! Затѣмъ слышатся трубы, литавры, офиклеиды, скрипки и фаготы! Огонь, выстрѣлы! Звонъ, набатъ! Возгласы, народъ! Но громче, пронзительнѣй и сладостнѣй всѣхъ поетъ восхитительная героиня! Глядите, вотъ Мазаньелло красуется на свѣтлокаракономъ конѣ, и Фра-Діаволо прыгаетъ съ балкона съ карабиномъ въ рукѣ; вотъ сиръ Гуонъ Бордосскій подплываетъ къ пристани съ дочерью Вавилонскаго султана. Всѣми этими прелестными призраками, радостями, торжествомъ, трепетомъ сочувствія и какой-то неизвѣданной тоской, всѣми очаровательными видѣніями наслаждается болѣзненный восемьнадцатилѣтній юноша въ тускло освѣщенной комнаткѣ, гдѣ стоитъ постель въ видѣ шкафа и маленькая старушка играетъ при свѣтѣ газоваго рожка на разбитыхъ клавишахъ стараго фортепіано.
   Давно уже мистеръ Самуилъ Ридлей, управитель и довѣренный слуга высокопочтеннаго Джона Джэмса барона Тодмордена находился въ состояніи полнаго отчаянія и печали на счетъ единственнаго своего сына, маленькаго Джона Джэмса, -- болѣзненнаго и почти уродливаго ребенка "съ которымъ нечего было дѣлать", по словамъ мистера Ридлея. Тѣлосложеніе мальчика не дозволяло ему занять отцовской должности и служить британской знати, которая естественно требуетъ высокихъ и красивыхъ молодцовъ, умѣющихъ ловко вскакивать за ихъ кареты и подавать тарелки за обѣдомъ. Когда Джону Джэмсу было шесть лѣтъ, отецъ замѣтилъ со слезами на глазахъ, что онъ ростомъ невыше корзинки съ посудой. Уличные мальчишки издѣвались надъ нимъ -- нѣкоторые дразнили его, не смотря на его жалкій ростъ. Онъ былъ всегда хилый и грязный и запуганный, вѣчно -- плакалъ и визжалъ на кухнѣ въ отсутствіе своей матери, которая хотя и любила его, но привыкла смотрѣть на его способности съ точки зрѣнія мистера Ридлея и считала его не многимъ чѣмъ поумнѣй идіота, до тѣхъ поръ, пока маленькая миссъ Каннъ не взялась за него. Тогда онъ сталъ подавать нѣкоторыя надежды.
   "Онъ полоумный! сами вы -- глупецъ долговязый", говоритъ миссъ Каннъ, обладавшая тонкимъ пониманіемъ предметовъ. "Этотъ мальчикъ полоумный! У него ума въ одномъ мизинцѣ больше чѣмъ у васъ во всей вашей толстой особѣ! Вы -- хорошій человѣкъ, Ридлей, у васъ добрая душа, безъ сомнѣнія, вы терпѣливо переносите докучливость брюзгливой старухи, но вы не изъ самыхъ умныхъ людей. Молчите, молчите: что вы мнѣ будете говорить? Вѣдь вы сами знаете, что до-сихъ-поръ по складамъ читаете газеты, и на что были бы похожи ваши счеты, если бъ я не писала ихъ своимъ красивымъ тонкимъ почеркомъ? Я вамъ говорю, что этотъ мальчикъ -- геній. Я вамъ предсказываю, что когда-нибудь свѣтъ услышитъ о немъ. У него сердце, какъ чистое золото. Вы воображаете, что умъ -- принадлежность большаго роста. Посмотрите на меня, великорослый человѣкъ! Ну, не во сто-ли разъ я васъ умнѣе? Да, а Джонъ Джэмсъ стоитъ тысячи такихъ ничтожныхъ маленькихъ твореній какъ я; а онъ также не великъ ростомъ какъ и я, сэръ. Слышите-ли? Я убѣждена, что когда-нибудь онъ будетъ обѣдать за столомъ лорда Тодмордена, и получитъ призъ въ королевской академіи и будетъ знаменитость, сэръ,-- знаменитость!
   -- Хорошо, миссъ Каннъ, я желаю, чтобъ все это было такъ; вотъ все, что я могу сказать, отвѣчаетъ мистеръ Ридлей. Бѣдняжка, ничего худаго не дѣлаетъ, сколько мнѣ извѣстно; но и хорошаго я до-сихъ-поръ ничего еще отъ него не видалъ. Желательно, чтобы онъ принялся за что нибудь порядочное; я бы желалъ, чтобы онъ началъ теперь же. И честный джентльменъ снова погружался въ чтеніе газеты.
   Всѣ восхитительные звуки и мысли, которые миссъ Каннъ извлекала для Джона Джонса изъ своего очарованнаго фортепіано, юный артистъ тотчасъ же облекалъ въ формы. Рыцарей въ полномъ вооруженіи, съ перьями, щитами и сѣкирами; блестящіе молодые дворяне съ распущенными локонами, съ пышными султанами изъ перьевъ, съ рапирами и рыжеватыми сапогами; неистовые бандиты въ туго стянутыхъ алыхъ камзолахъ, щедро украшенныхъ большими мѣдными пуговицами, и съ тяжелыми палашами, любимымъ, какъ извѣстно, оружіемъ, этихъ усатыхъ разбойниковъ; крестьянскія дѣвушки, съ тонкими какъ у осъ таліями, и молодыя графини съ такими огромными глазами и алыми какъ вишни губами!-- Всѣ эти пышные образы войны и красоты толпятся подъ карандашомъ молотаго художника и безъ конца покрываютъ пробѣлы писемъ и тетрадей. Если рукѣ его случалось начертить какое-нибудь особенно миловидное личико, которое самому ему было по вкусу, какое-нибудь свѣтлое видѣніе, промелькнувшее въ его воображеніи, балетную гурію, или блестящую модную красавицу въ оперной ложѣ, которую онъ видѣлъ или воображалъ, что видѣлъ (потому-что юноша близорукъ, хотя едвали до-сихъ-поръ сознавалъ это несчастье) -- если ему случалось сдѣлать попытку необыкновенно удачную, нашъ молодой Пигмаліонъ пряталъ свое мастерское произведеніе и разрисовывалъ красавицу со всевозможнымъ искусствомъ; губы покрывалъ яркимъ карминомъ, глаза темнымъ кобальтомъ, щеки ослѣпительнымъ вермильономъ, кудри золотистымъ гуммигутомъ; онъ поклонялся втайнѣ красавицѣ собственнаго издѣлія и придумывалъ для нея цѣлую исторію: неприступный замокъ, злодѣй похититель заключаетъ ее въ немъ и молодой принцъ, съ черными кудрями, въ мантіи, усѣянной блестками, взбирается на башню замка, умерщвляетъ изверга и потомъ граціозно преклоняетъ колѣна, говоря: "красавица, хочешь ли быть моею?"
   По сосѣдству проживаетъ одна добрая женщина, которая занимается шитьемъ платьевъ для горничныхъ изъ ближайшихъ домовъ и торгуетъ куклами, театральными картинками и пряниками для мальчишекъ; она живетъ возлѣ самаго трактира Скорохода, гдѣ отецъ Ридлей и другіе важные слуги джентльменовъ имѣютъ свой клубъ. Добрая женщина продаетъ также воскресныя газеты лакеямъ сосѣдняго дворянства, и кромѣ того имѣетъ запасъ романовъ для горничныхъ высшихъ слоевъ. Послѣ миссъ Каннъ, лучшій другъ и покровительница Джона Джэмса есть эта самая миссъ Флиндерсъ. Она его замѣтила, когда еще онъ былъ очень малъ и носилъ обыкновенно по воскресеньямъ отцу пиво. По ея романамъ, онъ самъ выучился читать, въ школѣ же бывалъ очень тупъ и всегда стоялъ послѣднимъ въ классѣ. То были счастливые часы, тѣ часы, которые онъ проводилъ, прятавшись за ея конторкой или неся въ охапкѣ подъ передникомъ ея книги, когда ему дозволялось брать ихъ домой. Вся библіотека прошла черезъ его руки, его длинныя, тонкія, дрожащія руки, вся поглощена была жадными его взорами. Онъ сдѣлалъ иллюстраціи ко всѣмъ этимъ книгамъ и самъ ужаснулся своихъ произведеній, изображавшихъ Манфрони, или Абеллино -- страшнаго венеціанскаго убійцу или Ринальдо-Ринальдино, предводителя разбойниковъ. Горючими слезами обливался онъ надъ Ѳаддеемъ Варшавскимъ и нарисовалъ его въ національномъ костюмѣ. Съ какимъ благородствомъ изобразилъ онъ Уильяма Валэса, героя Шотландіи! Съ какими усами и съ какимъ изобиліемъ строусовыхъ перьевъ!-- въ короткой шотландской юбкѣ, съ боевой сѣкирой въ рукѣ онъ идетъ по тѣламъ пораженныхъ воиновъ короля Эдуарда! Въ это время мистеръ Гонимэнъ переѣхалъ въ Вальпольскую улицу и привезъ съ собою кипу романовъ Вальтеръ-Скотта, на которые подписался, когда еще былъ въ Оксфордѣ. Молодой Джонъ Джэмсъ, который сначала ходилъ за нимъ и исполнялъ различныя маленькія порученія достойнаго джентльмена, наткнулся на эти книги и прочелъ ихъ съ такимъ наслажденіемъ, съ такимъ горячимъ восторгомъ, съ какимъ всѣ наслажденія, ожидающія его впереди, едва ли когда могутъ сравниться. Точно ли онъ дуракъ?-- или пустой лѣнтяй, изъ котораго никогда не выйдетъ ничего путнаго, по словамъ его отца? Было время, когда, отчаявшись въ лучшей будущности своего сына, родители вознамѣрились отдать его въ ученье къ портному, и Джонъ Джэмсъ пробужденъ былъ отъ всѣхъ своихъ грезъ о Ревеккѣ извѣстіемъ о замышляемой противъ него жестокости. Я удерживаюсь отъ описанія слезъ, ужаса и неистоваго отчаянія бѣднаго мальчика. Маленькая миссъ Каннъ избавила его отъ этого страшнаго пристройства, Гонимэнъ также въ свою очередь вступился за него, а мистеръ Бэгшотъ обѣщалъ, что, какъ только пріѣдутъ члены его общества, онъ попроситъ министра дать Джону Джэмсу мѣсто таможеннаго смотрителя, потому-что всѣ любили молчаливаго, добраго и услужливаго мальчика, и каждый зналъ его столько же, сколько его чванливаго, глупаго и почтеннаго родителя.
   Миссъ Каннъ очень изящно рисовала цвѣты и бумажныя ширмочки, и съ большимъ тщаніемъ отдѣлывала карандашомъ рисунки для своихъ ученицъ. Она такъ умѣла копировать литографіи, что издали вы съ трудомъ отличили бы копію, сдѣланную растушовкой, отъ плохаго эстампа чернымъ манеромъ. У ней даже былъ старый ящичекъ съ красками, и она вынимала изъ комода и показывала одинъ или два миньятюра на кости. Она передала Джону Джэмсу тѣ маленькія познанія въ живописи, какія имѣла сама, и вручила ему свой неоцѣненный рецептъ для составленія водяныхъ красокъ -- "для деревьевъ на переднемъ планѣ -- жженую сіенскую глину и индиго" -- "для самой темной зелени -- жженую слоновую кость съ гуммигутомъ" -- "для цвѣта тѣла" и пр. и пр. Джонъ Джэмсъ прошелъ весь ея ограниченный курсъ живописи, но не съ такимъ блестящимъ успѣхомъ, какъ она ожидала. Она принуждена была сознаться, что нѣкоторыя "вещи" ея ученицъ были выполнены несравненно искуснѣе рисунковъ Джона Ридлея. Гонимэнъ смотрѣлъ отъ времени до времени на рисованье мальчика и говорилъ: "Гм! а!-- очень умно -- много воображенія, право." Но Гонимэнъ въ этомъ предметѣ столько же смыслилъ, сколько глухо-нѣмой въ музыкѣ. Онъ могъ говорить объ искусствѣ довольно свободно и имѣлъ нѣсколько снимковъ съ главнѣйшихъ произведеній Рафаэля; но на искусство смотрѣлъ не тѣми глазами, какими небо одарило смиреннаго мальчика, управительскаго сына, которому открывалось въ природѣ величіе, не примѣтное для пошлаго взгляда, и красота проявлялась въ образахъ, краскахъ и въ оттѣнкахъ обыкновенныхъ предметовъ, тамъ, гдѣ большая половина свѣта видѣла только то, что было глупо, грубо и слишкомъ знакомо. Мы читаемъ въ волшебныхъ сказкахъ о талисманѣ или цвѣткѣ, которымъ награждаетъ чародѣй и съ помощью котораго обладатель можетъ созерцать волшебный міръ. О, чудный даръ природы, открывающій своему обладателю окружающія его тайныя прелести красоты, Прелести, которыя самые даровитые и геніальные маэстро выражаютъ въ живописи и звукахъ. Другимъ суждено видѣть только легкій проблескъ этого художественнаго міра; искушаемый честолюбіемъ, или побуждаемые малодушіемъ, или движимые нуждой, они отвращаются отъ него и снова вступаютъ въ пошлую колею жизни, освѣщаемую свѣтомъ будничнаго дня.
   Читатель, проходившій по Вальпольской улицѣ нѣсколько десятковъ разъ, знаетъ печальную архитектуру всѣхъ ея зданій, кромѣ большихъ домовъ, построенныхъ во времена королевы Анны и Георга IV. Въ то время, какъ нѣкоторыя сосѣднія улицы, то есть Грэтъ, Крэгсъ, Болинброкъ и другія, имѣютъ дома, красиво крытые камнемъ, съ маленькими обелисками передъ дверьми и огромными гасильницами, гдѣ тушились факелы дворянскихъ скороходовъ сто тридцать или сорокъ лѣтъ назадъ, -- дома, которые остаются мѣстопребываніемъ знати и передъ которыми увидите сотни каретъ, стекающихся на праздничный вечеръ,-- Вальпольская улица набита гостинницами, гарнирами, докторскими домами, и т. п. Нельзя сказать и того, чтобы No 23 (домъ Ридлей) былъ лучшимъ домомъ въ этой улицѣ. Меблированная гостиная отдается въ наймы миссъ Каннъ, какъ было описано выше; первый этажъ, занимаетъ Бэгшотъ эсквайръ, членъ парламента; второй этажъ -- Гонимэнъ; что же остается, кромѣ чердаковъ, широкой лѣстницы и кухонь? и когда всѣ семейства улягутся спать, можно ли вообразить себѣ, чтобы тамъ было мѣсто еще для какихъ-нибудь обитателей?
   А между-тѣмъ тамъ есть еще одинъ жилецъ, да еще такой, который подобно всѣмъ упомянутымъ до селѣ лицамъ, -- и нѣкоторымъ такимъ, о которыхъ я и самъ не имѣю еще понятія, -- будетъ играть опредѣленную роль въ текущей исторіи. Ночью, когда Гонимэнъ возвращается домой, онъ находятъ на столѣ въ передней три восковыя спальныя свѣчки -- свою, Бэгшота и еще чью-то. Что касается миссъ Каннъ, она давно заперлась въ своей комнатѣ и легла въ постель, а заслуженныя, маленькія галоши ея стоятъ на коврикѣ у ея двери. Часовъ въ 12 дня, иногда даже въ 1, мало того въ 2 и въ 3 -- много времени спустя послѣ того, какъ Бэгшотъ уйдетъ въ комитетъ, а маленькая Каннъ къ своимъ ученицамъ,-- чей-то голосъ раздается съ самаго верхняго этажа, изъ такой комнаты, куда не проведено колокольчика, громовый голосъ зовущій: "Слэви! Джулія! Джулія, душа моя! мистриссъ Ридлей"! Когда на эти возгласы никто по отзывается, нерѣдко случается, что пара панталонъ, заключающая въ себѣ пару сапогъ съ желѣзными шпорами, названныхъ по имени одного знаменитаго генерала, подоспѣвшаго къ Ватерлоо на помощь другому генералу, также давшему прозвище сапогамъ, летятъ съ самаго верхняго жилья на мраморный полъ, и звукъ ихъ паденія отдается въ пріемной залѣ. Тогда мальчикъ Томасъ, иначе называвшійся Слэви, говоритъ: "вотъ онъ опять!" или услыхавъ торжественный звонъ колокольчика въ собственной комнатѣ мистриссъ Ридлей, кухарка Джулія восклицаетъ: "Господи, это мистеръ Фредерикъ".
   Если панталоны и сапоги не поняты, владѣтель ихъ появляется самъ въ страшномъ гнѣвѣ, и принимается бѣгать по верхнему этажу; потомъ сбѣгаетъ въ самый низъ, завернувшись въ свой изодранный и волнующійся халатъ. Въ такомъ положеніи и въ той же одеждѣ онъ бѣжитъ въ комнату Гонимэна, подбѣгаетъ прямо къ камину, размахивая полами своего халата, загребаетъ кочергой жаръ и грѣется; бѣжитъ къ шкафу, гдѣ у Гонимэна хранится хересъ, и наливаетъ себѣ рюмку.
   -- Salve, говоритъ онъ, за твое здоровье, пріятель! Я знаю изъ какой это бочки, Это Марсала изъ погреба Шеррика, разлитая въ бутылки три мѣсяца назадъ; она продается по двѣсти сорока шести шиллинговъ за дюжину.
   -- Право, право нѣтъ, Фредъ, увѣряю тебя, отвѣчаетъ тотъ со вздохомъ. Ты преувеличиваешь, повѣрь. Это вино совсѣмъ не такъ дорого, и ни подъ какимъ видомъ такъ разорительно, какъ ты говоришь.
   -- А по чемъ обойдется рюмка, какъ ты думаешь? говоритъ Фредъ, наливая снова полную рюмку. Полъ-кроны, Гонимэнъ? по твоему оно не стоитъ и пробки! Онъ произноситъ эти слова совершенно такъ, какъ знаменитый современный трагикъ. Онъ умѣетъ подражать какому угодно актеру,-- трагику или комику, звуку пилы, креку пѣтуха, откупориванію пробки изъ бутылки, и вслѣдъ затѣмъ льющемуся въ стаканы вину, жужжанію пчелы, маленькому трубочисту, и пр. Онъ такъ удачно передразниваетъ пассажировъ, страдающихъ морской болѣзнью на палубѣ парохода, что моритъ васъ со смѣху: дядя его епископъ, не могъ устоять противъ этихъ комическихъ представленій и подарилъ Фреду билетъ на довольно значительную сумму.
   -- Сколько можетъ стоить тебѣ рюмка этого нектара, Чарльзъ? снова начинаетъ Фредъ, послѣ этого отступленія. Ты говоришь, что оно не дорого. Чарльзъ Гонимэнъ, ты сдѣлалъ еще съ дѣтства скверную привычку. Я очень хорошо помню, сэръ, что въ дни нашей свѣжей юности, когда я былъ утѣшеніемъ цѣлой школы вашего родителя, вы имѣли обыкновеніе лгать передъ этимъ почтеннымъ человѣкомъ. Ты лгалъ, Чарльзъ. Изиини откровенность стариннаго пріятеля, я убѣжденъ, что ты и теперь скорѣй солжешь, чѣмъ скажешь правду. Гм -- Фредъ разсматриваетъ карточки на зеркальной полкѣ: -- приглашеніе на обѣдъ, предложеніе кушать чай. Говорю тебѣ, Чарли, отчего ты не выберешь себѣ хорошенькую дѣвушку въ жены? Такую, у которой были бы помѣстья и доходы, замѣчаешь? У меня нѣтъ денегъ, это правда, но за то я не такъ много долженъ, какъ ты. Я гораздо красивѣй тебя. Гляди, какая грудь (онъ ударяетъ себя въ грудь), какое сложеніе; глядите, сэръ, какой мужественный видъ.
   -- Ради Бога, Бэйгэмъ, вскрикиваетъ Гонимэнъ, блѣднѣя отъ ужаса; что, если кто ни будь войдетъ...
   -- Что жь я такое сейчасъ сказалъ, сэръ? что у меня мужественный видъ, да, мужественный. Пусть придетъ какой-нибудь разбойникъ, кромѣ однако полицейскаго, пусть придетъ и встрѣтитъ храбрую руку Фредерика Бэйгэма.
   -- О, Господи, Господи, кто-то идетъ сюда! вскрикиваетъ Чарльзъ, откидываясь на спинку дивана, въ то время какъ отворяется дверь.
   -- А! ты идешь съ злодѣйскимъ умысломъ? и Фредъ выходитъ впередъ, принявши наступательное положеніе "Подлецъ, иди, иди!" но тутъ Фредъ возвращается назадъ, заливаясь трагическимъ смѣхомъ и крича: ха, ха, ха, это Слэви.
   Слэви несъ мистеру Фредерику горячую воду и бутылку содовой воды на одномъ и томъ же подносѣ. Ему было приказано тотчасъ нести содовую воду, какъ только онъ услышитъ слово -- Слэви, произнесенное на верху. Бутылка дѣлаетъ взрывъ и Фредерикъ пьетъ, и кипитъ послѣ питья, такъ, какъ-будто онъ весь превратился въ кипятокъ.
   -- Который теперь часъ, Слэви -- половина четвертаго? Покажи, я завтракалъ ровно десять часовъ назадъ, при розовомъ свѣтѣ утра, скромной чашкой кефе на Ковнатъ-Гарденскомъ рынкѣ. Кофе стоилъ одинъ пенни, хлѣбъ просто полпенни. Что будетъ сегодня у мистрисъ Ридлей къ обѣду?
   -- Жареный поросенокъ, сэръ.
   -- Спроси мнѣ кусокъ. Принеси ко мнѣ въ комнату, или -- можетъ быть -- ты непремѣнно желаешь, чтобъ мнѣ принесли его сюда, Гонимэнъ, добрая душа!
   Въ эту минуту раздался сильный ударъ въ дверь и Фредъ сказалъ:
   -- Ну, Чарльзъ, можетъ-быть, это идетъ какой-нибудь пріятель или какая-нибудь лэди къ тебѣ на совѣтъ, я исчезаю; тебѣ жаль, что ухожу, я это знаю. Томъ, принеси на верхъ всѣ мои вещи, вычисти ихъ, какъ можно лучше, да не сотри ворса, бездѣльникъ. Принеси также на верхъ жаренаго поросенка, и по больше яблочнаго соусу; скажи объ этомъ мистриссъ Ридлей, и поклонись ей отъ меня; принеси еще одну изъ сорочекъ мистера Гонимэна и одну изъ его бритвъ. Прощай, Чарльзъ! Исправляйся! помни обо мнѣ." И онъ испаряется въ верхнія комнаты.
   

XII.
Въ которой вс
ѣ приглашаются на обѣдъ.

   Джонъ Джэмсъ отворилъ дверь, спѣша привѣтствовать своего друга и покровителя, появленіе котораго всегда радовало взоры юноши: это былъ никто иной, какъ Клэйвъ Ньюкомъ -- по мнѣнію Ридлея самый богатый, счастливый, красивый, благородный и могущественный юноша изо всего острова Великобританіи. Какой же мальчикъ съ благородными порывами не имѣетъ къ кому-нибудь особеннаго влеченія въ дѣтствѣ? Пока не явится порабощающій образъ женщины, у каждаго юноши есть другъ изъ друзей, товарищъ изъ товарищей, которому онъ пишетъ длинныя письма во время вакаціи и любитъ его всею нѣжностью своего сердца; чью сестру онъ предлагаетъ взять за себя въ послѣдствіи замужъ; съ кѣмъ онъ дѣлится своими деньгами; за кого онъ готовъ, если нужно, въ огонь и въ воду, словомъ, кого онъ избираетъ своимъ героемъ.
   Клэйвъ быть божествомъ юности Джона Джэмса: когда ему нужно было написать Ѳаддея Варшавскаго, какого побудь принца, Айвэнго, или кого-нибудь особенно величественнаго, онъ всегда бралъ Клэйва своей моделью. Сердце Ридлея радостно билось, когда онъ видѣлъ молодаго человѣка. Онъ бы съ радостью сходилъ въ школу капуциновъ, съ письмомъ или порученіемъ къ Клэйву, въ надеждѣ увидать его, услыхать отъ него ласковое слово, или пожать его руку. Отставной дворецкій лорда Тодмордена жилъ на хлѣбахъ въ больницѣ капуциновъ -- мы уже говорили, что въ этомъ старинномъ заведеніи есть отдѣленія для стариковъ, также какъ и для мальчиковъ,-- этотъ старикъ ходилъ иногда по воскресеньямъ обѣдать къ своему преемнику, и ворчалъ отъ самаго обѣда до девяти часовъ вечера, т. е. до-тѣхъ-поръ, какъ онъ долженъ былъ возвращаться къ капуцинамъ, чтобъ быть тамъ у воротъ прежде десяти; онъ ворчалъ на обѣдъ, ворчалъ на пиво, ворчалъ на множество часовенъ, за которыми долженъ быть смотрѣть, на платье, которое носилъ, на дурное обращеніе начальника, на недостатокъ изюма въ пуддингѣ, какъ обыкновенно ворчатъ старики и школьники. Надо было удивляться, что за вкусъ получилъ Джонъ Джэмсъ къ этому нестерпимому, сварливому, непріятному, глупому, перепачканному нюхательнымъ табакомъ старику, и какіе онъ находилъ предлоги, чтобъ ходить къ нему въ старую больницу, гдѣ онъ жили. Въ самомъ-то дѣлѣ онъ предпринималъ это путешествіе для того, чтобы имѣть возможность увидать Клэйва. Онъ посылалъ Клэйву ноты, пакеты съ рисунками; благодарилъ его за одолженныя ему книги, просилъ совѣта на счетъ будущаго чтенія -- что бы то ни было, только чтобъ взглянуть на того, кто былъ его гордостью, покровителемъ и образцомъ.
   Боюсь -- не употреблялъ ли его Клэйвъ Ньюкомъ на посылки за ромомъ съ апельсиннымъ сокомъ и сахаромъ, и за сигарами, назначая мѣстомъ свиданія какой-нибудь опредѣленный пунктъ въ школьныхъ владѣніяхъ, куда и являлся для полученія запретныхъ покупокъ. Бѣдный юноша извѣстенъ былъ всѣмъ мальчикамъ и прозывался полишинелемъ Ньюкома. Онъ былъ все, что угодно, только не горбунъ; у него были длинныя и сухощавыя руки, желтоблѣдный цвѣтъ лица, большой лобъ, волнистые, черные волосы, и большіе задумчивые глаза.
   -- Какъ? это ты, Джонъ Джэмсъ? закричалъ весело Клэйвъ, когда его смиренный другъ появился у двери. Папа, это мой пріятель Ридлей, тотъ самый, который умѣетъ рисовать.
   -- Я знаю кой-кого, который въ рисованьи всякого такого молодаго человѣка за поясъ заткнетъ, говоритъ полковникъ посмотрѣвъ на Клэйва съ нѣжностью. Онъ думалъ, что подобнаго генія не было во всемъ свѣтѣ, и уже помышлялъ о томъ, чтобы мистеръ Линъ изъ Гэй-Маркета издалъ рисунки Клэйва.
   -- Это мой отецъ, только что пріѣхавшій изъ Индіи, -- и мистеръ Пенденнисъ, старый воспитанникъ капуциновъ. Дома дядюшка? Оба джентльмена наградили нѣсколько покровительственнымъ склоненіемъ головы юношу, представленнаго имъ подъ именемъ Джона Джэмса. Наружность у него была невзрачная. А полковникъ Ньюкомъ, не смотря на то, что совсѣмъ не высокомѣрный человѣкъ, имѣетъ однако свои военныя понятія, и говоритъ съ управительскимъ сыномъ какъ съ рядовымъ солдатомъ, благосклонно, но безъ короткости.
   -- Мистеръ Гонимэнъ у себя, господа! говоритъ смиренно юноша. Прикажете провести васъ въ его комнату? И мы отправились на верхъ за своимъ провожатымъ. Мы нашли мистера Гонимэна на софѣ, углубившагося въ занятія; передъ нимъ лежалъ огромный фоліантъ. Романъ спрятанъ былъ подъ подушку. Клэйвъ нашелъ его тамъ, не много погодя, когда дядя его удалился на нѣкоторое время въ свою уборную. Онъ согласился прервать свои богословскія занятія, и пойдти обѣдать съ шуриномъ.
   Когда Клэйвъ и друзья его были у дверей комнаты Гонимэна, въ то самое время, когда мы входили къ богослову и увидали его сидящимъ въ парадѣ передъ своимъ in-folio, Клэйвъ шепнулъ Джону Джэмсу: "пойдемъ, мой другъ, покажи намъ свои рисунки. Что ты теперь дѣлаешь?"
   -- Я рисовалъ Арабскія ночи, говоритъ Джонъ Джэмсъ, у себя на верху. Услыхалъ, что кто-то звонитъ, подумалъ, что это вы и сошелъ внизъ.
   -- Покажи намъ свои картинки. Поведи насъ къ себѣ въ комнату, вскрикиваетъ Клэйвъ.
   -- Какъ? вы хотите ко мнѣ идти? говоритъ тотъ. Вѣдь это такой крошечный уголокъ.
   -- Нужды нѣтъ, пойдемъ, говоритъ Клэйвъ; и оба юноши исчезаютъ вмѣстѣ, оставивъ трехъ взрослыхъ джентльменовъ разговаривающими, или скорѣе, насъ двоихъ,-- слушающими Гонимэна, который распространяется о прекрасной погодѣ, о трудностяхъ духовнаго званія, о чести, которую ему сдѣлалъ полковникъ Ньюкомъ своимъ посѣщеніемъ, и пр. съ свойственнымъ ему краснорѣчіемъ.
   Спустя нѣсколько времени, Клэйвъ возвращается съ верху безъ Джона Джэмса. Онъ очень взволнованъ.
   -- О, сэръ, говоритъ онъ своему отцу, вотъ вы говорите о моихъ рисункахъ -- еслибъ вы видѣли рисунки Джона Джэмса! Клянусь Юпитеромъ, этотъ мальчикъ геній. Какая прелесть, сэръ. Вамъ кажется, что вы читаете Арабскія ночи, знаете ли, только глядя на эти картинки. Тутъ Шехерезада разсказываетъ сказки и -- какъ ее называютъ?-- Динарзада и султанъ сидятъ въ постелѣ и слушаютъ. Какой страшный старикъ! Это видно, что онъ многимъ своимъ женамъ отрѣзалъ головы. Не могу понять откуда этотъ человѣкъ беретъ свои идеи. Я могу превзойдти его въ изображеніи лошадей -- я это знаю -- и собакъ; но я могу нарисовать только то, что вижу. Тогда -- какъ онъ, кажется, видитъ то, чего мы не видимъ, понимаете? О, я рѣшился быть художникомъ, скорѣй всего другаго.-- И онъ принялся рисовать лошадей и собакъ на дядиномъ столѣ, вокругъ котораго сидѣли старшіе.
   -- Я устроился тамъ на верху съ Джономъ Джэмсомъ, говоритъ Клэйвъ, работая перомъ. У насъ будетъ общая мастерская; можетъ-быть, мы поѣдемъ вмѣстѣ въ чужіе край; не правда ли, папа, это будетъ очень весело?
   -- Любезный Клэйвъ, замѣчаетъ мистеръ Гонимэнъ съ видомъ ласковаго достоинства, есть степени въ обществѣ, которыя мы должны уважать. Вы конечно не думаете сдѣлаться художникомъ по ремеслу. Этотъ промыселъ очень хорошъ для вашего юнаго protégé; но для васъ....
   -- Что же для меня? возражаетъ Клэйвъ. Мы совсѣмъ не такіе важные люди какъ иные, которыхъ я знаю; а если бъ это и было, по-моему, живописецъ ничѣмъ не хуже законника, или лекаря, или даже воина. Въ жизнеописаніи доктора Джонсона, которое отецъ мой постоянно читаетъ -- я больше всего люблю читать о сэръ Джосіѣ Рейнольдсѣ: я думаю, что это лучшій джентльменъ изъ всей книги. А я! развѣ я не желалъ бы написать такую картину какъ лордъ Гэтфильдъ въ національной галлереѣ! Развѣ это не была бы побѣда? Я думаю, что я охотнѣй остался бы побѣдителемъ на этомъ поприщѣ, чѣмъ при Гибралтарѣ. А эти три граціи -- о, какъ онѣ прелестны! А этотъ кардиналъ Бофоръ въ Дольвичѣ!-- какъ онъ пугаетъ меня: я не смѣю глядѣть на него. Развѣ Рейнольдсъ не былъ обрѣаывалмцикъ денегъ, вотъ и все! и развѣ Рубенсъ не былъ кирпичникъ? А впослѣдствіи онъ былъ посланникомъ и кавалеромъ ордена Бани; тѣмъ же былъ и Вандикъ. А Тиціанъ, а Рафаэль, а Веласкезъ?-- Я бы попросилъ васъ побезпокоиться и указать мнѣ на джентльменовъ лучше этихъ, дядюшка Чарльзъ.
   -- Я далекъ отъ мысли, что призваніе къ живописи не уважительно, говоритъ дядюшка Чарльзъ; но, по свѣтскимъ понятіямъ, бываютъ званія несравненно почетнѣй, и мнѣ кажется, что сынъ полковника Ньюкома...
   -- Будемъ слѣдовать своей склонности, сказалъ полковникъ; пока призваніе человѣка благородно, оно прилично джентльмену. И еслибъ ему пришла охота играть на скрипкѣ -- дѣйствительно на скрипкѣ -- я бы этому не противился.
   -- Что за чудакъ былъ на верху! снова начинаетъ Клэйвъ, поднявъ голову отъ своего маранья. Онъ ходилъ взадъ и впередъ по площадкѣ въ шлафрокѣ, почти безо всякаго другаго платья, держа въ одной рукѣ тарелку, а въ другой свиную котлету, которую чавкалъ. Въ родѣ этого (и Клэйвъ начертилъ какую то фигуру). Какъ бы вы думали, сэръ? Онъ говоритъ, что былъ въ Вертепѣ Гармоніи въ ту ночь, когда вы такъ разгорячились по поводу капитана Костигэна. Онъ тотчасъ узналъ меня и сказалъ: "сэръ, вашъ отецъ поступилъ, какъ истинный джентльменъ, какъ христіанинъ, какъ честный человѣкъ. Maxima debelur puer о reverentia. Засвидѣтельствуйте ему мое почтеніе. Я не знаю его высоко-уважаемаго имени. Его высоко-уважаемаго имени, говоритъ Клэйвъ, помирая со-смѣху -- это были его собственныя слова. И объясните ему, что я самъ сирота -- въ тѣсныхъ обстоятельствахъ.-- Онъ говорилъ, что -- въ стѣсненыхъ обстоятельствахъ; и я бы сердечно желалъ, чтобъ онъ усыновилъ меня."
   Юноша надулъ лицо и старался говорить самымъ громкимъ и густымъ басомъ; изъ его подражанія и изъ нарисованной имъ картинки я тотчасъ догадался, что онъ дразнилъ Фреда Бэйгэма.
   -- А развѣ Красный Разбойникъ живетъ здѣсь, вскрикиваетъ мистеръ Пенденнисъ, и мы наконецъ отрыли его?
   -- Онъ иногда приходитъ сюда, говоритъ мистеръ Гонимэнъ съ беззаботнымъ видомъ. Хозяинъ и хозяйка мои были у правителями въ домѣ его отца, Бэйгэма изъ Бэйгэма, члена одной изъ первыхъ фамилій въ Европѣ. А мистеръ Фредерикъ Бэйгэмъ, этотъ эксцентрическій человѣкъ по преимуществу, о которомъ вы говорите, былъ приватнымъ воспитанникомъ любезнаго моего родителя, въ счастливые наши дни въ Боргэмбэри.
   Не успѣлъ онъ проговорить, какъ у двери послышался стукъ, и прежде чѣмъ хозяинъ сказалъ "войдите!" появился мистеръ Фредерикъ Бэйсамъ, облеченный въ любимый свой костюмъ особеннаго свойства. Въ то время мы носили чрезвычайно высокіе галстухи; только очень немногія поэтическія и эксцентрическія особы позволяли себѣ байроновскіе ворота; но Фредъ Бэйгэнъ повязывалъ шею простой лентой, которая не мѣшала его огромнымъ рыжимъ бакенбардамъ свободно виться по обширнымъ щекамъ его. Онъ носилъ черный балахонъ и шляпу съ широкими полями, что дѣлало его нѣсколько похожимъ на проповѣдника -- диссидента. Въ другія времена вы могли увидать его въ зеленомъ кафтанѣ, съ голубой косынкой на шеѣ, такъ какъ-будто онъ цѣлый вѣкъ возился съ торфомъ на желѣзныхъ дорогахъ.
   -- Я слышалъ отъ молодаго человѣка здѣшняго дома -- кто вы такой, полковникъ Ньюкомъ, сказалъ онъ съ большой важностью, и случайно присутствовалъ тамъ въ ту ночь; потому-что я усталъ отъ многотрудныхъ литературныхъ занятій и чувствовалъ необходимость немного освѣжиться. Я случайно присутствовалъ, сэръ, при такой сценѣ, которая дѣлаетъ вамъ величайшую честь, о которой я говорилъ, не зная васъ, вашему сыну съ чѣмъ-то похожимъ на легкомысліе. Онъ самый ingenui vullus puer ingenuique pudoris. Пенденнисъ, здоровы ли вы? И я хотѣлъ, сэръ, сойдти внизъ, и предложить вамъ выслушать нѣсколько словъ въ мою защиту, если то, что я сказалъ, отзывается обидой джентльмену, который былъ совершенно правъ, какъ я сказалъ всей залѣ, когда вы изъ нея вышли, что мистеръ Пенденнисъ вѣроятно помнитъ.
   Лицо мистера Пенденниса выражало удивленіе и -- можетъ быть -- отрицаніе.
   -- Вы забыли Пенденнисъ? Тѣ, которые выходятъ изъ этой залы, сэръ, часто забываютъ, что происходило тамъ во время ночной попойки. Вы хорошо сдѣлали, что отказались возвратиться къ этой сценѣ. Другое дѣло -- мы, общественные люди: мы часто принуждены искать развлеченія въ такой часъ, когда прочіе счастливцы погружены въ сладкій сонъ.
   -- А въ какомъ родѣ ваши замѣчанія, мистеръ Бэйгэмъ? спрашиваетъ полковникъ, нѣсколько мрачно, потому-что ему показалось, будто Бэйгэмъ принимаетъ тонъ какого-то persiflage, который былъ вовсе не по вкусу индѣйскому джентльмену.
   Не говоря людямъ ничего, кромѣ словъ вѣжливости, онъ былъ какъ на горячихъ угольяхъ при одномъ намекѣ, что кто-нибудь позволить себѣ съ нимъ какую-нибудь вольность.
   -- Адвокатъ, сэръ, только безъ дѣла,-- литераторъ, которому рѣдко удается найти случай продать твореніе своего ума,-- джентльменъ, сэръ, претерпѣвающій пренебреженіе, можетъ быть заслуженное, а можетъ быть и нѣтъ, отъ своего семейства. Я достаю хлѣбъ, какъ умѣю. Въ тотъ вечеръ я читалъ лекцію о духѣ нѣкоторыхъ нашихъ комическихъ писателей въ Пароѳнопеонѣ. Аудіенція моя была не многочисленна, можетъ быть, соразмѣрная моимъ заслугамъ. Возвращаясь домой пѣшкомъ, я зашелъ съѣсть яйцо и выпить стаканъ пива, послѣ двѣнадцати часовъ ночи, и былъ свидѣтелемъ сцены, сдѣлавшей вамъ столько чести. Что это? Мнѣ кажется это смѣшное изображеніе самого меня.-- Онъ взялъ со стола эскизъ, набросанный Клэйвомъ.-- Я люблю шутку даже на свой собственный счетъ; я самъ готовъ помогать общему смѣху надъ шуткой, которая порождена веселымъ добродушіемъ.
   Эта рѣчь совершенно примирила съ Фредомъ честнаго полковника.
   -- Нѣтъ сомнѣнія, что тотъ кто нарисовалъ это, мистеръ Бэйгэмъ, ни на васъ и ни на кого зла не имѣетъ, что еще что! Плутъ нарисовалъ меня, сэръ, своего собственнаго отца; я послалъ этотъ рисунокъ маіору Гоббсу, который командуетъ моимъ полкомъ. Самъ Чиннери, сэръ, не могъ бы схватить лучше сходства; онъ рисовалъ меня коннымъ, онъ рисовалъ меня пѣшимъ, онъ рисовалъ мистера Бинни, моего друга, который живетъ со мной. У насъ десятки его рисунковъ въ моей квартирѣ, и, если мы сдѣлаете намъ одолженіе отобѣдать сегодня съ нами и съ этими джентльменами, вы увидите, что не на однихъ васъ Клэйвъ дѣлаетъ каррикатуры.
   -- Я только-что немножко пообѣдалъ на верху, сэръ. Я человѣкъ умѣренный, и могу жить, если это нужно, какъ Спартанецъ; но, чтобъ не отстать отъ такого хорошаго общества, готовъ снова приняться за ножикъ и вилку. Вы извините мой дорожный костюмъ? Я имѣю здѣсь комнату на случай, а постоянно живу въ деревнѣ.
   Когда Гонимэнъ былъ готовъ, полковникъ, который чувствовалъ величайшее уваженіе къ духовенству, ни подъ какимъ видомъ не хотѣлъ выходить изъ комнаты, прежде пастора, и взялъ его подъ руку, чтобъ идти вмѣстѣ. Тогда Бэйгэмъ достался на долю мистера Пенденниса, и они также пошли вдвоемъ. Черезъ Гилль-Стритъ и Бэрклей-Сквэръ они шли довольно прямо; по отъ Гэй-Гилля мистеръ Бэйгэмъ сдѣлалъ внезапный гальсъ на бакбортъ, путаясь въ лабиринтѣ конюшенъ и давая огромный крюкъ отъ улицы КлиффОрдъ, куда йгы шли. Онъ намекнулъ на кабріолетъ, но Пендсннисъ отказался ѣхать, по правдѣ сказать, тревожась и не доунѣвая куда направляется его эксцентрическій спутникъ. Есть причины, проворчалъ Бэйгэмъ, которыхъ нѣтъ нужды объенять такому опытному человѣку, какъ вы, почему должны избѣгать Бондъ-Стрита нѣкоторѣте люди, находящіеся въ исключительномъ положеніи. Мнѣ otb запаха Труфйтской помады дѣлается дурно. Скажите мнѣ, Пендеописъ, что этотъ индѣйскій воинъ очень богатый раджа? Какъ вы думаете, не можетъ ли онъ мнѣ доставить мѣсто въ Ост-индской компаніи. Я бы съ радостью взялъ какую-нибудь честную должность, гдѣ вѣрность могла бы принести пользу, гдѣ бы оцѣнили геній и наградили бы храбрость. Вотъ мы и пришли. Отель кажется помѣстительный. Я до-сихъ-поръ еще въ немъ не былъ.
   Войдя въ столовую полковника въ Неротской улицѣ, мы увидали, что слуга раздвигаетъ столъ. "Насъ будетъ больше обѣщать, чѣмъ я ожидалъ", сказалъ нашъ хозяинъ. "Я встрѣтилъ своего брата Брэйана верхомъ, отдающаго карточки у дверей этого большаго дома въ улицѣ... какъ ее?
   -- Это домъ русскаго посольства, говоритъ мистеръ Гонимэнъ, знавшій городъ въ совершенствѣ.
   -- Брэйанъ сказалъ, что приглашеніе отказано, и что онъ будетъ обѣдать съ нами, продолжаетъ полковникъ.
   -- Такъ ли я понялъ, полковникъ Ньюкомъ? говоритъ мистеръ Фредерикъ Бэйгэмъ. Вы родня этому знаменитому банкиру, сэру Брэйану Ньюкому, который даетъ такіе необычайно пышные обѣды въ Паркъ-Лэнѣ.
   -- Что такое пышный обѣдъ? спрашиваетъ смѣясь полковникъ. Я обѣдалъ у брата прошлую среду, и конечно это былъ весьма большой обѣдъ. Самъ генералъ-губернаторъ не могъ бы сдѣлать болѣе великолѣпнаго угощенія. Но знаете ли, что мнѣ почти ничего не досталось? Я не ѣмъ краевъ посуды; а что касается до рост-бифа старой Англіи, ну, блюдо было поставлено на столъ, и мгновенно очищено какъ угощеніе въ честь посвященія Санхо въ Баратаріи. Обѣдъ нашъ не продолжался даже и до девяти часовъ. Я люблю выпить маленькую рюмку бордосскаго вина, и поболтать послѣ обѣда; но такъ и быть -- (нѣтъ сомнѣнія, достойный джентльменъ упрекалъ себя, что зашелъ слишкомъ далеко и раскаялся въ самую пору).-- Нашъ обѣдъ будетъ, надѣюсь, совсѣмъ не таковъ. Джэкъ Бинни позаботился объ этомъ. Онъ -- веселый товарищъ и славный разскащикъ. Вы встрѣтите еще одного или двухъ человѣкъ за нашимъ обѣдомъ: сэра Томаса де-Бутса; онъ также не послѣдній весельчакъ за стаканомъ вина, товарища мистера Пенденниса, мистера Уаррингтона и племянника моего, Бэрнса Ньюкома -- сухой человѣкъ съ перваго раза, но я ручаюсь за то, что въ немъ есть много хорошаго, когда его узнаешь; почти въ каждомъ это есть, сказалъ добродушный мудрецъ.-- Клэйвъ, шалунъ, смотри, будь остороженъ съ шампанскимъ!
   -- Шампанское для женщинъ, говоритъ Клэйвъ. Я придерживаюсь бордосскаго.
   -- Говорю вамъ, Пенденнисъ, замѣтилъ при этомъ Бэйгэмъ, я рѣшительно думаю, что Фредъ Бэйгэмъ вошелъ въ хорошее дѣло.
   Мистеръ Пенденнисъ, видя, что собирается большое общество пошелъ переодѣться въ свою комнату. "Гм! говоритъ мистеръ Бэйгэмъ, не вижу надобности. Какой же здравомыслящій человѣкъ обращаетъ вниманіе на наружность своего сосѣда? Онъ глядитъ сюда, сэръ, и разсматриваетъ тутъ, и Бэйгэмъ ударилъ себя въ лобъ, который былъ очень широкъ и потомъ въ сердце, которое, по его мнѣнію, было съ правой стороны.
   -- Что такое я слышу объ одѣваньѣ? спрашиваетъ нашъ хозяинъ. Обѣдайте въ томъ платьѣ, которое на васъ, мой добрый другъ! къ намъ все равно добро пожаловать, если ваше выѣздное платье и въ деревнѣ.
   -- Оно теперь въ деревнѣ моего дяди, отвѣчаетъ мистеръ Бэйгэмъ съ большой важностью, и я принимаю ваше гостепріимство такъ, какъ вы мнѣ предлагаете его, полковникъ Ньюкомъ, откровенно и радушно.
   Честный мистеръ Бинни появился не за долго до назначенію часу для принятія гостей, одѣтый въ пару узкихъ панталонъ, бѣлые шелковые чулки и бальные башмаки; плѣшивая голова его сіяла какъ бильярдный шаръ; веселыя щеки покрывались румянцемъ добродушія. Онъ былъ склоненъ къ удовольствію.-- Гей, друзья! говоритъ онъ; да мы просидимъ эдакъ до ночи. Мы не сидѣли до ночи съ прощальнаго обѣда въ Плимутѣ.
   -- И какая была веселая ночь, Джэмсъ! восклицаетъ полковникъ.
   -- Ей Богу, веселая! что за пѣсню спѣлъ этотъ Томъ Моррисъ.
   -- А твой Джокъ Гэзельдинъ просится на театръ, Джэкъ.
   -- А я думаю, что ты всѣхъ за поясъ заткнешь въ Томѣ Баулингѣ, самъ Томъ! вскрикиваетъ восхищенный сожитель полковника. Мистеръ Пенденнисъ вытаращилъ глаза отъ изумленія при мысли о возможности возобновить подобныя увеселенія, но заградилъ себѣ уста осторожностью. Теперь кареты начинаютъ подъѣзжать и гости полковника собираются.
   

XIII.
Въ которой Томасъ Ньюкомъ поетъ свою посл
ѣднюю пѣсню.

   Гости, пріѣхавшіе раньше всѣхъ, были старшій помощникъ капитана и медикъ корабля, на которомъ оба джентльмена прибыли въ Англію. Помощникъ былъ Шотландецъ, докторъ былъ Шотландецъ; между джентльменами Восточнаго клуба, трое были Шотландцы.
   Англичане, за исключеніемъ одного, пріѣхали послѣдніе, и мы нѣсколько времени смотрѣли въ окно, дожидаясь ихъ прибытія. Старшій помощникъ вынулъ перочинный ножикъ и началъ поправлять свои ногти. Докторъ и мистеръ Бинни разсуждали объ успѣхахъ медицины. Бинни ходилъ по эдинбургскимъ госпиталямъ, пока не получилъ своего гражданскаго назначенія въ Индіи. Тремъ джентльменамъ изъ Ганноверъ-Сквэра и полковнику приходилось многое разсказать о Томѣ Смитѣ, служащемъ по кавалеріи и о Гарри-Голлѣ изъ инженеровъ: о томъ какъ Топгэмъ женился на вдовѣ бѣднаго, маленькаго Боба Уаллиса, о томъ, много ли бокану привезъ Барберъ домой, и тому подобное. Высокій сѣдой Англичанинъ, который былъ также на Востокѣ, въ королевской службѣ, присоединился-было не надолго къ этому разговору, но теперь оставилъ его и подошелъ къ Клэйву.
   -- Я зналъ вашего отца въ Индіи, сказалъ джентльменъ молодому человѣку; тамъ не было въ службѣ ни одного офицера, котораго бы такъ любили и уважали, какъ его. У меня также есть мальчикъ, мой пасынокъ, который только-что поступилъ въ военную службу; онъ старше васъ -- онъ родился въ концѣ ватерлооскаго года; отецъ его былъ большимъ пріятелемъ мнѣ и вашему отцу, а онъ, сэръ Роудонъ Кроулей, воспитывался у васъ въ школѣ.
   -- Да, я знаю, что онъ былъ тамъ, говоритъ юноша; онъ наслѣдовалъ состояніе и титулъ послѣ своего дяди Питша, четвертаго баронета. Не знаю какъ его мать -- та, которая писала гимны, знаете, и ходила въ капеллу мистера Гонимэна -- сдѣлалась Ревеккою, лэди Кроулей. Отецъ его, полковникъ Раудонъ Кроулей, умеръ на островѣ Ковентри, въ августѣ, 182--, а дядя его, не далѣе какъ въ сентябрѣ, умеръ здѣсь. Я помню, что мы часто говорили объ этомъ въ школѣ капуциновъ, когда я еще былъ совсѣмъ маленькій; и тамъ бывали пари, о томъ, имѣетъ-ли Кроулей, т. е. маленькій Кроулей, титулъ баронета, или не имѣетъ.
   -- Когда я приплылъ въ Риджи, полковникъ, говорилъ старшій помощникъ -- никакія склады, никакое сочетаніе словъ не могли бы передать произношенія этого джентльмена, когда онъ пускался въ краснорѣчіе -- мнѣ помнится, что намъ передъ обѣдомъ всегда подавали рюмку водки, А такъ-какъ ваши друзья задерживаютъ обѣдъ и такъ-какъ мнѣ нынѣшнюю ночь не нужно быть въ караулѣ, я поступлю также, какъ мы поступали въ Риджи. Джэмсъ, любезный другъ, похлопочи, пожалуйста, объ рюмкѣ водки. Пробовали-ли вы пить залпомъ водку, полковникъ? Когда мы плыли на высотѣ Ньюйорка, мы обыкновенно держали пари передъ обѣдомъ и -- благодарю Джэмсъ -- и онъ проглотилъ рюмку водки.
   Тутъ слуга провозгласилъ очень громко: "сэръ Томасъ де-Бутсъ", и генералъ вошелъ, обведя, по своему обыкновенію комнату грознымъ взглядомъ, краснолицый, перетянутый, въ великолѣпно, но очень туго повязанномъ бѣломъ галстухѣ, въ широкомъ жилетѣ и со звѣздой.
   -- Вотъ тебѣ на! звѣзды и подвязки! вскрикиваетъ мистеръ Фредерикъ Бэйгэмъ. Послушайте, Пенденнисъ, что это, герцогъ, что-ли? Я бы не пришелъ въ этихъ блюхеровскихъ, если бы зналъ. Будь они прокляты! нѣтъ -- самъ Гоби, собственный мой сапожникъ, не допустилъ бы бѣднаго Фреда Бэйгэма появиться въ блюхеровскихъ, еслибъ зналъ, что я встрѣчусь съ герцогомъ. Бѣлье-то у меня въ порядкѣ, да еще какъ; и Фредъ Бэйгэмъ внутренно благодарилъ за это Гонимэна. И въ самомъ дѣлѣ, кто бы, кромѣ самыхъ любопытныхъ, могъ сказать, что Ф. Б. а не Ч. Г.-- Чарльзъ Гонимэнъ -- было намѣчено на этомъ безукоризненномъ бѣльѣ. Полковникъ Ньюкомъ представилъ сэра Томаса всѣмъ находившимся въ комнатѣ, также какъ онъ предварительно представилъ насъ всѣхъ другъ-другу, и когда сэръ Томасъ поглядѣлъ на одного за другимъ, на лицѣ его казалось можно было прочесть милостивое выраженіе: -- "чортъ васъ знаетъ кто вы такой, сэръ"? такъ же ясно, какъ будто генералъ произносилъ эти слова. Джентльменъ разговаривавшій у окна съ Клэйвомъ, казалось, былъ ему немного знакомъ, и онъ сказалъ ему довольно ласково: "Здравствуйте Доббинъ."
   Въ это время подъѣхала карета сэра Брэйана Ньюкома и изъ нея вышелъ баронетъ, величественно опираясь на руку красиваго лакея въ плисѣ и пудрѣ, который захлопнулъ дверцы кареты и сѣлъ рядомъ съ кучеромъ въ галунахъ и въ парикѣ. Епископская скамья уже уничтожила свои парики; отчего бы и парламентской ложѣ не сдѣлать также уступки въ этихъ безумныхъ украшеніяхъ? Неужели для нашего комфорта необходимо, чтобъ люди, состоящіе въ должности нашихъ конюховъ или домашней прислуги, были одѣты какъ Веселый -- Андрей? Входитъ сэръ Брэйань Ньюкомъ, кротко улыбаясь: онъ здоровается съ братомъ привѣтливо, съ сэромъ Томасомъ весело; киваетъ и улыбается Клэйву и граціозно позволяетъ мистеру Пенденнису пожать два пальца своей протянутой правой руки. Этотъ джентльменъ въ восхищеньѣ, разумѣется, отъ такой снисходительности. И кто же изъ смертныхъ не былъ бы счастливъ, прикоснувшись къ этимъ двумъ драгоцѣннымъ пальцамъ? Когда меня какой-нибудь джентльменъ удостоиваетъ такимъ вниманіемъ, я всегда спрашиваю себя мысленно, къ чему онъ бралъ на себя этотъ трудъ, и жалѣю, что у меня не достало присутствія духа, сунуть ему одинъ палецъ вмѣсто его двухъ. Если бы капиталъ мой доходилъ до десяти тысячъ ежегоднаго доходу, (я не могу воздержаться отъ этого внутренняго размышленія), и еслибъ я велъ огромные счеты съ Триднилльской улицей, не могу воздержаться отъ мысли, что я былъ бы тогда осчастливленъ цѣлой ладонью.
   Прибытіе этихъ двухъ важныхъ особъ отчасти бросило какую то тѣнь торжественности на общество. Начался разговоръ о погодѣ: она была блестящая, но не породила слиткомъ блестящихъ замѣчаній между гостями полковника Ньюкома. Сэръ Брэйанъ, кромѣ шутокъ, думаетъ, что должно быть также жарко, какъ въ Индіи. Сэръ Томасъ де-Бутсъ, задыхаясь въ своемъ бѣломъ жилетѣ и засунувъ подъ мышки свои большіе пальцы, презрительно улыбается, и желаетъ сэру Брэйану когда нибудь испытать, что такое въ самомъ дѣлѣ жаркій день во время горячихъ вѣтровъ въ Индіи. Сэръ Брэйанъ дѣлаетъ невѣроятное предположеніе, что въ Лондонѣ также жарко, какъ въ Калькуттѣ. Мистеръ Кинни посматриваетъ на свои часы и на полковника. "Мы ждемъ только твоего племянника, Томъ, говоритъ онъ; я думаю, мы можемъ осмѣлиться приказать, чтобъ подавали обѣдъ" -- предложеніе, которое отъ души подтвердилъ мистеръ Фредерикъ Бэшэмъ. Дымящійся горячій обѣдъ явился, несомый не менѣе горячими служителями. Знать занимаетъ свои мѣста, по обѣ стороны полковника. Онъ проситъ мистера Гонимэна прочесть молитву и стоить благоговѣйно во все время этой краткой церемоніи, между тѣмъ какъ де-Бутсъ какъ-то странно смотритъ на него изъ за своей салфетки. Всѣ молодые люди занимаютъ свои мѣста на другомъ концѣ стола, около мистера Бинни. Только къ концу втораго блюда появляется мистеръ Бэрнсъ Ньюкомъ.
   Мистеръ Бэрнсъ не проявляетъ ни малѣйшаго смущенія, но смотря на то, что смутилъ все общество. Ему принесли супу, рыбы и мяса; онъ ѣстъ не торопясь, между-тѣмъ какъ его дожидаются двѣнадцать другихъ джентльменовъ. Мы замѣтили, какъ сверкали глаза мистера Бинни, останавливаясь на молодомъ человѣкѣ.-- "Э, казалось, говорилъ онъ, да это такой свободный и развязный господчикъ, какихъ я и не видывалъ". И въ самомъ дѣлѣ мистеръ Бэрнсъ былъ прехладнокровный молодой человѣкъ. Это блюдо такъ хорошо, что право ему надо взять еще. Онъ осмотрительно разбираетъ второе дополненіе, и повертываясь съ глупой улыбкой къ своему сосѣду, говоритъ: "вѣдь я надѣюсь, что никого не заставляю себя дожидаться."
   -- Гм! хрюкаетъ сосѣдъ, мистеръ Бэйгэмъ, дѣло не важное, мы почти ужь отобѣдали.
   Бэрнсъ замѣчаетъ одежду мистера Бэйгэма -- его длиннополый балахонъ, ленту, повязанную на шеѣ, и оглядываетъ его съ изумительнымъ безстыдствомъ.-- "Что это за народъ, думаетъ онъ, собралъ дядюшка? Онъ граціозно наклоняется передъ честнымъ полковникомъ, когда тотъ предлагаетъ ему вина. Онъ такъ нестерпимо уклончивъ, что просто хочется поколотить его.
   Во все время обѣда хозяинъ угощалъ каждаго виномъ по своему чистому, старинному обыкновенію: мистеръ Бинни помогалъ главному угостителю. Таковъ былъ обычай въ Англіи и Шотландіи, когда они были еще молодыми. А когда Бинни, прося сэра Брэйана, получилъ въ отвѣтъ отъ баронета -- "Благодарю насъ. Нѣтъ, любезный сэръ. Я и такъ ужь переступилъ границы, положительно переступилъ", бѣдный, разстроенный джентльменъ совсѣмъ не зналъ, куда ему дѣваться; но къ счастью Томъ Норрисъ, старшій помощникъ, пришелъ къ нему на помощь и закричалъ: "Мистеръ Бинни, мнѣ еще не довольно, и я выпью съ вами рюмку чего вы хотите. Въ сущности, мистеру Норрису было довольно. Онъ выпилъ по полному стакану за здоровье каждаго изъ присутствующихъ, и рюмка его наполнялась десятки разъ внимательными слугами. Такимъ-образомъ и мистеръ Бэйгэмъ истребилъ огромное количество напитковъ; но это не произвело особенно замѣтнаго вліянія на такого опытнаго питуха. Такимъ-образомъ и молодой Клэйвъ выпилъ больше, чѣмъ ему слѣдовало. Щеки его раскраснѣлись и горятъ; онъ болтаетъ и хохочетъ громкимъ голосомъ на своемъ концѣ стола. Мистеръ Уаррингтонъ глядитъ на юношу съ нѣкоторымъ любопытствомъ; потомъ бросаетъ на мистера Бэрнса презрительный взглядъ, который не опаляетъ этого привѣтливаго молодаго человѣка.
   Я долженъ признаться, что помощникъ Индійца, при самомъ началѣ десерта, и когда никто не просилъ его объявлять своего мнѣнія, настоятельно всталъ и предложилъ здоровье полковника Ньюкома, котораго добродѣтели восхвалялъ неистово и котораго объявилъ однимъ изъ лучшихъ людей въ мірѣ. Сэръ Брэйанъ очень встрѣвожился было при началѣ этого спича, проговореннаго помощникомъ съ ужаснымъ вскрикиваньемъ и размахиваньемъ рукъ; но баронетъ оправился въ продолженіе этой рѣчи, въ которой ораторъ дѣлалъ безпрестанныя отступленія и при окончаніи ея очень мило постучалъ но столу однимъ изъ двухъ покровительственныхъ пальцевъ, и поднимая вверхъ рюмку, въ которой былъ налитъ по крайней-мѣрѣ полный наперстокъ клэрета, сказалъ: "любезный братъ, я пью за твое здоровье отъ всего сердца, будь увѣренъ". Юноша Бэрнсъ проговорилъ въ продолженіе рѣчи нѣсколько разъ "слушайте, слушайте"! съ насмѣшкой, которую съ каждой новой рюмкой вина все менѣе и менѣе заботился скрывать. И хотя Бэрнсъ пріѣхалъ поздно, но выпилъ значительно. наверстывая потерянное время.
   Эти насмѣшливыя восклицанія, и вообще все поведеніе двоюроднаго брата Клэйва во время обѣда, поразили молодаго человѣка и онъ начиналъ очень сердиться. Онъ проворчалъ нѣсколько замѣчаній вовсе не любезныхъ на счетъ Бэрнса. Глаза его, когда онъ смотрѣлъ на своего родственника, бросали взгляды, въ которыхъ мы, наблюдавшіе за нимъ, ясно видѣли воинственное значеніе. Уаррингтонъ взглянулъ боязливо на Бэйгема и Пенденниса. Мы видѣли, что опасность не минуема, развѣ только одинъ изъ молодыхъ людей воздержится отъ дерзости, а другой отъ хмѣля.
   Полковникъ Ньюкомъ сказалъ очень не много словъ въ отвѣть своему пріятелю, старшему помощнику: тѣмъ бы и дѣло и кончилось; но къ сожалѣнію я долженъ сказать, что мистеръ Бинни въ свою очередь почелъ нужнымъ встать и отпустить нѣсколько фразъ относительно королевской службы и приплести къ этому имя генералъ-майора сэра Томаса де-Бутса, коммандора ордена Бани, и пр.-- за что храбрый воинъ долженъ былъ изъявить свою признательность посреди шуму, доходившаго до апоплексіи. Рюмки зазвенѣли по гостепріимному столу; вообще вечеръ былъ направленъ на публичныя рѣчи. Поощренный послѣдней своей попыткой, мистеръ Бинни предлагаетъ здоровье сэра Брэйана Ньюкома; баронетъ всталъ и произнесъ длиннѣйшую рѣчь, и вылилъ изъ рюмки вино себѣ на грудь.
   Вслѣдъ за тѣмъ этотъ печальный шалунъ Бэйгэмъ вздумалъ встать и испрашивать усердно о почтительно молчанія и сердечнаго сочувствія предсѣдателя къ тѣмъ немногимъ замѣчаніямъ, которыя онъ намѣренъ предложить. "За здоровье нашего войска было пито съ достодолжнымъ восторгомъ;-- люди, которыхъ онъ видитъ вокругъ себя, заслуживаютъ похвалы всѣхъ благородныхъ сердецъ и достойны тѣхъ восклицаній, съ которыми были приняты ихъ имена (Слушайте, слушайте! говоритъ Бэрнсъ Ньюкомъ насмѣшливо. Слушайте, слушайте, слушайте! запальчиво произноситъ Клэйвъ). Но въ то время какъ мы рукоплещемъ нашимъ воинамъ въ правѣ ли мы позабыть заслуги другихъ. (Рукоплесканіе.) Джентльмены, Чарльзъ Гонимэнъ былъ другомъ моего дѣтства, отецъ его наставникомъ моихъ юныхъ дней. Если въ послѣдствіи жизнь Фредерика Бэйгэма была испещрена несчастьями, это можетъ потому, что я забылъ наставленія, которыя почтенный родитель Чарльза Гонимэна переливалъ въ невнимательное ухо. Онъ и самъ ребенкомъ былъ причастенъ нѣкоторымъ ошибкамъ; юношей, какъ я слышалъ, былъ не совсѣмъ свободенъ отъ юношескихъ безразсудствъ. Полковникъ Ньюкомъ и мистеръ Бинни! Я пью за здоровье почтеннаго Чарльза Гонимэна, магистра наукъ. Да услышимъ мы побольше его проповѣдей, также какъ удивительныхъ рѣчей, подобно той, которой, я увѣренъ, онъ готовится теперь воспламенить насъ." Онъ умолкъ; бѣдный Гонимэнъ долженъ былъ подняться на ноги, и съ трудомъ проговорить нѣсколько незначащихъ замѣчаній въ отвѣтъ. Когда передъ нимъ не лежало книги, настоятель капеллы Лэди Уитльси, былъ плохой проповѣдникъ и, по правдѣ сказать, малые сдѣлалъ успѣхи въ краснорѣчіи.
   При окончаніи всего этого, онъ, сэръ Брэйань, полковникъ Доббинъ и одинъ изъ индійскихъ джентльменовъ оставили комнату, не смотря на громкіе крики нашего великодушнаго хозяина, который настаивалъ, чтобы общество не разстроивалось.-- "Сомкнитесь, господа, крикнулъ честный Ньюкомъ, мы еще не разстанемся. Дайте мнѣ наполнить вашу рюмку, генералъ. Вы бывало никогда не отказывались отъ рюмки вина". И онъ налилъ полную рюмку своему другу, которую старый воинъ всосалъ съ невыразимымъ наслажденіемъ.-- "Кто подаритъ насъ пѣсней? Бинни, спой намъ Кокпенскаго лэрда".-- "Это славно, любезный генералъ. Славно", шепвулъ полковникъ своему сосѣду.
   Мистеръ Бинни пропѣлъ "Кокпенскаго лэрда", и я обязанъ сказать, безъ малѣйшаго сопротивленія. Онъ подпѣвалъ обращаясь къ одному, подмигивалъ другому, вскидывалъ свою рюмку и передавалъ всѣ пункты своей пѣсни такимъ-образомъ, который дѣлалъ честь его простотѣ и добродушію. Вы, высокомѣрные Англичане, мало знаете какъ веселый шотландскій джентльменъ можетъ desifere in loco, и какъ онъ забавляется надъ своей цѣломудренной чашей. Я не знаю надъ чѣмъ мы больше смѣялись, надъ пѣсней, или надъ мистеромъ Бинни. Это было хорошее обыкновеніе, какъ говоритъ Кристофъ Слэй; нельзя сказать также, чтобы мы очень огорчились, когда она кончилась.
   За нимъ послѣдовалъ старшій помощникъ; послѣ него началъ свою пѣсню грозный Фредерикъ Бэйгэмъ, и онъ ее пропѣлъ такимъ бассомъ, которому бы позавидовалъ Лаблашъ, и припѣвъ ея неистово повторялся всѣмъ обществомъ. Тогда всѣ стали просить пѣть полковника; на что Бэрнсъ Ньюкомъ, который уже много выпилъ, вдругъ всталъ и вскрикнулъ съ какимъ-то проклятіемъ, "о, я не могу этого вывести."
   -- Такъ уйдите, чортъ васъ побери! сказалъ молодой Клэйвъ, съ бѣшенствомъ. Если наше общество для васъ не хорошо, за чѣмъ вы въ него ходите?
   -- Что такое? спрашиваетъ Бэрнсъ, на котораго вино видимо подѣйствовало. Бэйгэмъ проревѣлъ "молчать"! и Бэрнсъ Ньюкомъ, поглядѣвъ вокругъ себя пьяными глазами и откинувъ назадъ голову, окончательно усѣлся.
   Полковникъ пѣлъ, какъ мы сказали, очень высокимъ голосомъ, свободно употребляя фальцетъ, по методѣ пѣвшихъ теноромъ въ его время. Онъ выбралъ одну изъ своихъ морскихъ пѣсенъ и очень хорошо спустилъ первый куплетъ; Бэрнсъ качалъ головой во время хоровъ и приговаривалъ "браво"! такъ оскорбительно, что Фредъ Бэйгэмъ, его сосѣдъ, схватилъ за руку молодаго человѣка и сказалъ ему, чтобъ онъ удержалъ свой проклятый языкъ.
   Полковникъ началъ второй куплетъ, и тутъ, какъ это часто случается съ пѣвцами-аматерами, фальцетъ его порвался. Онъ ни мало этимъ не обезпокоился: я даже видѣлъ, что онъ очень добродушно улыбнулся и хотѣлъ съизнова попробовать куплетъ, какъ вдругъ этотъ несчастный Бэрнсъ сперва передразнилъ полковника какимъ-то карканьемъ, а потомъ залился громкимъ хохотомъ. Въ ту же минуту Клэйвъ бросилъ ему въ лицо и рюмку и вино, которое тамъ было; и никто изъ наблюдавшихъ за поведеніемъ молодаго человѣка не былъ недоволенъ этой дерзостью.
   Я никогда не видалъ, чтобъ добродушное лицо выражало такой ужасъ, какъ лицо полковника Ньюкома. Онъ отскочилъ назадъ, точно какъ будто самъ получилъ роковой ударъ отъ свосю сына. "Милосердый Боже"! вскрикнулъ онъ. "Мой сынъ наносить оскорбленіе джентльмену на моимъ столомъ"!
   -- Я бы съ удовольствіемъ повторилъ его, говоритъ Клэйвъ, дрожа всѣмъ тѣломъ отъ гнѣва.
   -- Вы гіьяны, сэръ, восклицаетъ его отецъ.
   -- Мальчикъ обошелся съ молодымъ человѣкомъ справедливо, сэръ, заревѣлъ Фредъ Бэйгэмъ своимъ самымъ низкимъ голосомъ.-- "Идите, молодой человѣкъ. Вставайте тотчасъ, и держите впередъ учтивый языкъ за зубами, понимаете, когда вы обѣдаете съ джентльменами". Не трудно замѣтить, говоритъ Фредъ, посмотрѣвъ вокругъ съ видомъ знатока, что этотъ молодой человѣкъ не знаетъ принятыхъ въ обществѣ обычаевъ -- онъ къ нимъ не привыкъ": и онъ выпроводилъ юношу.
   Между-тѣмъ другіе объяснили полковнику, въ чемъ дѣло -- въ числѣ ихъ и сэръ Томасъ-де Бутсъ, который былъ въ высочайшей степени порадованъ горячностью Клэйва; нѣкоторые просили продолжать пѣсню, но полковникъ закуривая свою сигару, сказалъ: -- "Нѣтъ. Моя свирѣль замолкла. Я никогда больше не буду пѣть". Такимъ-образомъ эта исторія больше не будетъ упоминать о музыкальныхъ исполненіяхъ Томаса Ньюкома.
   

XIV.
Паркъ-лэнъ.

   Клэйвъ проснулся на слѣдующее утро съ мучительной головной болью; сквозь тусклый свѣтъ своихъ дрожащихъ глазъ увидалъ отца: онъ стоялъ съ торжественнымъ лицомъ у постели въ ногахъ Клэйва, -- какъ порицающая совѣсть, привѣтствующая его пробужденіе.
   -- Вы пили слишкомь много вина прошлую ночь и обезчестили себя, сэръ, сказалъ старый воинъ. Ты долженъ встать и нести повинную голову ныньче же утромъ, дружокъ.
   -- Повинную? что, папа? спросилъ юноша, съ трудомъ понимая слова отца и то, что передъ нимъ происходило. О, какая у меня головная боль!
   -- Поправляйтесь, сэръ. Другой молодой человѣкъ долженъ идти на парадъ утромъ съ головной болью, нажитой съ вечера. Выпей воды. Ну, теперь вскакивай. Облей себѣ хорошенько водой голову. Такъ, хорошо! Одѣвайся скорѣй и пойдемъ со двора: надо найдти кузена Бэрнса прежде, чѣмъ онъ уйдетъ изъ дому.
   Клэйвъ повиновался приказаніямъ отца, одѣлся поскорѣй, и, сойдя внизъ, нашелъ отца курящимъ свою утреннюю сигару въ той комнатѣ, гдѣ они наканунѣ обѣдали и гдѣ до сихъ поръ столы были покрыты остатками вчерашняго празднества -- пустыми бутылками, потухшими лампами, разбросаннымъ пепломъ, плодами и пр.
   Кто не знаетъ, какое зрѣлище представляетъ истекшій праздникъ?
   -- Поле дѣйствія покрыто трупами, мой милый, говоритъ отецъ Клэйва. Посмотри вотъ рюмка, до-сихъ-поръ не поднятая съ полу, и огромное пятно бордосскаго на коврѣ.
   -- О, отецъ! говоритъ Клэйвъ, опустивъ голову, я знаю, что мнѣ бы не слѣдовало такъ поступать. Но Бэрнсъ Ньюкомъ вывелъ бы изъ терпѣнья Іова; и я не могъ снести обиды, нанесенной моему отцу.
   -- Я довольно великъ, чтобъ самому вступиться за себя, мой милый, говоритъ добродушно полковникъ, положивъ руку на сырую голову мальчика. Какъ у тебя бьются жилы въ головѣ! Если Бэрнсъ смѣялся надъ моимъ пѣніемъ, оно этого стоило, сэръ, это было дѣйствительно нѣсколько смѣшно, и онъ смѣялся отъ того, что не могъ воздержаться. Если онъ поступилъ худо, мы не должны были дѣлать того же, да еще съ человѣкомъ, который ѣлъ нашу хлѣбъ-соль, и въ которомъ течетъ наша кровь.
   -- Онъ стыдится нашей крови, папа, вскрикнулъ Клэйвъ все еще въ негодованіи.
   -- Мы должны стыдиться дѣлать дурное. Мы должны пойдти и попросить у него прощенія. Когда я былъ молодымъ человѣкомъ въ Индіи, продолжалъ отецъ, очень важно, нѣсколько горячихъ словъ было сказано за столомъ -- не такая обида, какъ прошлою ночью; я не думаю, чтобъ я могъ спокойно снести ее -- находили, что я дурно сдѣлалъ, что простилъ младшему обидныя выраженія, произнесенныя имъ въ пьяномъ видѣ. Нѣкоторые знакомые насмѣхались надъ моей храбростью, а это испытаніе трудно перенести молодому человѣку съ сердцемъ. Но по счастью, видишь ли, было военное время и очень скоро послѣ того мнѣ посчастливилось доказать, что я далеко не poule mouillee, какъ говорятъ французы; и человѣкъ, который меня оскорбилъ, и которому я простилъ, сдѣлался моимъ вѣрнымъ другомъ и умеръ возлѣ меня -- это былъ бѣдный Джэкъ Котлеръ -- при Аргумѣ. Мы должны пойдти попросить прощенья у Бэрнса Ньюкома, сэръ, и прощать ошибки другихъ, мой другъ, если надѣемся, что намъ простятъ наши." Голосъ его понизился при этихъ словахъ и онъ наклонилъ съ благоговѣніемъ свою почтенную голову. Я слышалъ, какъ его сынъ разсказывалъ эту простую исторію, много лѣтъ спустя, со слезами на глазахъ.
   Пикадилли едва пробуждался на слѣдующее утро, и блестящая роса и бѣдные бездомные бродяги снова завладѣли полями Гайдъ-парка, когда отецъ и сынъ подходили къ дому сэра Брэйана Ньюкома, гдѣ только что отворяли ставни, чтобъ пропустить дневной свѣтъ. Горничная, вытиравшая порогъ дома и мывшая его нарядное подножіе съ такимъ тщаніемъ, какое подобало утреннему тоалету такого знатнаго дома, узнала молодаго господина Клэйва и улыбнулась ему изъ-подъ своихъ папильотокъ, приглашая обоихъ джентльменовъ въ столовую сэра Брэйана, гдѣ они намѣрены были подождать появленія мистера Бэрнса. Тамъ они просидѣли около часу, разсматривая портретъ лэди Анны, опирающейся на арфу и одѣтой въ бѣлую кисѣю, писанный Лауренсомъ, и работы Гарлоу портретъ мистриссъ Ньюкомъ, съ ея двумя сыновьями, глупо улыбающимися у ея ногъ, писанный въ то время, когда братья Ньюкомы были еще не такими плѣшивыми, съ рыжими бакенбардами, британскими купцами, съ какими познакомился читатель, но толстощекими дѣтьми съ волосами, падающими по спинѣ, въ красивыхъ курточкахъ, съ фалдочками, и въ нанковыхъ панталончикахъ. Великолѣпный портретъ покойнаго графа Кью, въ одеждѣ пера, висѣлъ противъ его дочери и ея арфы. Мы описываемъ царствованіе Георга IV; могу засвидѣтельствовать, что въ комнатѣ находился въ хорошенькой рамкѣ литографированный портретъ этого великаго государя. Люстра заключена въ парусинный мѣшокъ; на обширномъ буфетѣ сооружены открытыя рамы для храненія богатыхъ серебряныхъ подносовъ сэра Брэйана Ньюкома, которые въ обѣденные дни блестятъ на его праздничномъ столѣ, по теперь эти рамы стонутъ подъ тяжестью голубыхъ книгъ сэра Брэйана. Громадная ваза для вина, имѣющая форму римскаго саркофага, прячется подъ буфетъ. Два человѣка, сидящіе за этимъ огромнымъ обѣденнымъ столомъ, должны говорить очень громко, чтобы слышать одинъ другаго черезъ широкія доски краснаго дерева, накрытыя камчатной скатертью. Дворецкій и оффиціанты, служащіе за столомъ, употребляютъ множество времени, чтобъ ходить вокругъ него. Я представляю себѣ двухъ человѣкъ обыкновеннаго росту, сидящихъ въ этой огромной комнатѣ, за этимъ огромнымъ столомъ, на далекомъ другъ-отъ-друга разстояніи, въ нарядномъ вечернемъ костюмѣ, прихлебывающихъ по немногу хересъ, молчаливыхъ, вѣжливыхъ и нахмуренныхъ, и думаю, что знатнымъ и богатымъ не всегда можно позавидовать, и что гораздо больше можетъ быть удобства и счастья въ уютной комнаткѣ, гдѣ вамъ прислуживаетъ проворная дѣвочка, чѣмъ въ большой, темной, страшной столовой залѣ, гдѣ съ погребальнымъ видомъ дворецкій и пара таинственныхъ слугъ подаютъ вамъ бараньи котлеты. Они теперь входятъ и раскладываютъ скатерть, такую широкую, какъ главный шкотъ адмиральскаго корабля. Куча газетъ и писемъ къ хозяину дома, Newcome Sentinel -- старая деревенская газета, посредственно-консервативная, въ которой восхваляется нашъ достойный горожанинъ и членъ парламента, въ которой разсказывается о его благодѣяніяхъ и вполнѣ передаются его рѣчи; Newcome independent, въ которой нашъ драгоцѣнный членъ парламента выставляется простякомъ и извѣщается постоянно каждый четверкъ по утру, что онъ надутый аристократъ, въ то время какъ онъ ждетъ свой на-сухоподжаренный хлѣбъ съ масломъ. Груда писемъ, провинціальныя газеты, Times и Morning Herald для сэра Брэйана Ньюкома; куча записочекъ (по большей части приглашенія на обѣды и soirée), и Morning Post для мистера Бэрнса. Ровно въ восемь часовъ молодой человѣкъ приходитъ завтракать; отецъ его полежитъ еще часокъ времени; обширныя занятія баронета въ нижнемъ парламентѣ часто не позволяютъ ему ложиться до восхода солнца.
   Когда Бэрнсъ вошелъ въ комнату, Клэйвъ очень покраснѣлъ и можетъ быть легкій румянецъ показался также и на блѣдной особѣ Бэрнса. Онъ вошелъ съ носовымъ платкомъ въ одной рукѣ, съ брошюрой въ другой, и такъ какъ обѣ руки были заняты, помогъ ни одной предложить своимъ родственникамъ.
   -- Вы пришли завтракать, надѣюсь, онъ сказалъ -- произнося слова самымъ слабымъ и протяжнымъ голосомъ -- или можетъ быть вы желаете видѣть моего отца? Онъ никогда не выходитъ изъ комнаты прежде половины десятаго. Гарнеръ, когда сэръ Брэйанъ возвратился прошлую ночь домой, прежде или послѣ меня? Гарнеръ, дворецкій, думаетъ, что сэръ Брэйанъ возвратился послѣ мистера Бэрнса.
   Когда должностная особа вышла изъ комнаты, Бэрнсъ перевернулся къ дядѣ съ невиннымъ и улыбающимся видомъ и сказалъ: "Дѣло въ томъ, сэръ, что я и самъ не знаю хорошенько, когда я возвратился домой, и потому никакъ не могу вамъ сказать о моемъ отцѣ. Обыкновенно, знаете ли, оставляютъ двѣ свѣчки въ залѣ, знаете; и если ихъ тамъ двѣ, знаете, я знаю по этому, что отецъ мой еще въ палатѣ. Но въ прошедшую ночь, послѣ этой славной пѣсни, которую вы пѣли, повѣсьте меня, если я помню, что со мной случилось. Извините меня, сэръ, мнѣ очень прискорбно, что я былъ застигнутъ въ расплохъ. Такія гнусности не случаются со мною и одного раза въ десять лѣтъ. Я полагаю, что не сдѣлалъ никому никакой грубости, потому-что считаю нѣкоторыхъ изъ вашихъ друзей самыми веселыми товарищами, какихъ я когда-либо встрѣчалъ; что же касается бордосскаго, -- мнѣ какъ будто его было мало послѣ обѣда: я его принесъ множество домой на своемъ бѣльѣ и на платьѣ!"
   -- Простите меня, Бэрнсъ, сказалъ Клэйвъ, сильно краснѣя, я право очень жалѣю о томъ, что случилось: это я бросилъ въ васъ рюмкой.
   Полковникъ, слушавшій Бэрнса съ страннымъ выраженіемъ удивленія и сомнѣнія на своемъ лицѣ, вмѣшался въ разговоръ. "Это Клэйвъ... пролилъ на васъ вино, прошлую ночь, сказалъ Томасъ Ньюкомъ; молодой негодяй выпилъ слишкомъ много вина и лишился употребленія головы и рукъ; сегодня утромъ я прочелъ ему наставленіе, и онъ пришелъ просить у васъ прощенья за свою грубость: если вы позабыли свою долю въ ночномъ происшествіи, я надѣюсь, что вы забудете и то, что онъ сдѣлалъ, и примете его руку и оправданіе."
   -- Оправданіе! что за оправданія, крикнулъ Бэрнсъ, высовывая пару пальцевъ своей руки, но глядя на полковника,-- я знаю о томъ, что случилось, никакъ не больше мертваго. Развѣ у насъ была ссора? Развѣ были разбитыя рюмки? Самое лучшее въ такомъ случаѣ ихъ вымести. Починить ихъ нельзя.
   Полковникъ сказалъ важно, что онъ очень благодаренъ за то, что вчерашняя тревога не имѣла худшихъ послѣдствій. Онъ дернулъ Клэйва за конецъ платья, когда этотъ несчастный, безтолковый юноша готовъ былъ потревожить своего двоюроднаго брата нескромными вопросами и объясненіями, и удержалъ его рѣчь. "Помнишь, ты видѣлъ пьянаго старика, сынъ мой, сказалъ онъ, видѣлъ до какого униженія довелъ себя старый негодяй. Вино дало и тебѣ предостереженіе, которое, надѣюсь, ты будешь помнить во всю жизнь; никто не видалъ, чтобъ я сдѣлался хуже отъ вина въ продолженіе сорока лѣтъ, и я надѣюсь, что вы оба молодые люди примете совѣтъ отъ стараго солдата, который проповѣдуетъ совершенно то, что самъ исполняетъ, и умоляетъ васъ остерегаться бутылки."
   Оставивъ своего родственника, добрый полковникъ еще долѣе хотѣлъ воспользоваться этимъ случаемъ для своею сына, и разсказалъ ему изъ собственнаго опыта множество исторій о ссорахъ, дуэляхъ и винѣ, именно какъ вино бывало причиной ссоръ, а глупыя слова, сказанныя ночью -- кровавыхъ утреннихъ встрѣчъ; какъ онъ зналъ вдовъ и сиротъ, которыя стали такими отъ горячихъ словъ, произнесенныхъ въ праздныхъ оргіяхь; какъ настоящее благородство состоитъ въ мужественномъ сознаніи своихъ ошибокъ, а лучшая храбрость та, которая удаляетъ отъ себя искушенія. Смиренно-мыслившій разскащикъ, котораго совѣты заключали въ себѣ величайшую изъ всѣхъ мудростей, именно ту, которая истекаетъ изъ благороднаго и почтительнаго ума и изъ чистаго и великодушнаго сердца, въ то время не думалъ объ эффектѣ, который онъ могъ произвести, а произносилъ свою простую рѣчь сообразно съ истиной, которая въ ней заключалась. Въ самомъ дѣлѣ онъ говорилъ отъ души, хорошо и смѣло о тѣхъ предметахъ, которые его трогали или занимали; а Клэйвъ. сынъ его, и честный его сожитель, мистеръ Бинни, у котораго было гораздо болѣе начитанности и гораздо болѣе колкости въ умѣ, чѣмъ у полковника, часто смущались его наивными сужденіями о людяхъ, о книгахъ или о нравственности. Мистеръ Клэйвъ обладалъ весьма тонкимъ природнымъ юморомъ, который безпрестанно развѣвался вокругъ простой философіи его отца въ добродушныхъ и смѣшныхъ коментаріяхъ. Между этой парой друзей преимущество остроумія было, даже съ самыхъ раннихъ лѣтъ, на сторонѣ молодаго человѣка; но съ другой стороны, Клэйвъ чувствовалъ нѣжное удивленіе къ добротѣ своего отца, съ любовнымъ наслажденіемъ видѣлъ его благородный характеръ, которому полковнику ни разу не измѣнилъ и который въ испытаніяхъ ихъ послѣдующей жизни невыразимо ободрялъ и утѣшалъ ихъ обоихъ. Beati illi! О свѣтскіе люди, которыхъ утомленные глаза, можетъ-быть, взлянутъ на эту страницу, еслибъ ваши дѣти могли смотрѣть на васъ такимъ-образомъ! О, великодушный юноша, читающій эти строки, еслибы у тебя былъ другъ, къ которому бы ты чувствовалъ довѣріе и любовь молодости, и о которомъ бы впослѣдствіи вспоминалъ съ гордостью и тоской!
   Недѣли четыре или пять спустя послѣ quasi примиренія между Клэйвомъ и его родственникомъ, главные члены семейства сэра Брэйана Ньюкома собрались къ завтраку и кушали вмѣстѣ, довольно рано, часовъ въ восемь, (не смотря на то, что сенаторъ былъ задержанъ очень поздно вечеромъ въ нижнемъ парламентѣ). Лэди Анна и ея дѣти уже возвратились опять въ Лоидонъ, такъ-какъ маленькій Альфрндъ совершенно поправился отъ Брэйтонскаго воздуха, которымъ дышалъ цѣлый мѣсяцъ. Это было по утру въ четверкъ, въ тотъ день недѣли, когда, какъ уже было сказано, Newcome Independent и Newcome Sentinel оба появлялись на столѣ баронета. Домашніе сверху и снизу, горничныя и лакеи изъ нижняго жилья, няньки, дѣти и гувернантки съ верхнихъ ярусовъ, всѣ хлынули въ комнату при звукѣ извѣстнаго звонка.
   Я вовсе не насмѣхаюсь надъ предлогомъ, для котораго, при восьми часовомъ трезвонѣ колокола вся семья собирается вмѣстѣ. Вазы съ горячей водой кипятъ, серебряная посуда блеститъ; отецъ семейства стоя читаетъ изъ позолоченной книги въ продолженіе трехъ или четырехъ минутъ. Члены семейства стоятъ вокругъ стола, сохраняя приличный видъ почтенія, младшія дѣти шепчутъ отвѣты у колѣнъ своей матери; гувернантка молится немного поодаль; горничныя и лакеи стоятъ толпой передъ своими стульями; старшіе служители съ другой стороны буфета; кормилица няньчить и качаетъ безсмысленнаго новорожденнаго. Съ той самой минуты какъ голосъ умолкаетъ и книга закрывается, свѣтскія заботы снова овладѣваютъ всѣми и во всѣ слѣдующіе двадцать три часа и пятьдесятъ семь минутъ, вся эта семья предастся этимъ заботамъ. Прислуга этой семьи встаетъ и отправляется въ свое нижнее жилье, откуда, если случится торжественный день, эти джентльмены въ настоящее время одѣтые какъ ни попало, выйдутъ съ приклеенной на головѣ мукой, въ желтыхъ камзолахъ, въ розовыхъ штанахъ, въ небесно-голубыхъ жилетахъ, серебряныхъ галунахъ, съ пряжками на башмакахъ, съ черными шелковыми мѣшками на спинахъ, и не знаю еще съ какими безтолковыми украшеніями. Самый ихъ способъ обращенія къ господину или госпожѣ будетъ чудовищнымъ маскерадомъ. Вы знаете объ этомъ племени, обитающемъ въ нижнихъ ярусахъ не болѣе, какъ объ людяхъ и братьяхъ, живущихъ въ Томбукту, къ которымъ посылаютъ миссіонеровъ. Если вы встрѣтите кого-нибудь изъ вашихъ слугъ на улицѣ, вы не узнаете ихъ въ лицо. Вы можете спать подъ одной съ ними кровлей полстолѣтія и не знать объ нихъ ровно ничего. Если они больны, вы ихъ не навѣстите, хотя и пошлете къ нимъ лекаря и прикажете, чтобъ имъ ни въ чемъ не было недостатка. Вы не злы, вы не хуже своихъ сосѣдей. Мало того, можетъ-быть, еслибъ вы пошли на кухню или сѣли бы пить чай въ людской комнатъ, вы бы надѣлали мало добра, и только бы надоѣли собравшемуся тамъ народу. Но это такъ. Они приходятъ -- и вы не знаете откуда; они думаютъ и говорятъ и вы не знаете о чемъ; они умираютъ и вы объ этомъ не заботитесь, или -- vice versa. Ровно три минуты въ день вы всѣ преклоняете колѣна вмѣстѣ на одномъ коврѣ -- и, когда желанія и просьбы служителей и господъ высказаны, обрядъ, называемый семейной молитвой, конченъ.
   Слуги уходятъ, кромѣ тѣхъ двухъ, которые прибираютъ газеты, прислуживаютъ дѣтямъ и убираютъ чай. Сэръ Брэйанъ читаетъ письма и жуетъ свой сухой поджареный хлѣбъ. Этель говоритъ по-тихоньку матери, что ей кажется -- Илэйза очень нездорова. Леди Анна спрашиваетъ, которая Илэйза? Это та самая женщина, которая была больна передъ ихъ отъѣздомъ изъ города? Если она больна, напрасно мистриссъ Троттеръ не отправитъ ее. Мистриссъ Троттеръ черезъ-чуръ добродушна. Она всегда держитъ больныхъ людей. Потомъ милэди принимается читать Morning Post, и просматриваетъ имена особъ, бывшихъ на балѣ баронессы Боско, и на soirée dansante у мистриссъ Тоддль Топкинсъ въ Бэльгравъ-Сквэрѣ.
   -- Всѣ были тамъ, говоритъ Бэрнсъ, глядя черезъ свою газету.
   -- Да кто такая мистриссъ Тоддль Топкинсъ? спрашиваетъ мама. Слыхалъ ли кто о какой то мистриссъ Тоддль Топкинсъ? Что люди хотятъ показать, посѣщая такую особу?
   -- Лэди Понинджой извѣщала всѣхъ, говоритъ Бэрнсъ очень важно; все это было право очень хорошо. У этой женщины былъ испуганный видъ; но она не дурна и говорятъ за дочерью даетъ много денегъ въ приданое.
   -- Хороша она, и танцовалъ ты съ ней? спросила Этель.
   -- Танцовать, мнѣ! сказалъ Бэрнсъ.
   Мы говоримъ о такомъ времени, когда еще "казино" не существовали, и когда британское юношество отнюдь не было такъ дѣятельно въ танцовальныхъ упражненіяхъ какъ въ настоящее время. Бэрнсъ снова принялся за чтеніе провинціальной газеты, но вдругъ опустилъ ее съ проклятіемъ, такимъ рѣзкимъ и громкимъ, что мать его слегка вскрикнула, и даже отецъ оторвалъ глаза отъ своихъ писемъ и взглянулъ на него, какъ бы спрашивая: что значитъ это проклятіе, до такой степени неожиданное и неприличное.
   -- Мой дядюшка, полковникъ ципаевъ, и его милый сынокъ посѣтили Ньюкомъ -- вотъ новость, которую я имѣю удовольствіе сообщить вамъ, говоритъ Бэрнсъ.
   -- Ты всегда насмѣхаешься надъ нашимъ дядей, прерываетъ его Этель раздраженнымъ голосомъ и говоришь недобрыя вещи о Клэйвѣ. Нашъ дядя -- милый, добрый, ласковый человѣкъ и я люблю его. Онъ пріѣзжалъ въ Брэйтонъ, чтобъ съ нами видѣться, и каждый день казался по нѣскольку часовъ съ Альфредомъ; а Клэйвъ рисовалъ для него картинки. И онъ также добръ, привѣтливъ, и великодушенъ, и честенъ, какъ его отецъ. А Бэрнсъ всегда про него говоритъ худо за-глаза.
   -- И тетка его отдаетъ въ наймы такія хорошія квартиры, и вообще знакомство съ ней очень пріятно, говоритъ мистеръ Бэрнсъ. Какой стыдъ, что мы до-сихъ-поръ оставляли въ пренебреженіи эту отрасль нашей фамиліи!
   -- Любезный другъ, крикнулъ сэръ Брэйанъ, я не сомнѣваюсь, что миссъ Гонимэнъ весьма почтенная особа. Ничто не можетъ быть менѣе великодушно, какъ пренебрегать какимъ-нибудь джентльменомъ, или какой-нибудь лэди, за ихъ бѣдность; а я согласенъ съ Этелью, когда она думаетъ, что ты говоришь о своемъ дядѣ и его сынѣ, въ такихъ выраженіяхъ, которыя могутъ назваться, по-крайней мѣрѣ, неуважительными.
   -- Миссъ Гонимэнъ премилая старушка, вмѣшивается Этель. Развѣ она не была внимательна къ Альфреду, мама, и развѣ не дѣлала ему отличныхъ желе? А докторъ богословіи -- вы знаете дѣдъ Клэйва былъ докторъ богословія, мама, тамъ есть его портретъ въ парикѣ -- ничѣмъ не хуже банкира, вы знаете это, ничѣмъ не хуже.
   -- Ты не привезла съ собой отъ мистриссъ Гонимэнъ нѣсколько билетиковъ объ отдачѣ квартиръ въ наемъ, Этель? говоритъ ея братъ, и не повѣсить-ли намъ одинъ или два изъ нихъ въ Ломбардской улицѣ; отъ нея и отъ другой нашей родсвенницы, мистриссъ Масонъ?
   -- Милый мой другъ, кто это мистриссъ Масонъ? спрашиваетъ лэди Анна.
   -- Другой членъ нашего семейства, ма-амъ. Она была двоюродная сестра.
   -- Она ничѣмъ такимъ не была, сэръ, проворчалъ сэръ Брэйанъ.
   -- Она была родственницей и горничной моего дѣда во время его перваго супружества. Она была, если я не ошибаюсь, въ должности кормилицы благороднаго полковника ципаевъ, моего дядюшки. Она удалилась въ уединеніе въ свой родимый городъ Ньюкомъ, и употребила свои послѣдніе дни для завѣдыванія прачечной. Полковникъ и молодой пьянчуга отправлялись туда, чтобъ провести нѣсколько дней съ своей пожилой родственницей. Это все здѣсь есть въ газетѣ, клянусь Юпитеромъ. Мистеръ Бэрнсъ сжалъ свой кулакъ, и ударилъ по газетѣ съ большой энергіей.
   -- Такъ они и должны были поступить, такъ и долженъ полковникъ любить свою кормилицу и не забывать своихъ родныхъ, если они стары и бѣдны, вскрикнула Этель, съ краской на лицѣ и со слезами, проступившими на глазахъ.
   -- Послушайте, что говоритъ объ этомъ Ньюкомская газета, вскрикиваетъ пронзительно Бэрнсъ; голосъ его дрожалъ и маленькіе глаза сверкали презрѣніемъ. Это перепечатано въ обѣихъ газетахъ, я вамъ говорю. Это будетъ завтра въ Times. Клянусь -- это восхитительно. Наша газета упоминаетъ только объ одномъ удовлетворительномъ обстоятельствѣ; вотъ этотъ параграфъ:
   "Подполковникъ Ньюкомъ, кавалеръ ордена Бани, отличный индійскій офицеръ и младшій братъ нашего почтеннаго горожанина и представителя сэра Брэйана Ньюкома, баронета, останавливался на прошедшей недѣлѣ въ гостиницѣ "Королевскій-Гербъ", въ нашемъ городѣ. Его посѣтили важнѣйшіе жители и главные джентльмены Ньюкома. Онъ пріѣхалъ къ намъ, какъ мы полагаемъ, съ намѣреніемъ провести нѣсколько дней съ пожилой родственницей, проживающей уже много лѣтъ въ большомъ уединеніи въ нашихъ мѣстахъ."
   -- Ну, что-жь, я не вижу большаго вреда въ этомъ параграфѣ, говоритъ сэръ Брэйанъ. Я бы только желалъ, чтобы братъ остановился въ Ребокѣ, а не въ Королевскомъ-Гербѣ, такъ-какъ Ребокъ наша гостиница; но отъ него нельзя было ожидать большихъ познаній относительно Ньюкомскихъ гостиницъ, такъ-какъ онъ самъ вновь пріѣзжій {Тутъ острота: вновь пріѣзжій, по-англійски -- Newcomer, т. е., уроженецъ Ньюкома. Прим. ред.}. И я думаю, что тѣ, которые зашли къ нему, очень хорошо сдѣлали.
   -- Теперь послушайте, что говоритъ Independent, и посмотрите, понравится ли вамъ это, сэръ? крикнулъ Бэрнсъ, свирѣпо оскаливъ зубы; и онъ началъ читать, что слѣдуетъ:
   "Мистеръ Independent -- я родился и воспитывался Скрьюкомцемъ, и естественно горжусь всѣми и всѣмъ, что носитъ уважаемое имя Скрьюкома. Я Британецъ, хотя и не имѣю голоса въ парламентѣ отъ моего роднаго города; если бъ я имѣлъ его, будьте увѣрены, я бы подалъ за нашего удивительнаго и даровитаго представителя, Дона Помпозо Ликениттля, Гриндпаупера, Нуръ-Гоуза, Эджинкура, Скрьюкома, котораго предки сражались съ Юліемъ-Цезаремъ противъ Вильгельма Завоевателя, и котораго отецъ, нѣтъ сомнѣнія, управлялъ суконной торговлей въ Лондонѣ, назадъ тому менѣе пятидесяти лѣтъ. Донъ Помпозо, какъ вы знаете, рѣдко удостоиваетъ городъ Скрьюомъ своимъ посѣщеніемъ. Наше дворянство не довольно древняго рода, чтобы быть допущеннымъ къ какой нибудь лэди Скрьюкомъ. Наши фабриканты пріобрѣтаютъ деньги торговлей. О, фи! какъ можно предполагать, чтобъ такіе простолюдины могли быть приняты между аристократическимъ обществомъ Скрьюкомскаго Дома? Два бала въ зиму и десять дюжинъ крыжовника -- для нихъ достаточны.
   -- Неужели это написалъ бездѣльникъ Пэрротъ, высказывается сэръ Брэйанъ, за то, что я не хочу больше брать у него вина?-- Нѣтъ, это Видлеръ, аптекарь. О, Господи! Лэди Анна, я говорилъ вамъ, что это такъ будетъ. Зачѣмъ вы не пригласили миссъ Видлеръ на вашъ балъ?
   -- Они были на листѣ, кричитъ лэди Анна,-- трое изъ нихъ; я все сдѣлала, что могла, я совѣтовалась съ мистеромъ Видлеромъ на счетъ бѣднаго Альфреда, и онъ дѣйствительно остановился и видѣлъ, какъ милый ребенокъ принималъ лекарство. Отчего не были они приглашены на балъ? кричитъ милэди, растерявшись; я торжественно объявляю, что я этого не знаю.
   -- Бэрнсъ вычеркнулъ ихъ имена изъ листа, мама, вскрикиваетъ Этель. Ты знаешь, что ты вычеркнулъ, Бэрнсъ? ты сказалъ, что у тебя и такъ много аптекарскихъ банокъ.
   -- Я не думаю, чтобъ это похоже было на сочиненіе Видлера, сказалъ мистеръ Бэрнсъ, чтобъ отвратить разговоръ. Я думаю, что это долженъ быть негодный Диффъ -- хлѣбникъ, который сочинилъ на насъ пѣсню, во время послѣднихъ выборовъ; но послушайте остальную часть параграфа,-- и онъ снова началъ читать:
   "Скрьюкомцы въ сію минуту удостоены посѣщеніемъ одного джентльмена изъ сѣмейства Скрьюкомовъ, который провелъ всю свою жизнь въ чужихъ краяхъ и нѣсколько другаго свойства, чѣмъ его родственники, которыхъ мы всѣ такъ любимъ и уважаемъ! Этотъ отличный джентльменъ, этотъ доблестный воинъ, пріѣхалъ къ намъ, не для того единственно, чтобъ осмотрѣть наши мануфактуры, въ которыхъ Скрьюкомъ можетъ соперничать съ любимымъ сѣвернымъ городомъ, но также, чтобы видѣться съ старой служанкой и родственницей ихъ фамиліи, которую онъ не гнушается признавать, которая няньчила его въ дѣтствѣ, которая жила на своей родной сторонѣ многіе годы, поддерживаемая великодушной щедростью полковника Н.-- Храбрый воинъ, въ сопровожденіи своего сына, красиваго юноши, нѣсколько разъ объѣзжалъ наши прелестныя окрестности въ одномъ изъ открытыхъ дреговъ, съ пріятелемъ Тэплоу (изъ гостинницы Королевскаго-Герба) и въ сообществѣ мисстриссъ М., въ настоящее время старой лэди, которая говоривъ со слезами на глазахъ о добротѣ и признательности своего милаго воина!
   "Однажды, на прошлой недѣлѣ, они ѣздили въ Скрьюкомскую гостиницу. Кто повѣритъ, что,-- хотя гостиница находится только въ четырехъ миляхъ отъ нашего города, хотя семейство дона Помпозо жило тутъ въ продолженіе двѣнадцати лѣтъ, четыре или пять мѣсяцевъ въ году, -- мистриссъ М. увидала домъ своего двоюроднаго брата въ первый разъ. Она въ глаза не видала этой знати, кромѣ какъ въ публичныхъ мѣстахъ, съ того самаго дня, какъ они сдѣлали честь провинціи покупкой имѣнія, которымъ владѣютъ?
   "Я не имѣю, повторяю, голоса отъ города; но еслибъ я имѣлъ его, о, какъ бы я показалъ свою почтительную признательность и шумѣлъ за Помпозо! И буду имѣть его въ виду, и остаюсь, мистеръ Independent.

"Вашъ постоянный читатель,
"Пипингъ Томъ".

   -- "Духъ радикализма распространяется въ этой странѣ, сказалъ сэръ Брэйанъ Ньюкомъ, давя съ отчаяніемъ яичную скорлупу: страшно, право страшно. Мы положительно на краю волкана." Яичная ложечка падаетъ въ его кратеръ. "Самыя худыя чувства повсюду публично защищаются; своевольство печати достигло такой высоты, что угрожаетъ намъ гибелью; нѣтъ такого закона, который бы уважали эти безстыдныя газеты; нѣтъ людей, которые бы были безопасны отъ ихъ нападеній".-- Когда я былъ въ Шпильбургѣ, замѣчаетъ ласково Бэрнсъ Ньюкомъ я видѣлъ трехъ длиннобородыхъ наглецовъ, съ лицомъ какъ стекольная замазка, ходящихъ мѣрно туда и сюда по маленькому дворцовому двору, и графъ Каписигсимеръ сказалъ мнѣ, что это три проклятыхъ издателя миланскихъ газетъ, которые только-что выдержали семилѣтнее тюремное заключеніе. Въ прошломъ году, когда Каписигсимеръ пріѣхалъ въ Ньюкомъ стрѣлять, я показалъ ему этого стараго вора, стараго Бэттерса, издателя газеты Independent, и Поплиса, его адскаго союзника, ѣдущихъ въ телѣгѣ и сказалъ ему: Канненгеймеръ, я желаю, чтобъ у насъ было такое мѣстечко, куда-бы могли запрятать нѣкоторыхъ изъ нашихъ радикаловъ печати, и чтобъ вы могли увезти этихъ двухъ плутовъ въ Шпильбургъ; и когда мы проходили, этотъ злодѣй Поттсъ захохоталъ мнѣ въ лицо, и стегнулъ одного изъ моихъ пойнтеровъ по головѣ своимъ хлыстомъ. Мы должны что-нибудь сдѣлать съ этимъ Independent, сэръ.
   -- Мы должны, говоритъ отецъ торжественно, мы должны его отставить.
   -- Я думаю, сказалъ Бэрнсъ, что намъ лучше бы дать ему объявленія о желѣзной дорогѣ.
   -- Но это такъ сердитъ того, что издаетъ Sentinel, говоритъ старшій преслѣдователь печати.
   -- Ну -- такъ оборвемъ какъ-нибудь Тома Ноплиса во что-бы то ни стало; разбойникъ все стрѣляетъ дичь на нашей землѣ. Надо написать къ Спирсу, сэрь, чтобъ онъ имѣлъ надзоръ за Бэттерсомъ и за этимъ бездѣльникомъ, его сообщникомъ, и чтобъ онъ былъ съ ними учтивъ, и все такое; и, чортъ возьми, напасть на нихъ, какъ-только увидитъ возможность.
   Во все время заговора о подкупѣ или уничтоженіи независимости одного изъ сильныхъ органовъ британскаго общественнаго мнѣнія, миссъ Этель Ньюкомъ молчала; но когда ея папа закончилъ разговоръ торжественнымъ объявленіемъ, что онъ снесется съ Спирсомъ, Этель, обратясь къ матери, сказала, "Мама, правда это, что у дѣдушки была родственница, живущая въ Ньюкомѣ, и что она стара и бѣдна?"
   -- Милое дитя мое, какъ я могу его знать? говоритъ лэди Анна. Я думаю у мистера Ньюкома множество бѣдныхъ родныхъ.
   -- Я увѣренъ, что нѣкоторые съ вашей стороны, Анна, были такъ добры, что посѣтили меня въ банкѣ, сказалъ сэръ Брэйанъ, который думалъ что женины слова ничто иное, какъ охужденіе его семейства, вмѣсто того, это было представленіе простаго факта изъ натуральной исторіи.-- Эта особа совсѣмъ не была родней моему отцу. Она была въ отдаленныхъ соотношеніяхъ съ его первой женой, какъ мнѣ кажется. Она находилась у него въ услуженіи, и была самымъ щедрымъ образомъ награждена полковникомъ.
   -- Который къ ней съѣздилъ... какъ это похоже на милаго добраго, честнаго дядю! крикнула Этель. Въ первый же день, какъ буду въ Ньюкомѣ, я пойду съ ней повидаться. Она уловила взглядъ отрицанія въ глазахъ своего отца. Я пойду -- т. е. если папа мнѣ позволить, говоритъ миссъ Этель.
   -- Клянусь Богомъ, сэръ, говоритъ Бэрнсъ, я думаю, это самое лучше, что только она можетъ сдѣлать; и лучше всего поступить такъ, чтобъ ей отправиться съ однимъ изъ мальчиковъ и захватить для мистриссъ.... какъ-ее-звать? платье, или книжку, или что-нибудь въ этомъ родѣ, и зажать этому проклятому Independent'у -- ротъ.
   -- Еслибъ мы это сдѣлали раньше, сказала миссъ Этель, "не было бы всего этого поруганія на насъ въ газетѣ". Такъ какъ съ этимъ положеньемъ дѣлъ по не волѣ согласились ея свѣтскій отецъ и братъ, мы можемъ поздравить добрую старушку мистриссъ Масонъ съ новымъ и пріятнымъ знакомствомъ, которое со вскорѣ ожидаетъ.
   

XV.
Старыя лэди.

   Вышеприведенное письмо и разговоръ показываютъ, каковы были поступки и исторія нашего дѣятельнаго полковника, съ послѣдней главы, въ которой они были записаны. Онъ и Клэйвъ отправились на ливерпульскую почту, и ѣхали отъ Ливерпуля до Ньюкома въ почтовой каретѣ, на парѣ лошадей, которая доставила ихъ къ Королевскому Гербу. Полковникъ наслаждался ѣздой въ почтовой каретѣ -- быстрый переѣздъ по окрестностямъ радовалъ и восторгалъ его духъ. Кромѣ того, развѣ у него не было на этотъ случай нарѣченія Д--а Джонсона, что быстрое путешествіе въ почтовой каретѣ одно изъ самыхъ высшихъ наслажденій въ жизни; а пребываніе въ удобной гостиницѣ -- одно изъ ея главныхъ удовольствій. Въ дорогѣ онъ былъ счастливъ и шумливъ, какъ мальчикъ. Онъ разговаривалъ съ служанками и дружился съ трактирщиками; получалъ всѣ свѣденія, какія только могъ собрать, относительно городовъ, въ которые пріѣзжалъ, и переѣзжалъ отъ одного вида къ другому, или отъ рѣдкости къ рѣдкости съ неутомимымъ веселымъ расположеніемъ духа и внимательностію. Для Клэйва было полезно посмотрѣть людей и города; посѣтить мельницы, мануфактуры, загородные дома, каѳедральныя церкви. Онъ предлагалъ тысячу вопросовъ обо всемъ, что его окружало; а если кто-нибудь заботился узнать -- кто такой Томасъ Ньюкомъ и какой его чинъ и занятія, этотъ кто-нибудь безъ труда получалъ отвѣты на свои вопросы отъ снисходительнаго путешественника.
   Трактирщикъ Королевскаго Герба, мистеръ Гэплоу, о которомъ уже было упомянуто, черезъ пять минутъ зналъ, кто его гость и зачѣмъ пріѣхалъ. Развѣ не было имени полковника Ньюкома на всѣхъ его сундукахъ и ящикахъ? Развѣ его слуга не былъ готовъ отвѣчать на всѣ вопросы, касающіеся полковника и его сына? Ньюкомъ представилъ Клэйва хозяину, когда тотъ принесъ гостю бутылку вина. Полковникъ съ стариннымъ радушіемъ предлагалъ хозяину выпить рюмку своего напитка и рѣдко забывалъ говорить ему: "Это мой сынъ, сэръ. Мы вмѣстѣ путешествуемъ, для того, чтобы осмотрѣть страну. Каждый англійскій джентльменъ долженъ видѣть свое отечество прежде, чѣмъ отправиться въ чужіе краи -- какъ мы и имѣемъ намѣреніе сдѣлать въ послѣдствіи -- объѣхать Европу. И я вамъ буду благодаренъ, если вы мнѣ укажете, что есть замѣчательнаго въ вашемъ городѣ, и что мы должны осмотрѣть -- древности, мануфактуры, замки, находящіеся въ окружности. Мы желаемъ все видѣть, сэръ -- все". Обработанный дневникъ этихъ внутреннихъ поѣздокъ еще существуетъ въ юношеской лѣтописи Клэйва, а въ великолѣпной рукописи полковника -- чопорная роспись посѣщеннымъ мѣстамъ и приводящіе въ ужасъ отчеты заплаченныхъ трактирныхъ счетовъ.
   И такъ, мистеръ Тэплоу узналъ въ пять минутъ, что его гость былъ братъ сэра Брэйана, члена ихъ общества, и видѣлъ записку, посланную черезъ дворника на имя мистриссъ Сары Масонъ, съ извѣстіемъ, что полковникъ пріѣхалъ и будетъ у нея послѣ своего обѣда. Мистеръ Тэплоу не нашелъ удобнымъ сказать своему гостю, что привычная гостиница сэра Брэйана -- Синій-домъ -- Ребокъ, а не Королевскій Гербъ. Можетъ быть, политика полковника была совершенно иная? О томъ не вѣдало вино мистера Тэплоу.
   Нѣсколько самыхъ веселыхъ товарищей изо всего Ньюкома имѣютъ обыкновеніе сходиться въ Королевскій Гербъ, какъ въ свой клубъ, и проводятъ тамъ безсчетное множество веселыхъ вечеровъ и говорятъ безчисленное множество шутокъ.
   Диффъ, хлѣбникъ; старый мистеръ Видлеръ, когда можетъ урваться отъ своихъ медицинскихъ трудовъ (рука у него теперь очень дрожитъ, надо признаться, и носъ очень красенъ); Нарротъ, аукціонистъ; и эта забавная собака, Томъ Поттсъ -- даровитый фельетонистъ Independent'а -- были довольно частыми посѣтителями Королевскаго Герба. Обѣдъ полковника еще не кончился, какъ уже нѣкоторые изъ этихъ джентльменовъ знали, какія у него были блюда, знали, что онъ спросилъ бутылку хересу и бутылку бордосскаго, какъ истинный джентльменъ; знали, сколько онъ заплатилъ ямщикамъ; знали, что онъ путешествовалъ съ лакеемъ; что онъ пріѣхалъ повидаться съ старой няней и родственницей своего семейства. Каждый изъ этихъ веселыхъ Британцевъ хорошо думалъ о полковникѣ за его привѣтливость и щедрость, и сравнивали ихъ съ поведеніемъ торія баронета -- ихъ представителя.
   Пріѣздъ его произвелъ ощущеніе въ городѣ. Синій клубъ въ Ребокѣ разбиралъ его также, какъ и несговорчивые либералы Королевскаго Герба. Мистеръ Спирсъ, агентъ сэра Брэйана, не зналъ, какъ поступить, и просилъ совѣта сэра Брэйана по слѣдующей ночной почтѣ. Почтенный д-ъ Больдерсъ, ректоръ, оставилъ свою карточку.
   Между-тѣмъ не корысть и не обязанность, но любовь и благодарность привлекли Томаса Ньюкома на родину его отца. Только что кончился обѣдъ, полковникъ съ Клэйвомъ отправились, въ сопровожденіи дворника, который былъ передъ тѣмъ ихъ посланнымъ, въ скромный домикъ, гдѣ жила подруга дѣтства Томаса Ньюкома. Добрая старуха положила свои очки въ Библію и кинулась въ объятія своего мальчика,-- мальчика, которому было болѣе пятидесяти лѣтъ. Она обнимала Клэйва еще горячѣе и чаще, чѣмъ его отца. Она не узнала своего полковника съ усами. Клэйвъ былъ настоящій портретъ милаго мальчика, какъ тотъ оставилъ ее почти сорокъ лѣтъ назадъ. и такъ же страстно, какъ она прильнула къ мальчику, память ее всегда лѣпилась вокругъ того минувшаго времени, когда они были вмѣстѣ. Добрая душа разсказывала безконечныя исторіи о дѣтствѣ ея любимца, о его рѣзвостяхъ и красотѣ. Настоящее было для нея туманно, но прошедшее было все еще блестяще и свѣтло. Когда они болтали, сидя за большимъ чайнымъ столомъ, и имъ прислуживала красивая дѣвочка, услуги которой щедрость полковника упрочила для своей старой кормилицы, доброе старое созданіе настаивало, чтобы Клэйвъ сѣлъ рядомъ съ ней. Все больше и больше она убѣждалась, что онъ дѣйствительно ея мальчикъ, забывая въ этой сладостной и святой мечтѣ, что бронзовое лицо, рѣдѣющіе волосы и задумчивые глаза ветерана, сидѣвшаго передъ ней, принадлежали ея питомцу прежнихъ дней. Такимъ-образомъ почти половину времени, опредѣленнаго для человѣческой жизни, которую онъ провелъ розно съ нею, день и ночь, гдѣ бы онъ ни былъ, въ болѣзни или въ здоровомъ состояніи, въ горѣ или въ опасности, непорочная любовь ея и молитвы напутствовала отсутствующаго любимца.
   Такъ-какъ у нашего полковника не было ровно никакого дѣла, разумѣется, движенія его были чрезвычайно быстры и онъ могъ только самое короткое время проводить въ одномъ и томъ же мѣстѣ, какъ этотъ вечеръ, субботу, такъ и слѣдующій день, воскресенье, въ которое онъ намѣревался быть вѣрнымъ спутникомъ своей милой, старой кормилицы въ церковь. И какъ будетъ торжественъ для нея этотъ день, когда ея полковникъ и прекрасный блестящій сынъ его, войдутъ съ ней вмѣстѣ, и мистеръ Таксъ, викарій, будетъ на него смотрѣть, и самъ почтенный д-ъ Больдерсъ поглядитъ на него съ каѳедры, и всѣ сосѣди будутъ тревожиться и перешептываться, разумѣется, кто бы такой былъ этотъ красивый военный джентльменъ и великолѣпный молодой человѣкъ, сидящіе рядомъ съ старой мистриссъ Масонъ и такъ дружелюбно провожающіе ее изъ церкви? Эту субботу и воскресенье полковникъ проведетъ вмѣстѣ съ доброй, старой Масонъ, но въ понедѣльникъ онъ долженъ уѣхать; во вторникъ ему надо быть въ Лондонѣ, у него въ Лондонѣ есть важное дѣло -- а именно: Томъ Гамильтонъ, его полка, будетъ выбираться въ этотъ день въ члены Восточнаго клуба, и можетъ ли Томасъ Ньюкомъ быть въ отсутствіи при такомъ обстоятельствѣ? Онъ уѣзжаетъ изъ Королевскаго Герба сквозь рядъ ухмыляющихся служанокъ, улыбающихся лакеевъ и благодарящихъ дворниковъ, провожаемый до почтовой кареты, дверцы которой затворяетъ услужливый Тэплоу, а клубъ рѣшаетъ въ тотъ же вечеръ, что онъ -- козырь, и всѣ въ заботливомъ городкѣ, прежде окончанія слѣдующаго дня, уже слышали объ его пріѣздѣ и отъѣздѣ, хвалили его привѣтливость и щедрость, и нѣтъ сомнѣнія противополагали все это -- поведенію баронета, его брата, который съ нѣкоторыхъ поръ получилъ позорное прозвище Скрьюкома, въ окружности замка своихъ предковъ.
   Добрая, старая няня Масонъ должна будетъ принять и отдать десятка два визитовъ, и при каждомъ, можете быть увѣрены, торжественный пріѣздъ полковника будетъ предметомъ разсужденій и похвалъ. Мистриссъ Масонъ покажетъ свою чудесную индійскую шаль и свою великолѣпную Библію, съ крупной печатію и съ благосклонно надписью -- отъ Томаса Ньюкома его милому старому другу; ея маленькая служанка выставить на показъ свое новое платье; викарій увидитъ Библію, а мистриссъ Бодлерсъ придетъ въ восторгъ отъ шали; и старые друзья и смиренные собесѣдники доброй старой лэди, проходя въ воскресенье мимо великолѣпныхъ воротъ Ньюкомскаго парка, на-верху которыхъ красуется вновь выдуманный гербъ баронета, раззолоченный, рѣзной и выпуклый, также будутъ разсказывать исторію о милосердомъ полковникѣ и о его жестокомъ братѣ. Когда это было, чтобъ сэръ Брэйанъ посѣтилъ коттэджъ старой женщины, или чтобъ его приставъ освободилъ ее отъ подати? Какое доброе дѣло, кромѣ не многихъ тонкихъ одѣялъ, нищенскаго угля и билетовъ на полученіе супу, сдѣлалъ когда-либо Ньюкомскій паркъ для бѣднаго? А что касается богатства полковника, Господи помилуй, онъ былъ въ Индіи всѣ эти тридцать пять лѣтъ; состояніе баронета, капля въ морѣ сравнительно съ нимъ. Полковникъ -- добрѣйшій, лучшій и богатѣйшій изъ смертныхъ. Эти факты и сужденія вдохновили краснорѣчивое перо "Пининга Тома", когда онъ сочинилъ саркастическое посланіе къ Newcome Independent, которое мы прочли изъ-за плеча сэра Брэйана Ньюкома въ послѣдней главѣ.
   И вы можете быть увѣрены, что Томасъ Ньюкомъ не много провелъ недѣль въ Англіи, прежде чѣмъ добрая маленькая миссъ Гонимэнъ, въ Брэйтонѣ, была обрадована посѣщеніемъ ея дорогаго полковника. Завистливый Гоулеръ, хмурясь изъ своего окна со сводомъ, гдѣ запачканые мухами билетики все еще объявляли, что его квартиры не заняты, былъ уязвленъ видомъ желтой почтовой кареты, которая подъѣхала къ двери миссъ Гонимэнъ, и, выгрузивъ двухъ джентльменовъ, поѣхала прочь съ лакеемъ и вещами въ какую-то другую гостинницу, но не къ Гоулеру. Пока этотъ негодяй проклиналъ свою злую судьбу и ненавидѣлъ еще глубже лучшую долю миссъ Гонимэнъ, достойная маленькая лэди угощала своего полковника сестринскими объятіями и торжественнымъ пріемомъ. Ганна, счастливая ключница, была представлена и получила пожатіе руки. Полковникъ зналъ все, что касалось Ганны: не прошло недѣли съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ пріѣхалъ въ Англію, а корзина съ банками варенья ея трудовъ и съ языкомъ ея соленья прибыла на имя полковника. Въ тотъ самый вечеръ, какъ лакей помѣстилъ вещи полковника Ньюкома въ сосѣдней гостинницѣ, Ганна завладѣла сорочкой полковника: они съ своей госпожой заранѣе сговорились сдѣлать дюжину этого платья семейному благодѣтелю.
   Всѣ подарки, которые Ньюкомъ когда-либо присылалъ свояченицѣ изъ Индіи, были вынуты изъ ваты и лавенды, гдѣ честное существо держало ихъ. Былъ жаркій іюньскій день, а между-тѣмъ миссъ Гонимэнъ все-таки надѣла свою яркую красную кашмировую шаль; ея большая брошка, изображающая Хеджа Агры красовалась на ея воротничкѣ; и ея браслеты (она обыкновенно говорила, "мнѣ дали понять, милая, что они называются у туземцевъ Бэнгли"), украшали рукава облекавшіе ея сухощавыя, старыя руки, задрожавшія отъ удовольствія, когда ихъ сжалъ ея добрый полковникъ изъ полковниковъ. Какъ трудились эти руки въ то утро! Какую онѣ сбили молочную яичницу!-- Какое торжество пастетной корки окончили! Не прошло десяти минутъ пребыванія полковника въ домѣ, какъ появились пресловутыя телячьи котлеты. Какъ же былъ прибранъ цѣлый домъ въ ожиданіи его пріѣзда! Мистеръ Кунъ, этотъ обязательный иностранный джентльменъ изготовилъ французское блюдо. Бэтти была на сторожѣ, ей было приказано ставить котлеты на огонь въ ту минуту, какъ карета полковника подъѣдетъ къ двери ея госпожи. Глаза доброй женщины сверкнули, старая рука и голосъ дрогнули, когда, поднявши свѣтлую рюмку мадеры, миссъ Гонимэнъ пила за здоровье полковника. "Ручаюсь вамъ, любезный полковникъ", сказала она, покачивая головой, украшенной высокой надстройкой изъ кружевъ и лентъ, "ручаюсь вамъ, что я пью ваше здоровье хорошимъ виномъ!" Вино было прислано имъ же самимъ; также, какъ и китайская заслонка, и рабочій ящикъ сандальнаго дерева, и слоновой кости футляръ для визитныхъ карточекъ, и эти великолѣпные розовые и бѣлые шахматы, выточенные изъ слоновой кости и представляющіе маленькихъ ципаевъ и мандариновъ съ башенками на спинахъ слоновъ, Георгъ III и его королева изъ розовой слоновой кости, противъ китайскаго императора и ферези изъ бѣлой -- наслажденіе дѣтства Клэйва, главное украшеніе гостиной старой дѣвицы.
   Маленькое угощеніе миссъ Гонимэнъ провозгласили верхомъ кухоннаго искусства. Когда собрали со стола, послышался топотъ маленькихъ ногъ у дверей гостиной, онѣ отворились и появились -- во-первыхъ толстая кормилица съ прыгающимъ младенцемъ; во-вторыхъ и въ-третьихъ, двѣ маленькія дѣвочки въ маленькихъ платьицахъ, въ маленькихъ панталончикахъ, съ длинными локонами, съ голубыми глазами, и съ голубыми подъ-стать лентами; въ четвертыхъ, маленькій Альфредъ, теперь совершенно оправившійся отъ болѣзни и державшій за руку пятую особу, миссъ Этель Ньюкомъ, зарумянившуюся, какъ роза.
   Ганна, скаля зубы, исправляла должность церемоніймейстера, называя по именамъ "миссъ Ньюкомы, маленькіе мистеры Ньюкомы, повидаться съ полковникомъ, если позволите, ма-амъ", причемъ она присѣла и лукаво кивнула головой молодому Клэйву, разглаживая свой новый шелковый фартукъ. Ганна, въ честь полковника, была также въ новомъ платьѣ, раздувающемся и шелестящемъ. Миссъ Этель не переставала краснѣть, приближаясь къ своему дядѣ; честный воинъ вскочилъ и также покраснѣлъ. Мистеръ Клэйвъ также всталъ, когда маленькій Альфредъ, которому онъ былъ большимъ другомъ, подбѣжалъ къ нему. Клэйвъ всталъ, засмѣялся, кивнулъ Этели и продолжалъ въ тоже время кушать пряничные орѣхи. Что же касается полковника Томаса Ньюкома и его племянницы, они влюбились другъ въ друга мгновенно, какъ принцъ Камаральзаманъ и китайская принцесса.
   Я отказалъ одному художнику: несчастное созданіе оказалось крайне неспособнымъ изобразить высокія, прелестныя и трогательныя личности и происшествія, которыми безъ сомнѣнія будетъ изобиловать это повѣствованіе; я сомнѣваюсь даже, можетъ-ли живописецъ, приглашенный на его мѣсто, сдѣлать такъ портретъ миссъ Этели Ньюкомъ, чтобы онъ удовлетворилъ ея друзей и собственное ея чувство справедливости. Ея румянца, о которомъ мы упоминали, онъ не можетъ передать. Какъ вы его представите пунктиромъ и типографическими чернилами? Эта доброта, которая свѣтится въ глазахъ полковника, придаетъ выраженіе самимъ морщинамъ около нихъ, окружаетъ его лицо какъ-бы сіяніемъ... какой художникъ можетъ написать это? Такъ-какъ художникъ не въ состояніи выполнить этой работы, пусть читатель предоставитъ своему воображенію написать для себя взглядъ вѣжливости къ женщинѣ, удивленія къ юной красавицѣ, покровительства къ невинному ребенку: все это выражается на добромъ лицѣ полковника, когда глаза его останавливаются на Этели Ньюкомъ.
   "Мама прислала насъ поздравить васъ съ пріѣздомъ въ Англію, дядюшка", сказала миссъ Этель, приближаясь и не думая ни на минуту сбросить съ себя этой милой краски, которую она внесла въ комнату, и которая для нея служитъ очаровательнымъ символомъ юности, скромности и красоты.
   Полковникъ взялъ маленькую, бѣленькую ручку и положилъ ее на свою загорѣлую ладонь, гдѣ она казалась еще бѣлѣй: онъ отстранилъ отъ губъ свои сѣдые усы, и наклонясь поцѣловалъ маленькую, бѣленькую ручку съ большой граціей и достоинствомъ. Собственно говоря, не было ни капли сходства, а между-тѣмъ во взглядѣ, голосѣ и движеніяхъ дѣвочки было что-то такое отчего забилось сердце полковника и какой-то образъ прошлаго всталъ и поклонился ему. Глаза, которые освѣщали его молодость (и которые онъ видѣлъ во снѣ и въ мысляхъ неизмѣнно, въ продолженіе многихъ лѣтъ, какъ-будто бы они смотрѣли на него съ неба), казалось, просіяли надъ нимъ послѣ тридцати пяти лѣтъ. Онъ вспомнилъ такой же прекрасный сгибъ шеи и густые волосы, такую же легкую ножку и воздушный станъ, такую же тоненькую ручку, лежавшую когда-то на его рукѣ -- и теперь разлученную съ ней въ теченіе десяти тысячъ долгихъ дней. Давно уже сказано, что мы ничего не забываемъ: также, какъ горячечные вдругъ начинаютъ говорить языкомъ своего дѣтства, мы бываемъ иногда поражены воспоминаніями, и люди, которыхъ мы прежде любили, снова появляются передъ нами также полными жизни, какъ и въ то время, когда были предметомъ нашихъ ежедневныхъ разговоровъ, когда ихъ присутствіе радовало наши взоры, когда звуки ихъ голоса раздавались въ нашихъ ушахъ, когда съ страстною печалью и слезами мы послѣдній разъ бросались въ ихъ объятія. Разлука есть смерть, по-крайней-мѣрѣ въ здѣшнемъ мірѣ. Всякая страсть приходитъ къ концу, она заключается въ гробъ, уносится въ почтовой каретѣ, исчезаетъ изъ жизни тѣмъ или другимъ путемъ, засыпается глыбой земли и скрывается отъ нашихъ очей. Но она была частицей нашей души и поэтому вѣчна. Развѣ мать не любитъ своего умершаго ребенка? Развѣ человѣкъ не любитъ своей прежней любовницы? Даже тогда, когда около него сидитъ веселая, нѣжная жена съ дюжиной дѣтей, играющихъ у ея ногъ? Нѣтъ сомнѣнія, что, когда старый воинъ держалъ въ своихъ рукахъ ручку дѣвочки, этотъ маленькій талисманъ перенесъ его снова въ Гэдсъ, и онъ увидалъ свою Леонору....
   -- Здравствуйте, дядюшка,-- говорятъ дѣвочки No 2 и 3 милымъ дѣтскимъ хоромъ. Онъ роняетъ талисманъ, онъ снова возвратился къ дѣйствительной жизни -- прыгающій ребенокъ на рукахъ качающей кормилицы лепечетъ привѣтствіе. Альфредъ смотритъ нѣсколько времени на дядю въ бѣлыхъ шароварахъ, потомъ неотступно проситъ Клэйва нарисовать ему картинку; и черезъ минуту сидитъ у него на колѣнахъ. Онъ всегда карабкается на кого-нибудь или на что-нибудь, или вертится на стульяхъ, или свѣшивается черезъ перила, или становится на чью-нибудь голову или на свою собственную -- по мѣрѣ того какъ подвигается его выздоравливаніе, шалости его становятся ужасны. Миссъ Гонимэнъ и Ганна будутъ разсказывать о его опустошеніяхъ нѣсколько дѣть сряду, послѣ того какъ маленькій человѣчекъ ихъ оставитъ. Когда онъ будетъ веселымъ, молодымъ гвардейцемъ и пріѣдетъ повидаться съ ними въ Брэйтонъ, онѣ покажутъ ему голубой китайскій кувшинъ, въ видѣ дракона, на который ему вздумалось сѣсть, и который онъ такъ горько оплакивалъ, когда разбилъ.
   Когда это маленькое общество, улыбаясь вышло и отправилось гулять на морской берегъ, полковникъ сѣлъ и снова принялся за прерванный десертъ. Миссъ Гонимэнъ разсказываетъ о дѣтяхъ и ихъ матери, о достоинствахъ мистера Куна, и о красотѣ миссъ Этели, многозначительно поглядывая на Клэйва, которому больше не хочется ни пряничныхъ орѣховъ, ни десерту, ни вина, и юношескій носъ котораго обращенъ теперь къ окну. Какая добросердая женщина, будь она молода или стара, не любитъ устроивать свадебъ? Полковникъ, не отводя отъ стола глазъ говорить: "она напоминаетъ мнѣ о -- объ одной особѣ, которую я зналъ когда-то."
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ! восклицаетъ миссъ Гонимэнъ, и думаетъ про себя, что Эмма должна была очень перемѣниться послѣ своей поѣздки въ Индію, потому-что у нея были свѣтлые волосы и бѣлыя рѣсницы, и ужь вовсе не красивая нога;-- но, милая моя, добрая лэди, полковникъ и не думаетъ о покойной мистриссъ Кэзи.
   Онъ выпилъ достаточное количество мадеры: безъискусственный, ласковый пріемъ всѣхъ въ этомъ мѣстѣ, молодыхъ и старыхъ расплавилъ его сердце и онъ пошелъ на верхъ сдѣлать визитъ своей невѣсткѣ, къ которой подошелъ съ самымъ вѣжливымъ поклономъ, какой слѣдовалъ лэди ея званія. Гдѣ онъ научился этимъ утонченнымъ пріемамъ, которымъ каждый изъ насъ, знавшихъ его, удивлялся? У него была естественная простота, навыкъ къ благосклонности и благороднымъ мыслямъ; чистая душа, и потому -- выше лицемѣрія и притворства -- можетъ-быть, французы съ которыми онъ былъ такъ друженъ въ своей ранней молодости, удѣлили ему нѣкоторую прелесть обращенія ихъ vielle cour -- ужь конечно его сводные братья ничего подобнаго не заимствовали. "Что это значитъ, почему Бэрнсъ писалъ о своемъ дядѣ, будто онъ смѣшонъ?" говорила леди Анна своей дочери тотъ же вечеръ. "Твой дядя восхитителенъ. Я никогда не видала болѣе совершеннаго grand seigneur. Онъ напоминаетъ мнѣ моего дѣда, хотя въ дѣдушкиныхъ важныхъ пріемахъ было болѣе искусственности и голосъ его былъ испорченъ нюхательнымъ табакомъ. Посмотри на полковника. Онъ куритъ то и дѣло, но какъ онъ пристроенъ! И это человѣкъ, котораго дядя Гобсонъ, и твой бѣдняжка папа, представили намъ чѣмъ-то въ родѣ медвѣдя! Мистеръ Ньюкомъ, у котораго у самого лакейскій тонъ! Полковникъ -- совершенство. Что хочетъ доказать Бэрнсъ, осмѣивая его? Я бы желала, чтобъ у Бэрнса былъ такой облагороженный видъ; но увы, онъ похожъ на своего бѣдняжку -- папа. Que voulez vous, моя милая? Ньюкомы -- люди почтенные; Ньюкомы -- люди богатые; но чтобъ они были люди изящные -- нѣтъ. Я ни и не обманывала себя этой мыслью, когда выходила за твоего бѣдняжку -- папа. Однимъ словомъ я объявляю, что полковникъ Ньюкомъ такой человѣкъ, котораго мы обязаны отличать всячески. Когда мы возвратимся въ Лондонъ, я представлю его всему нашему семейству: бѣдный полковникъ! Пусть онъ увидитъ, что въ его семействѣ есть нѣкоторые представительные родные, кромѣ тѣхъ, которыхъ онъ встрѣтитъ у мистриссъ Ньюкомъ, въ Брэйанстонъ-Сквэрѣ. Тебѣ надо поѣхать въ Брэйанстонъ-Сквэръ тотчасъ, какъ мы возвратимся въ Лондонъ, ты должна пригласить своихъ кузинъ и ихъ гувернантку, и мы сдѣлаемъ для нихъ маленькій вечеръ. Мистриссъ Ньюкомъ невыносима, но мы никогда не должны покидать своихъ родныхъ, Этель. Когда ты начнешь выѣзжать, ты должна тамъ обѣдать и поѣхать къ ней на балъ. Каждая молодая дѣвушка, стоящая въ твоемъ положеніи въ свѣтѣ, должна дѣлать жертвы и исполнять обязанности относительно своихъ родныхъ. Посмотри на меня. Зачѣмъ я вышла за твоего бѣднаго, добраго папа? Изъ обязанности. Развѣ тетка твоя, Фанни, убѣжавшая съ капитаномъ Кэнонбэри, была счастлива? У нихъ одиннадцать человѣкъ дѣтей и они въ Болоньѣ умираютъ съ голоду. Подумай: три сына Фанни ходятъ въ школу въ желтыхъ чулкахъ. Твой папа помогаетъ имъ. Я увѣрена, что мой папа съ-ума бы сошелъ, еслибъ дожилъ до этого дня! Она пріѣзжала съ однимъ изъ этилъ несчастныхъ въ Паркъ-Лэнъ; но я не могла ихъ видѣть. Моя чувствительность не допустила меня до этого. Когда моя горничная... у меня тогда была горничная француженка -- Луиза ты помнишь -- поведеніе ея было abominable -- такое же было и у Prérille -- когда она пришла и сказала мнѣ, что милэди Фанни внизу съ маленькимъ джентльменомъ, qui parlait des bas jaunes, я не могла видѣть ребенка. Я просила ее на верхъ въ мою комнату, и совершенно для того, чтобъ ее не обидѣть, легла въ постель. Эта негодная Луиза встрѣтила ее въ Болоньѣ и разсказала ей объ этомъ. Прощай, не надо намъ больше оставаться болтать здѣсь. Да благословитъ тебя небо, моя душенька! Вонъ окна полковника! Гляди, онъ куритъ на своемъ балконѣ -- это должна быть комната Клэйва. Клэйвъ славный, добрый мальчикъ. Это было очень мило съ его стороны -- нарисовать столько картинокъ для Альфреда. Убери рисунки, Этель. Мистеръ Сми видѣлъ нѣкоторые изъ нихъ въ Паркъ-Лэнѣ, и говорилъ что въ нихъ видѣнъ замѣчательный талантъ. Какой былъ талантъ у твоей тетки Эмили къ рисованію; только она рисовала цвѣты! У меня не было ни какого таланта въ особенности, такъ всегда говорила мама -- а докторъ Бельперъ говорилъ: "Любезная лэди Уэльгэмъ" (это было до смерти дѣдушки), "есть у миссъ Анны талантъ пришивать пуговицы и дѣлать gудины?" -- пудины онъ выговаривалъ. Прощай, мое сокровище. Да сохранитъ тебя Господь, моя Этель!"
   Полковникъ видѣлъ съ своего балкона стройную фигуру удаляющейся дѣвушки, и съ любовью посмотрѣлъ ей въ слѣдъ: дымъ отъ его сигары вился въ воздухѣ, и онъ составилъ изъ него замокъ, въ которомъ Клэйвъ былъ лордомъ, а эта хорошенькая Этель лэди.-- Какое это откровенное, благородное, свѣтлое юное существо!" думалъ онъ.-- Какъ она радостна и весела; какъ она добра къ миссъ Гонимэнъ; она обошлась съ ней такъ почтительно, какъ этого заслуживаетъ старая лэди -- какъ она ласкова съ своими братьями и сестрами. Какой у нея нѣжный голосъ! Какая хорошенькая, бѣленькая ручка! Когда она мнѣ подала ее, у меня на рукѣ лежала какъ-будто бѣленькая птичка. Мнѣ надо носить перчатки, право, и платье мое въ-самомъ-дѣлѣ старомодное, какъ говоритъ Бинни; какая была бы славная парочка -- это дитя съ Клэйвомъ! Она напоминаетъ мнѣ пару глазъ, которыхъ я не видалъ уже тридцать лѣтъ. Я бы желалъ, чтобы Клэйвъ на ней женился; желалъ бы видѣть его внѣ бѣдъ и опасностей, въ которыя попадаются молодые люди, и невредимымъ съ такой милой дѣвушкой какъ она. Еслибъ такъ угодно было Богу, я могъ бы быть счастливъ самъ и устроить счастье женщины. Но судьба всегда была противъ меня. Я желалъ бы видѣть Клэйва счастливымъ, и потомъ сказать Nuno dimittis.-- Мнѣ нынѣшній вечеръ ничего больше не будетъ нужно, Кинъ, ты можешь идти спать.
   -- Благодарю, полковникъ, отвѣчаетъ Кинъ, который вошелъ-было приготовить носгель своему господину, и хотѣлъ уйдти, какъ вдругъ полковникъ вернулъ его.
   -- Скажи пожалуйста, Кинъ, это мое голубое платье очень старо?
   -- Необыкновенно побѣлѣло по швамъ, полковникъ, отвѣчаетъ тотъ.
   -- Старше оно, чѣмъ платье другихъ особъ?-- Кинъ долженъ сознаться, съ важнымъ видомъ, что платье полковника очень плохо.
   -- Ну, такъ купи мнѣ другое платье -- смотри чтобы я ничего такого не дѣлалъ и не носилъ, что не принято. Я такъ давно уѣхалъ изъ Европы, что не знаю здѣшнихъ обычаевъ и не прочь учиться.
   Кинь уходитъ, рѣша, что господинъ его -- старый козырь; это мнѣніе онъ тотчасъ же сообщилъ мистеру Куну, человѣку лэди Ганнъ, но время длинной попойки между этими двумя джентльменами. И такъ-какъ каждый изъ насъ, такъ или иначе подвергается этой домашней критикѣ, избѣжать которой не могутъ люди самые великіе, я говорю, счастливъ тотъ, о которомъ слуги его говорятъ хорошо.
   

XVI.
Въ которой мистеръ Шеррикъ отдаетъ въ наймы свой домъ въ Фицрой-Сквэр
ѣ.

   Не смотря на насмѣшки газеты Newcome Independent и на несчастную поѣздку полковника на родину его кормилицы, онъ все-таки оставался въ большой милости въ Паркъ-Лэнѣ, куда достойный джентльменъ дѣлалъ ежедневныя посѣщенія, и бывалъ всегда принятъ съ радушіемъ и почти съ любовью, по-крайней-мѣрѣ дамами и дѣтьми. Кто бралъ съ собой дѣтей въ Астлей, какъ не дядя Ньюкомъ? И видалъ его тамъ посреди купы этого маленькаго народа, посреди всѣхъ дѣтей вмѣстѣ. Онъ былъ въ восхищеньѣ и смѣялся штукамъ фигляра съ кольцомъ. Онъ смотрѣлъ "Битву при Ватерлоо" со вниманіемъ, не переводя духу, и былъ пораженъ, пораженъ, клянусь Юпитеромъ, сэръ -- изумительнымъ сходствомъ главнаго дѣйствующаго лица съ императоромъ Наполеономъ, котораго могилу онъ посѣтилъ, возвращаясь изъ Индіи, о чемъ и заблагоразсудилъ разсказать своему маленькому обществу, сидѣвшему въ кучѣ вокругъ него: маленькія дѣвочки, дочери сэра Брэйана, каждая держали по одному пальцу доблестной его руки; молодые мистеры Альфредъ и Эдуардъ хлопали и кричали "ура", возлѣ него, въ то время, какъ мистеръ Клэйвъ и миссъ Этель сидѣли въ глубинѣ ложи, наслаждаясь сценой, но сохраняя decorum, приличный ихъ высшему возрасту и благоразумію. Что касается Клэйва, онъ былъ гораздо старше по этимъ предметамъ, чѣмъ убѣленный сѣдинами воинъ, отецъ его. Весело было слышать откровенный смѣхъ полковника при шуткахъ паяца и видѣть его нѣжность и простоту, съ которыми онъ наблюдалъ за счастливымъ юнымъ племенемъ. Какъ расточительно снабжалъ онъ ихъ сластями въ антрактахъ! Тогда онъ садился посреди ихъ и самъ ѣлъ апельсинъ съ большимъ удовольствіемъ. Я бы желалъ знать, какую сумму денегъ взялъ бы мистеръ Бэрнсъ Ньюкомъ за то, чтобъ просидѣть пять часовъ сряду съ своими маленькими братьями и сестрами въ общественной ложѣ и ѣсть апельсинъ передъ лицомъ всего собранія? Когда маленькій Альфредъ поступилъ въ Гарроу, вы можете быть увѣрены, что полковникъ Ньюкомъ и Клэйвъ мчались туда чтобъ навѣстить маленькаго человѣка и дарили его по-королевски. Какія деньги отданы лучше тѣхъ, которыя идутъ на школьные гостинцы? Какъ ласка помнится реципіентами въ послѣдствіи! Благо тому, кто даетъ и кто принимаетъ. Вспомните, какъ счастливы бывали вы такими благодѣяніями въ собственныя ваши раннія лѣта, и ступайте въ первый хорошій день, и понесите гостинецъ своему племяннику въ школу!
   Органъ благосклонности былъ такъ развитъ у полковника, что ему бы хотѣлось излить свои щедроты и на молодое поколѣніе, своихъ племянниковъ и племянницъ въ Брэйнистонъ-Сквэрѣ, точно также какъ на ихъ двоюродныхъ въ Паркъ-Лэнѣ; но мистриссъ Ньюкомъ была слишкомъ добродѣтельна, чтобы допустить подобное баловство дѣтямъ. Она сдѣлала бѣдному джентльмену выговоръ за посягательство на ея сыновей, когда эти юноши возвратились домой на праздники, и очень ихъ огорчила, заставивъ отдать назадъ блестящіе золотые соверены, на которые дядя думалъ ихъ угостить.
   -- Я не охуждаю другихъ семействъ, говоритъ она; я не намекаю на другія семейства, давая знать, безъ сомнѣнія, что она не намекаетъ на Паркъ-Лэнъ. Тамъ могутъ быть дѣти, которымъ дозволено принимать деньги отъ взрослыхъ друзей ихъ отцовъ. Тамъ могутъ быть дѣти, которые протягиваютъ руки для подарковъ, и такимъ-образомъ становятся корыстолюбивыми съ раннихъ лѣтъ. Я не дѣлаю никакихъ заключеній относительно семьи другихъ. Я только смотрю, думаю и молюсь за счастье моей собственной, обожаемой семьи. Мои дѣти ни въ чемъ не нуждаются. Небо съ изобиліемъ снабдило ихъ всякого рода комфортомъ, изысканностью и роскошью. Къ чему намъ обязываться другимъ, когда у насъ у самихъ всего много? Я бы считала это неблагодарностью, полковникъ Ньюкомъ, недостаткомъ врожденнаго чувства приличія, еслибъ позволила моимъ сыновьямъ принимать деньги. Помните, что я не дѣлаю никакихъ намековъ. Когда они отправляются въ школу, всегда получаютъ по соверену отъ своего отца, и по шиллингу въ недѣлю, что очень достаточно для карманныхъ денегъ. Когда они дома, я желаю, чтобъ они имѣли умственныя удовольствія: я ихъ посылаю въ политехническую школу съ профессоромъ Гийономъ, который такъ добръ, что объясняетъ имъ нѣкоторыя чудеса науки и удивительные законы механики. Я посылала ихъ съ картинную галлерею Британскаго музея. Я ѣзжу cъ ними сама на восхитительныя лекціи въ заведеніе улицы Альбермэрль. Я не желаю, чтобъ они посѣщали театральныя представленія. Я не охуждаю тѣхъ, которые ѣздятъ въ театръ; напротивъ! Что я такое, чтобъ могла позволять себѣ судить поведеніе другихъ? Когда вы писали изъ Индіи, изъявляя желаніе, чтобъ нашъ сынъ познакомился съ твореніями Шекспира, я уступила свое Мнѣніе съ-разу. Могу ли я вступиться посредникомъ между ребенкомъ и его отцомъ? Я одобрила мальчика идти въ театръ и послала его въ партеръ съ однимъ изъ нашихъ лакеевъ.
   -- И вы были такъ добры, что посылали ему гостинцевъ также, милая Марія, говоритъ добродушный полковникъ, прерывая ея проповѣдь; но "добродѣтель" была не изъ такихъ, которыхъ легко сбыть съ рукъ.
   -- А почему, полковникъ Ньюкомъ, воскликнула добродѣтель, прижимая пухленькую ручку къ своему сердцу, почему и такъ угощала Клэйва? Потому-что я стояла къ нему in loco parentis: потому-что онъ былъ мнѣ -- какъ сынъ, а я ему -- какъ мать. Я ему снисходила больше чѣмъ своимъ собственнымъ дѣтямъ. Тогда онъ считалъ себя счастливымъ бывать у насъ въ домѣ: тогда, можетъ-быть, Паркъ-Лэнъ не такъ часто бывалъ для него открытъ какъ Брэйанстонъ-Сквэръ; но я не дѣлаю никакихъ намековъ. Тогда онъ не ходилъ въ другой домъ шесть разъ, а въ мой одинъ. Онъ былъ простой, довѣрчивый, благородный мальчикъ. Онъ не былъ ослѣпленъ свѣтскимъ званіемъ, или титуломъ, или пышностью. Этого онъ не могъ найдти въ Брэйанстонъ-Сквэрѣ. Купеческая жена, дочь деревенскаго стряпчаго -- нельзя было ожидать, чтобъ мой смиренный столь окружала именитая аристократія; я бы этого не пожелала, еслибъ и могла. Я слишкомъ люблю свое собственное семейство; я слишкомъ честна, слишкомъ проста, позвольте мнѣ сознаться съ-разу, полковникъ Ньюкомь, слишкомъ горда! А теперь, теперь отецъ его возвратился въ Англію и я уступила его; а онъ, не встрѣчаясь съ знаменитой аристократіей въ моемъ домѣ, больше сюда не ходитъ.
   Слезы катились изъ ея маленькихъ глазъ, пока она говорила, и она закрыла свое круглое лицо носовымъ платкомъ.
   Еслибъ полковникъ читалъ въ это утро газету, онъ бы могъ видѣть между тѣмъ отдѣломъ, который называется "Свѣтскими объявленіями", причину, можетъ-быть того, что невѣстка его выказала столько злобы и добродѣтели. Morning Post объявлялъ, что вчерашній день сэръ Брэйанъ и лэди Ньюкомъ угощали обѣдомъ Его высокомочіе персидскаго посланника и Букшихъ-Бея; достопочтеннаго Кэнонъ Роу, президента контрольнаго совѣта, и леди Луизу Роу, графа И--, графиню Кью, графа Кью, сэра Кюррея Бофтоня, генералъ-маіора Гуккера и его супругу, полковника Ньюкома и мистера Ораса Фоджи. За тѣмъ у ея милости было собраніе, на которомъ присутствовали такіе-то и такіе-то.
   Этотъ каталогъ извѣстныхъ именъ былъ прочитанъ мистриссъ Ньюкомъ ея супругу за завтракомъ, и прочитанъ съ обычными комментаріями.
   -- Президентъ контрольнаго совѣта, предсѣдатель приказа остъ-индской директоріи, бывшій генералъ-губернаторъ Индіи и цѣлый полкъ Кью. "Не правда-ли, Марія, полковникъ былъ въ хорошей компаніи", вскрикиваетъ мистеръ Ньюкомъ со смѣхомъ. "Вотъ бы какой обѣдъ тебѣ дать ему. Надо было пригласить такихъ господъ, которые могли бы потолковать объ Индіи. Когда полковникъ обѣдалъ у насъ, его посадили между старой леди Уармелли и профессоромъ Рутсомъ. Неудивительно, что тотчасъ послѣ обѣда онъ отправился спать. Я самъ засыпалъ раза два или три во время этого проклятаго и длиннаго спора между профессоромъ Рутсомъ и д--ъ Уиндусомъ. Этотъ Уиндусъ чертовскій спорщикъ.
   -- Докторъ Уиндусъ человѣкъ ученый, имя его имѣетъ европейскую извѣстность, говоритъ торжественно Марія. Всякой умный человѣкъ предпочтетъ такую компанію титулованнымъ, но пустымъ членамъ того семейства, изъ котораго братъ твой взялъ себѣ жену.
   -- Ты опять начинаешь, Полли! У тебя всегда какой-нибудь крючокъ противъ леди Анны и ея родственниковъ, добродѣтельно замѣчаетъ мистеръ Ньюкомъ.
   -- Какой крючекъ? Какъ вы можете употреблять такія простонародныя выраженія? Что мнѣ за дѣло до титулованныхъ родственниковъ сэра Брэнана? Я не обращаю вниманія на знатное происхожденіе. Я предпочитаю людей науки, людей разума всякому свѣтскому званію.
   -- Ну, и оставайся при своемъ, говоритъ Гобсонъ своей супругѣ. У тебя свое общество, у леди Анны свое. Ты идешь своей дорогой, леди Анна своей. Ты женщина съ высшими взглядами, милая Полли: всякой это знаетъ. Я просто сельскій фермеръ и останусь сельскимъ фермеромъ. Какъ скоро ты счастлива, счастливъ и я. Мнѣ нѣтъ дѣла о чемъ говорятъ за обѣдомъ наши гости: о греческомъ языкѣ или объ алгебрѣ. Право, моя милая, я увѣренъ, что ты въ состояніи управляться съ самымъ ученымъ изъ нихъ.
   -- Я старалась наверстать потерянное время и недоконченное воспитаніе прилежаніемъ, говоритъ мистриссъ Ньюкомъ. Ты женился на дочери бѣднаго стряпчаго. Вы не искали себѣ жены между дочерями пэровъ, мистеръ Ньюкомъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ. Я не такой дуракъ, вскрикиваетъ мистеръ Ньюкомъ, съ удивленіемъ поглядывая на свою дородную супругу, сидѣвшую за серебрянымъ чайникомъ.
   -- Мое воспитаніе было не кончено, и я уразумѣла его недостатки, и, кажется, успѣла развить скромныя дарованія, которыми небо надѣлило меня, мистеръ Ньюкомъ.
   -- Скромныя! восклицаетъ супругъ. Нѣтъ, ты черезъ-чуръ уже скромна, Полли! Ты сама очень хорошо знаешь, что ты женщина съ высшими взглядами. У меня нѣтъ высшихъ взглядовъ, я знаю это: довольно и одной особы въ семействѣ. Читать я предоставляю тебѣ, моя милая. Кажется, мнѣ подали лошадей. Послушай, я бы очень желалъ, чтобы ты когда-нибудь позвала лэди Анну. Поѣзжай къ ней, она хорошая женщина. Я знаю, она вѣтрена и все такое, да и Брэйанъ слишкомъ задираетъ носъ, но право и онъ не дурной человѣкъ. Мнѣ очень хочется, чтобы вы поближе сошлись съ его женой.
   Отправляясь въ Сити, мистеръ Ньюкомъ зашелъ взглянуть на новый домъ, No 120, на Фицройскомъ сквэрѣ, нанятой его братомъ полковникомъ, вмѣстѣ съ его другомъ, мистеромъ Бинни. Хитрая штука мистеръ Бинни: привезъ съ собой изъ Индіи порядочный запасъ денегъ, и теперь придумываетъ, какъ-бы ихъ помѣстить въ вѣрныя руки за проценты. Онъ былъ представленъ братьямъ Ньюкомамъ. Мистеръ Ньюкомъ очень хорошаго мнѣнія о другѣ полковника.
   Домъ великъ, по надо сознаться -- нѣсколько мраченъ. Незадолго передъ тѣмъ, въ пемъ помѣщался женскій пансіонъ, котораго дѣла были не въ цвѣтущемъ состояніи. До сихъ поръ еще виденъ слѣдъ мѣдной дощечки -- мадамъ Латуръ, оставленой на огромной, темной двери: сѣни украшены во вкусѣ конца прошедшаго столѣтія, съ погребальной урной передъ входомъ, съ гирляндами и бараньими головами по угламъ. Мадамъ Латуръ, которая держала когда-то желтую карету и возила въ ней гулять своихъ воспитанницъ въ паркъ Регента, -- была изгнанницей (родилась она въ Ислингтонѣ; имя ея отца было Григсонъ), подобно Самуилу Шеррику, тому мистеру Шеррику, котораго винные погреба подкапываются подъ капеллу лэди Уиттльси, гдѣ проповѣдуетъ краснорѣчивый мистеръ Гонимэнъ. Домъ принадлежитъ мистеру Шеррику. Кой-кто увѣряетъ, что настоящее его имя -- Шедракъ, что его знавали еще мальчикомъ, когда онъ торговалъ апельсинами, что потомъ онъ былъ театральнымъ хористомъ, а потомъ секретаремъ у какого-то великаго трагика. Я съ своей стороны ничего не знаю объ этихъ исторіяхъ. Былъ онъ или не былъ соучастникомъ мистера Кэмпіона въ гостиницѣ "Пастуха"; но теперь у него прекрасная дача, въ Аббейродѣ; теперь онъ ведетъ хорошее, даже громкое знакомство, преимущественно съ представителями спорта; ѣздитъ верхомъ и въ экипажахъ на превосходныхъ лошадяхъ; имѣетъ ложу въ оперѣ и свободный доступъ за кулисы. Онъ красивъ собой, съ большими черными глазами, сіяетъ драгоцѣнными каменьями, носитъ испанскую бородку, и послѣ обѣда очень нѣжно поетъ сентиментальныя пѣсни. Кому какое дѣло, что за религію исповѣдывали предки мистера Шеррика, и чѣмъ онъ занимался въ молодости? Мистеръ Гонимэнъ, человѣкъ безспорно почтенный, представилъ мистера Шеррика полковнику и Бинни. Мистеръ Шеррикъ снабдилъ ихъ погребъ нѣкоторымъ количествомъ того самаго вина, о которомъ Гонимэнъ говорилъ такія милыя рѣчи. Вино было недорого; оно бывало даже недурно, если вы входили съ Шеррикомъ въ дѣла единственно на счетъ вина. Входя въ его магазинъ съ готовыми деньгами въ рукѣ, какъ всегда поступали наши простодушные друзья, вы заранѣе могли быть увѣрены, что мистеръ Шеррикъ приметъ васъ превосходно.
   Никакого нѣтъ сомнѣнія, что, нанявъ домъ, полковникъ, мистеръ Бинни и Клэйвъ находили большое удовольствіе въ осмотрѣ комнатъ, въ посѣщеніи мебельныхъ лавокъ и въ закупкахъ различныхъ украшеній для своей новой обители. Домъ ихъ нисколько не походилъ на другіе дома; въ немъ было трое господъ и четверо -- пятеро слугъ. Кинъ прислуживалъ полковнику и его сыну; какой-то болѣзненный мальчишка въ сапогахъ мистеру Бинни; мистриссъ Кинъ завѣдывала кухней и содержала въ чистотѣ комнаты при помощи двухъ служанокъ. Самъ полковникъ отличался необыкновеннымъ искусствомъ приготовлять рубленную баранину, pot-au-feu и пилавъ. Сколько же и трубокъ выкуривалъ онъ, въ столовой, въ гостиной, повсюду! Сколько пріятныхъ вечеровъ провели мы въ этомъ домѣ слушая шуточки мистера Бинни! Тогда-то именно и давались тѣ званые обѣды, на которыхъ сочинителю этой біографіи всегда былъ отведенъ уголокъ.
   У Клэйва былъ наставникъ,-- Грейндли изъ Корпуса,-- котораго мы ему рекомендовали и съ которымъ юный джентльменъ не слишкомъ ломалъ голову надъ умственными занятіями; но forte Клэйва заключалось въ рисованіи -- онъ дѣлалъ эскизы лошадей и собакъ, эскизы всѣхъ служителей, начиная съ больноглазаго мальчишки и кончая племянницей мистриссъ Кинъ, краснощекой дѣвушкой, которую добродѣтельная домоправительница то и дѣло сзывала внизъ. Онъ нарисовалъ своего отца во всѣхъ позахъ -- спящимъ, гуляющимъ, верхомъ на конѣ; рисовалъ веселаго малютку, мистера Бинни, то на креслѣ съ протянутыми пухленькими ноженками, то на маленькой лошадкѣ, на которой Бинни очень живо подпрыгивалъ. Молодой Ридлей былъ неразлучнымъ другомъ Клэйва. Сбывъ съ рукъ по-утру Грейндли, съ его классиками и математическими уроками, и отъѣздивъ съ отцомъ, Клэйвъ отправлялся въ художественную академію Гэндиша, гдѣ Ридлей конечно успѣвалъ провести нѣсколько часовъ за работой, прежде чѣмъ его молодой другъ и патронъ покидалъ книги для кисти.
   -- "О," скажетъ Клэйвъ, если вы теперь заговорите съ нимъ о тѣхъ минувшихъ дняхъ, -- "веселое было время! Не думаю, чтобы тогда въ цѣломъ Лондонѣ нашелся молодой человѣкъ счастливѣе меня."
   И вотъ, въ мастерской Клэйва, до-сихъ-поръ виситъ портретъ, написанный въ одинъ присѣстъ: портретъ мужчины, съ маленькой лысиной, съ волосами, тронутыми сѣдиной, съ длинными усами, съ легкой, ласковой улыбкой на губахъ и съ задумчивыми глазами. И Клэйвъ показываетъ своимъ дѣтямъ портретъ ихъ дѣда, и говоритъ имъ, что въ цѣломъ свѣтѣ никогда не бывало джентльмена благороднѣе.
   

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

XVII.
Художественная школа.

   Британскіе художники, кажется, ищутъ пищи своему вдохновенію въ грусти, и любятъ основывать свое мѣстопребываніе въ мѣстахъ уединенныхъ; а, можетъ быть, и то, что скудно снабженные кошельки принуждаютъ ихъ удовлетворяться такими удобствами, которыя отвергаются болѣе процвѣтающими сословіями. Нѣкоторые изъ самыхъ мрачныхъ кварталовъ города населены учениками и профессорами живописи. Проходя по улицамъ, быть-можетъ, нѣкогда веселымъ и благоустроеннымъ, гдѣ дамскіе носильщики повергали другъ друга копьями на мостовую и факельщики со свѣточами провожали черезъ грязь щеголей, кто бы не замѣтилъ художественнаго нашествія на эту страну когда-то посвященную модѣ и забавамъ? Среднія окна мастерскихъ расширены такъ, что достигаютъ размѣровъ спаленъ -- тѣхъ спаленъ, гдѣ лэди Бетти пудрила волосы и гдѣ теперь станокъ художника завладѣлъ мѣстомъ, которое за сто лѣтъ занималъ ея тоалетный столъ. Есть степени въ упадкѣ: послѣ того какъ представителямъ моды вздумается переселиться и удалиться изъ Сохо или Блумсбэри, положимъ, въ Кавендишъ-Сквэръ, оставленные ими дома займутся докторами, и все еще сохранятъ приличный видъ; окна всегда чисты, ручки звонковъ и дощечки блестятъ и докторская карета катится вокругъ сквэра почти также щеголевато, какъ карета графини, умчавшая ее въ иныя страны. Случается, что меблированныя квартиры со столомъ заступаютъ мѣсто доктора, который послѣдовалъ за своими больными въ новое мѣсто; и потомъ уже Дикъ Тинто приходитъ туда съ своей тусклой дощечкой, проламываетъ сѣверное окно и воздвигаетъ тутъ свою мастерскую. Мнѣ нравятся его красивые усы и яркій бархатный жилетъ; его странное лицо, странное тщеславіе и доброе сердце. И почему бы ему не позволить своимъ рыжеватымъ локонамъ упадать на воротнички рубашки? Для чего ему отказывать себѣ въ бархатномъ жилетѣ? Вѣдь это не больше какъ бумазея, которая ему стоила по восемнадцати пенсовъ за аршинъ. Онъ представляется такимъ, каковъ онъ на самомъ дѣлѣ, и обнаруживается въ своихъ костюмахъ также самопроизвольно, какъ птица поетъ или какъ луковица родитъ тюльпанъ. И такъ-какъ ужасный видъ Дика -- съ его развѣвающимся плащемъ, всклокоченной бородой и таинственнымъ сомбреро -- скрываетъ доброе, простодушное созданье, воспитанное по дешевымъ цѣнамъ, то и жизнь его соотвѣтствуетъ его костюму; онъ принимаетъ на себя видъ ночнаго убійцы и облекается въ романическія одежды: сорвавши ихъ, вы найдете не только не злодѣя, но кроткую, нѣжную душу; не озлобленнаго поэта, избѣгающаго сообщества людей для болѣе достойной бесѣды съ своими собственными великими мыслями, но веселаго товарища, который имѣетъ дарованіе воспроизводить на полотнѣ дорогія платья, рукоятки оружіи (съ различными изображеніями), или деревья и лошадей, или гондолы и зданія, и мало ли что еще; у него сильная склонность ко всему живописному, проявляющаяся въ его произведеніяхъ и во внѣшней его особѣ; а впрочемъ -- это добродушное созданье, любящее своихъ друзей, вино, обѣды, веселыя собранія и все хорошее. Я находилъ предобрый народъ между этими сумрачными усачами. Они открываютъ устрицы своими ятаганами, жарятъ пирожки на рапирахъ и наполняютъ свои венеціанскіе стаканы виномъ съ водою, половина на половину. Если у нихъ есть деньги въ тощихъ кошелькахъ, будьте увѣрены, что есть и пріятель, съ которымъ они истратятъ эти деньги. Какой невинной веселостью, какой оживленной бесѣдой за ужиномъ на продранной скатерти, и удивительными пѣснями послѣ ужина, какимъ паѳосомъ, остроуміемъ, юморомъ наслаждается человѣкъ, посѣщающій ихъ общество! Мистеръ Клэйвъ Ньюкомъ, который давно уже брѣетъ бороду, который сдѣлался семейнымъ человѣкомъ и видѣлъ свѣтъ съ тысячи различныхъ сторонъ, увѣряетъ, что жизнь его, какъ студента -- художника, и въ отечествѣ, и за границей, была самымъ пріятнымъ временемъ изо всего его существованія. Разсказъ объ этой жизни такъ же будетъ незанимателенъ, какъ описаніе обѣда или въ точности переданный разговоръ двухъ любовниковъ; но біографъ, доведшій своего героя до этого періода его жизни, обязанъ разсказать о немъ, прежде чѣмъ перейдетъ къ другимъ случайностямъ, о которыхъ будетъ повѣствовать своимъ чередомъ.
   Мы можемъ быть увѣрены, что молодой человѣкъ имѣлъ много разговоровъ съ нѣжно любившимъ его отцомъ по поводу занятій, которыя ему слѣдовало избрать. Въ отношеніи математическаго и классическаго образованія, старшій Ньюкомъ долженъ былъ сознаться, что изо ста мальчиковъ -- пятьдесятъ были также свѣдущи, какъ его сынъ, и, по-крайней-мѣрѣ, пятьдесятъ гораздо трудолюбивѣй; военная служба въ мирное время казалась полковнику Ньюкому дурной дорогой для молодаго человѣка, такъ любившаго удобства жизни и удовольствія, какъ его сынъ. Страсть же его къ живописи была очевидна для всѣхъ. Не были ли его учебныя книги наполнены каррикатурами учителей? Даже когда его наставникъ Гриндлей читалъ ему наставленія, онъ инстинктивно нарисовалъ Гриндлея подъ самымъ его носомъ. Художникомъ рѣшился быть Клэйвъ и ничѣмъ другимъ; и Клэйвъ, имѣвшій тогда лѣтъ шестнадцать отъ роду, началъ изучать живопись, en règle, подъ руководствомъ знаменитаго мистера Гэндиша изъ Сохо.
   Извѣстный портретистъ, Альфредъ Сми, эсквайръ, изъ королевской академіи, рекомендовалъ Гэндиша полковнику Ньюкому однажды, когда оба джентльмена встрѣтились на обѣдѣ у Анны Ньюкомъ. Мистеру Сми случилось какъ-то разсмотрѣть нѣкоторые изъ рисунковъ Клэйва, которые молодой человѣкъ подарилъ своимъ кузенамъ. Для Клэйва самымъ большимъ удовольствіемъ было рисовать для нихъ картинки, и онъ съ радостью готовъ былъ проводить всѣ вечера за этимъ занятіемъ. Онъ сдѣлалъ тысячу очерковъ съ Этели меньше чѣмъ въ годъ, въ тотъ самый годъ, въ который каждый день, казалось, возвышалъ красоту этого свѣтлаго созданья, развивалъ нимфоподобныя формы Этели и придавалъ ея лицу новыя прелести. Клэйвъ, разумѣется, рисовалъ также и Алфреда и всю дѣтскую вообще, тетку Анну и бленгеймскихъ испанскихъ собакъ, и мистера Куна и его серьги, величественнаго Джона, несущаго ящикъ съ каменнымъ углемъ, и всѣхъ и все въ этомъ коротко знакомомъ ему домѣ.
   -- Какой талантъ у этого мальчика, увѣрялъ щедрый на похвалы мистеръ Сми. Какая сила и самобытность во всѣхъ его рисункахъ! Посмотрите на его лошадей! Славно, клянусь Юпитеромъ, славно! А Альфредъ на своемъ пони, а миссъ Этель въ испанской шляпѣ, съ развѣвающимися по вѣтру волосами! Мнѣ надо взять съ собой этотъ эскизъ -- рѣшительно я беру его, теперь же, и покажу его Ландсиру.
   Вѣжливый художникъ бережно завернулъ рисунокъ въ листъ бумаги, положилъ его въ шляпу, и потомъ утверждалъ неоднократно, что великій живописецъ былъ въ восхищеньѣ отъ произведеній молодаго человѣка. Сми плѣняло въ Клэйвѣ не одно артистическое дарованіе, онъ находилъ также, что голова его могла бы служить превосходнымъ образцомъ для художника. Какой удивительный цвѣтъ лица, какое чудное расположеніе волосъ! Какіе глаза! Настоящіе голубые глаза такая рѣдкость въ наше время! Да и полковникъ: если полковникъ только подаритъ ему нѣсколько сеансовъ, сѣрый мундиръ бенгальской кавалеріи, серебряное шитье, узенькая полоска красной орденской ленточки, чтобы немножко согрѣть тонъ картины!... Мистеръ Сми объявилъ, что рѣдко случается художнику встрѣтить такое удачное сочетаніе красокъ. Съ нашими красными мундирами нѣтъ никакой возможности сдѣлать что-нибудь порядочное: самъ Рубенсъ едва могъ совладѣть съ краснымъ цвѣтомъ. Взгляните на знаменитаго "Всадника" Кюина въ Луврѣ: красный цвѣтъ на всадникѣ представляется рѣшительно пятномъ на картинѣ. Лучше всего сѣрый цвѣтъ и серебряное шитье.
   Однако-же всѣ эти доводы нисколько не помѣшали мистеру Сми написать сэра Брэйана въ яркомъ вице депутатскомъ мундирѣ и упрашивать военныхъ, съ которыхъ онъ писалъ портреты, надѣвать для сеансовъ непремѣнно красный мундиръ. Портретъ Клэйва Ньюкома очень удался академику, разумѣется, потому, что ему нравился субъектъ, къ которому онъ питалъ большую дружбу; тѣмъ не менѣе, онъ никакъ не могъ отказаться отъ банковаго билета, посланнаго ему полковникомъ за портретъ и за рамку. Но никакія льстивыя убѣжденія не могли склонить стараго воина, чтобы онъ дозволилъ снять съ себя портретъ какому бы то ни было артисту, кромѣ одного. Онъ увѣрялъ, что ему будетъ стыдно заплатить пятьдесятъ гиней за изображеніе своего незамысловатого лица; при этомъ онъ предложилъ въ шутку Джэмсу Бинни перенести свою голову на полотно, и мистеръ Сми съ жаромъ ухватился за эту идею; но честный Джэмсъ прищурилъ свои лукавые глаза и сказалъ, что его красота нисколько не нуждается въ изображеніи; а когда мистеръ Сми распрощался послѣ обѣда въ Фицъ-Ройскомъ сквэрѣ, гдѣ происходилъ этотъ разговоръ, Джэмсъ Бинни намекнулъ, что академикъ -- не болѣе какъ старый хвастунъ, и это предположеніе было не совсѣмъ неправильно. Нѣкоторые молодые люди, посѣщавшіе домъ добродушнаго полковника, были отчасти того же мнѣнія и забавлялись безконечными шутками на счетъ живописца. Сми имѣлъ обыкновеніе осыпать лестью всѣхъ тѣхъ, съ кого писалъ портреты, также методически, какъ покрывалъ красками полотно. Онъ раскидывалъ джентльменамъ сѣти за обѣдомъ; заманивалъ лестью ничего не подозрѣвающихъ людей въ свою мастерскую и снималъ съ нихъ голову -- прежде, чѣмъ они успѣвали опомниться. Однажды, пробираясь изъ Темпля по Гоуландъ-Строту къ дому полковника, мы увидали генералъ-маіора сэра Томаса де-Бутса, выбѣжавшаго, въ полномъ мундирѣ, изъ дверей мистера Сми и бросившагося въ свой экипажъ. Кучера не было -- онъ пошелъ прохлаждаться въ сосѣднюю харчевню: уличные мальчишки совсѣмъ засмѣяли сэра Томаса и привѣтствовали его крикомъ "ура", когда онъ, возсѣдалъ въ свою колесницу. Замѣтивъ насъ, сэръ Томасъ покраснѣлъ, какъ сукно. Ни одинъ художникъ не рѣшился бы передать этого багроваго тона: сэръ Томасъ сдѣлался одною изъ многочисленныхъ жертвъ мистера Сми.
   И такъ, въ одинъ день, день, который слѣдуетъ отмѣтить крестикомъ, полковникъ Ньюкомъ, съ сыномъ и съ мистеромъ Сми, Ч. К. А., вышли изъ дому и направились къ дому Гэндаша, бывшему не вдалекѣ. Юный Клэйвъ,-- предосходный мимикъ, описывалъ друзьямъ свое свиданіе съ профессоромъ и, по обыкновенію, сопровождалъ свой разсказъ разными чертежами на воздухѣ. "Право, ступайте взглянуть на Гэндиша, па! вскрикиваетъ Клэйвъ.-- Гэндишъ этого рѣшительно стоитъ. Ступайте къ нему и поступайте въ художники. Тамъ вы найдете такой веселый народъ!
   Гэндишъ называетъ ихъ гартистами и говоритъ: "Hars est celare Hartem"! Право, онъ такъ говорить. Угощалъ онъ насъ пирогомъ и бутылкой вина, знаете; а кстати угостилъ немножко и латынью. Родитель былъ великолѣпенъ, сэръ! Надѣлъ перчатки -- вы знаете онъ надѣваетъ ихъ только въ торжественные дни -- и разрядился въ пухъ и прахъ. Ему непремѣнно слѣдуетъ быть генераломъ. Онъ долженъ быть генераломъ. Онъ смотритъ фельдмаршаломъ -- не правда-ли? Еслибъ вы видѣли какъ онъ поклонился мистрисъ Гэндишъ и миссамъ Гэндишъ, разряженнымъ до нельзя и сидѣвшимъ вокругъ стола съ пирогомъ! Онъ беретъ свою рюмку съ виномъ и обводитъ ею кругомъ съ поклономъ. "Я надѣюсь, говоритъ онъ, обращаясь къ молодымъ дѣвицамъ, что вы не часто посѣщаете студіи. А то молодые люди перестанутъ смотрѣть на статуи, если вы войдете туда". Это такъ бы и было: потому-что врядъ ли кому случалось видѣть подобное безобразіе; но старый добрякъ воображалъ въ каждой женщинѣ -- красавицу.
   -- Мистеръ Сми, вы смотрите на мою Боадишію? сказалъ Гэндишъ. Ужь не хотите ли вы завладѣть этой картиной, чтобъ увеличить ею свою грай-фрайсрскую коллекцію?
   -- Да-да, говоритъ мистеръ Сми, защищая рукою глаза и стоя передъ картиной съ такимъ видомъ, какъ будто онъ всматривается, гдѣ ему тронуть кистью Боадишію.
   -- Она была написана, когда вы еще были молодымъ человѣкомъ, Сми, за четыре года до того, какъ вы сдѣлались членомъ академіи. Въ свое время она имѣла успѣхъ; были хорошіе отзывы объ этой картинѣ, продолжаетъ Гэндишъ. Но я никогда не могъ получить за нее своей цѣны; вотъ она и виситъ теперь у меня. Высшія искусства не имѣютъ хода въ этой странѣ, полковникъ,-- это грустный фактъ.
   -- Высшее искусство! Мнѣ кажется, что это въ самомъ дѣлѣ высшее искусство! говоритъ про себя старый Сми; четырнадцать футовъ въ вышину, по-крайней-мѣрѣ! Потомъ громко: картина эта точно имѣетъ несомнѣнныя достоинства, какъ вы говорите, Гэндишъ. Раккурсъ этой руки -- превосходенъ! Эта красная драпировка, брошенная съ правой стороны картины, сдѣлана очень искусно!
   -- Это не то, что портретная живопись, Сми, это высшее искусство, говоритъ Гэндишъ. Модели древнихъ Британцевъ для этой картины стоили мнѣ тридцать фунтовъ -- тогда я боролся еще съ нуждой и только что женился на моей Бетси. Вы узнаете Боадишію, полковникъ, въ римскомъ шлемѣ, латахъ и съ копьемъ тогдашняго времени -- все изучено, сэръ, по антикамъ, все -- древность, знаменитая древность.
   -- Все кромѣ Боадицеи, говоритъ отецъ. Она останется всегда юною. И онъ принялся читать наизусть стихи изъ Коупера, и прочелъ -- махая тростью, какъ древнею трубою -- дѣйствительно славные стихи, крикнулъ юноша:
   
   When the British warrior queen,
   Bleeding from tie Roman rods,-- *.
   * Когда британская воинственная королева, въ крови отъ ударовъ Римлянъ.
   
   -- Славные стихи! За то я и перевелъ ихъ альцейскимъ размѣромъ, говоритъ Клэйвъ, весело смѣясь и продолжаетъ свой разсказъ.
   -- О! я должна имѣть эти стихи въ моемъ альбомѣ, восклицаетъ одна изъ дѣвицъ. Это вы сочинили ихъ, полковникъ Ньюкомъ?
   Но Гэндишъ, видите-ли, никогда не думаетъ ни о чьихъ произведеніяхъ, кромѣ своихъ, и потому продолжаетъ:
   -- Этюдъ моей старшей дочери, выставленный въ 1816 г.
   -- Нѣтъ, не въ 16, кричитъ миссъ Гэндишъ. Она не смотритъ цыпленкомъ, это достовѣрно.
   -- Ему очень удивлялись, продолжаетъ Гэидишъ, не внимая своей дочери, -- я могу показать вамъ, что говорили о немъ газеты въ то время -- Morning Chronicle и Examiner -- отзывались о немъ съ большой похвалой. Сынъ мой, представленный младенцемъ Геркулесомъ, задушающимъ змѣю -- надъ фортепіано. А это первообразъ моей картины: Non Hangli Said Hangeli.
   -- Для которой ангелы были списаны понятно съ кого, сказалъ отецъ.
   Честное слово, этотъ старый полковникъ, черезъ чуръ строгъ! Но мистеръ Гэндишъ слушаетъ его также мало, какъ и мистера Сми и продолжаетъ все свое, умащая себя съ ногъ до головы лестью, какъ Готтентоты жиромъ.
   -- Это я самъ, въ тридцать три года! говоритъ онъ, указывая на портретъ джентльмена въ лосинныхъ панталонахъ и въ сапогахъ, сдѣланныхъ какъ-будто изъ краснаго дерева. Я могъ бы быть и портретистомъ, мистеръ Сми.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, какое счастье для нѣкоторыхъ изъ насъ, что вы посвятили себя высшему искусству, Гэндишъ, говоритъ мистеръ Сми, онъ прихлебываетъ вино, и морщась ставитъ рюмку опять на столь. Вино, изволите видѣть, было не изъ лучшихъ.
   -- Двѣ дѣвушки, продолжаетъ неукротимый мистеръ Гэндишъ.-- Идея "Дѣтей въ лѣсу".-- Видъ Песта, снятый мною съ натуры, когда мы путешествовали съ покойнымъ графомъ Кью.-- Красота, храбрость, торговля и свобода, соболѣзнующія вмѣстѣ съ Британіей о смерти адмирала, виконта Бельсона,-- аллегорическая пьэса, написанная въ ранніе мои годы, послѣ взятія Трафальгара. Мистеръ Фузели видѣлъ эту картину, сэръ, когда я былъ студентомъ академіи и сказалъ мнѣ: "Молодой человѣкъ, придерживайтесь антиковъ. Ничто не можетъ съ ними равняться". Таковы были его собственныя слова. Если вы будете такъ добры и пройдете въ мой атріумъ, вы увидите тамъ мою большую картину, также изъ исторіи Англіи. Англійскій историческій живописецъ, сэръ, въ особенности долженъ брать сюжеты изъ англійской исторіи. Ботъ этого именно я и желаю. Почему нѣтъ у насъ храмовъ, гдѣ бы народъ могъ изучать свою исторію наглядно, не умѣя даже читать? Почему мой Альфредъ виситъ здѣсь въ залѣ? Потому-что нѣтъ покровительства человѣку, посвящающему себя высшему искусству. Знаете ли вы этотъ анекдотъ, полковникъ? Король Альфредъ, убѣгая отъ Датчанъ, укрылся въ хижинѣ пастуха. Жена этого селянина велѣла незнакомцу испечь пирогъ, и изгнанный король принялся за унизительное для него занятіе. Озабоченный государственными дѣлами, онъ забылъ о немъ, пирогъ подгорѣлъ, за что хозяйка прибила своего гостя. Я избралъ тотъ моментъ, когда она поднимаетъ руку, чтобы навести ему ударъ. Король принимаетъ его съ величіемъ, смѣшаннымъ съ кротостью. На заднемъ планѣ растворенная дверь хижины, въ которую входятъ королевскіе офицеры съ извѣстіемъ о пораженіи Датчанъ, Дневной свѣтъ озаряетъ отверзтіе, означая зарю надежды. Это происшествіе, сэръ, которое я нашелъ въ своихъ историческихъ изысканіяхъ, сдѣлалось съ-тѣхъ поръ до того популярнымъ, сэръ, что сотни художниковъ изображали его въ своихъ картинахъ -- сотни! А я, отыскавшій легенду, -- остался при своей картинѣ!
   -- Теперь, полковникъ, говоритъ показчикъ, позвольте мнѣ провести васъ по галереѣ статуй. Аполлонъ, видите Венера Анадіомена, знаменитая Венера, находящаяся въ Луврѣ, которую я видѣлъ въ 1814 г. во всей ея славѣ.-- Лаокоонъ.-- Нимфа друга моего Динбсона; это единственная вещь, какъ вы видите, которую я допустилъ между антиками. Теперь по этой лѣстницѣ взойдемте въ студію, гдѣ, я надѣюсь, мой юный другъ мистеръ Ньюкомъ, будетъ прилежно работать. Ars longa est, мистеръ Ньюкомъ, Vita brevis.
   -- Я боялся, сказалъ Клэйвъ, чтобы мой отецъ не привелъ также любимой своей цитаты, начинающейся такъ: ingenuas didicisse -- но онъ удержался, и мы пошли въ комнату, гдѣ собралось десятка два учениковъ, которые всѣ подняли глаза съ рисовальныхъ досокъ на насъ, когда мы вошли.
   -- Вотъ ваше будущее мѣсто, мистеръ Ньюкомъ, сказалъ профессоръ; а это мѣсто вашего молодаго пріятеля -- какъ вы мнѣ называли его?
   -- Я ему сказалъ, что его называютъ Ридлей, потому-что добрый мой старикъ отецъ обѣщалъ также платить и за Д. Д., какъ вы знаете.
   -- Мистеръ Чиверсъ, старшій ученикъ и блюститель этой залы, въ отсутствіе моего сына. Мистеръ Чиверсъ, это мистеръ Ньюкомъ; джентльмены! Мистеръ Ньюкомъ, новый ученикъ. Сынъ мой, Чарльзъ Гэндишъ, мистеръ Ньюкомъ. Стараніе, джентльмены, стараніе. Ars longa, Vita brevis, et linea recta brevissima est. Сюда полковникъ, по этой лѣстницѣ, черезъ дворъ, въ собственую мою студію. Здѣсь, -- джентльмены,-- и отдернувъ занавѣсъ, Гэндишъ сказалъ -- глядите!
   -- Что за торжество искусства скрывалось за ней? спросили мы у Клэйва, насмѣявшись вдоволь надъ его представленіемъ.
   -- Шляну долой, Джонъ Джэмсъ! кричитъ Клэйвъ. "Теперь, милэди и джентльмены, платите деньги. Милости просимъ, представленіе начинается"! Только плутъ никогда не хотѣлъ намъ сказать, что представляла завѣшенная картина Гэндиша.
   Гэндишъ былъ плохой живописецъ, но отличный учитель, и въ отношеніи ко всѣмъ художникамъ, исключая, можетъ быть, одного, хорошій критикъ.
   Вскорѣ послѣ того, Клэйвъ и другъ его Джонъ Джэмсъ начали свои занятія подъ его руководствомъ. Изъ двухъ юношей, сѣвшихъ за рисовальныя доски, одинъ былъ жалкій, въ изношенномъ платьѣ, съ потупленной головой, чуть-чуть не уродъ. Другой блестящій здоровьемъ, ловкостью и платьемъ отъ лучшаго портнаго. Его сопровождали въ студію отецъ и мистеръ Сми, въ видѣ адъютантовъ; о приходѣ его заранѣе было объявлено, въ краснорѣчивыхъ выраженіяхъ, почтеннымъ мистеромъ Гэндишемъ.
   -- Пари держу, что ему здѣсь будутъ и пироги и вино, сказалъ одинъ ученикъ съ эпикурейскимъ и сатирическимъ направленіемъ. Пари держу, что -- стоитъ ему захотѣть -- и то и другое будетъ ему даваться ежедневно.
   Въ сущности Гэндишъ предлагалъ ему угощенія только въ видѣ похвалъ и лестныхъ поощреній. У Клэйва рукава сюртука были на шелковой подкладкѣ; у него на рубашкѣ были запонки. Какая разница была въ покроѣ и цвѣтѣ этого платья съ тѣмъ, которое снималъ съ себя Бобъ Грэймсъ, когда облекался въ свою рабочую куртку. За Клэйвомъ пріѣзжалъ обыкновенно экипажъ къ дверямъ Гэндиша (находившимся въ одной изъ аристократическихъ улицъ Сохо). Миссы Гэндишъ улыбались ему изъ окна гостиной, когда онъ садился въ экипажъ и съ пышностью уѣзжалъ; а другія красавицы, жившія напротивъ, миссы Левисонъ, дочери профессора танцевъ, рѣдко пропускали случай поклониться молодому джентльмену, съ восторженнымъ взглядомъ своихъ большихъ черныхъ глазъ. Всѣ рѣшили, что Клэйвъ "славный малый, но пальца въ ротъ ему не клади"; и эта похвала была утверждена почти всѣми членами гэндатской академіи. Кромѣ того, рисовалъ онъ прекрасно. Это не подлежало никакому сомнѣнію. Каррикатуры студентовъ, разумѣется, появлялись то и дѣло; а въ отмщеніе за одну такую, сдѣланную однимъ изъ учениковъ, рыжимъ Шотландцемъ, мистеромъ Сэнди Мак-Колловомъ на Джона Джэмса, Клэйвъ нарисовалъ каррикатуру на Сэнди, возбудившую въ мастерской громкій и не притворный смѣхъ. А когда каледонскій гигантъ сталъ дѣлать сатирическія замѣчанія на счетъ столпившихся учениковъ, называя ихъ шайкой подлецовъ и лизоблюдовъ, и еще болѣе невѣжливыми именами, Клэйвъ въ одну минуту снялъ съ себя щегольское, на шелковой подкладкѣ верхнее платье, пригласилъ мистера Мак-Коллона на задній дворъ, далъ ему урокъ въ наукѣ, пріобрѣтенной имъ въ капуцинской школѣ и наказалъ его такими двумя синяками подъ глазами, что молодой художникъ нѣсколько дней послѣ того не въ состояніи былъ видѣть головы Лаокоона, которую срисовывалъ. Преимущество роста и лѣтъ Шотландца могли бы окончить бой иначе, еслибъ онъ могъ еще продолжаться послѣ начальныхъ блистательныхъ ударовъ Клэйва съ права и съ лѣва. Но профессоръ Гэндишъ, услыхавъ шумъ поединка, вышелъ изъ своей мастерской и съ трудомъ повѣрилъ своимъ глазамъ, когда замѣтилъ, что глаза бѣднаго Мак-Коллона въ такомъ печальномъ видѣ. Надо отдать справедливость Шотландцу, онъ не питалъ послѣ того злобы на Клэйва. Они сдѣлались друзьями въ школѣ и остались ими въ Римѣ, куда впослѣдствіи отправились для дальнѣйшаго ученія. Слава мистера Мак-Коллона, какъ артиста, съ-тѣхъ-поръ давно установилась. Его Лордъ Ловатъ въ темницѣ и Гогартъ, пишущій съ него портретъ; Взрывъ церкви въ полѣ; Пытка Кавенантеровъ; Убійство Регента; Убійство Рицціо, и другія историческія пьэсы, разумѣется, всѣ изъ исторіи Шотландіи, составили ему извѣстность на югѣ и на сѣверѣ Британіи. Никому въ голову не приходитъ, глядя на мрачный характеръ картинъ Мак-Коллона, что онъ такой веселый малый, какихъ свѣтъ не производилъ. Мѣсяцевъ шесть спустя послѣ той маленькой размолвки, они съ Клэйвомъ сдѣлались искренними друзьями и, по внушенію послѣдняго, мистеръ Джэмсъ Бинни сдѣлалъ Сэнди первый заказъ. Художникъ избралъ для этой картины превеселый сюжетъ: молодаго герцога Ротсейскаго, умирающаго съ голоду въ темницѣ.
   Въ этотъ періодъ времени, мистеръ Клэйвъ облекся въ toga virilis {Т. е. достигъ возмужалости.} и увидалъ съ неописанной радостью первое появленіе тѣхъ усовъ, которые впослѣдствіи придали его лицу такое значительное выраженіе. Бывая у Гэндиша и такъ близко отъ танцовальной академіи, удивительно-ли, что онъ также бралъ уроки и въ искусствѣ Терпсихоры,-- пріобрѣтая такую же популярность между танцующимъ народомъ, какъ и между рисующимъ, и сдѣлавшись вездѣ любимымъ членомъ общества? Онъ дѣлалъ угощенія своимъ товарищамъ въ верхнихъ комнатахъ Фицрой-Сквэра, назначенныхъ для него, и приглашалъ иногда отца и мистера Бинни принять участіе въ этихъ увеселеніяхъ. Много было пропѣто пѣсенъ, много выкурено трубокъ и много съѣдено хорошихъ ужиновъ. Недостатка ни въ чемъ не было, но не было и излишества. Никто не видалъ, чтобы кто-нибудь изъ молодыхъ людей выходилъ оттуда, что называется, не въ своемъ видѣ. Самъ епископъ, дядя Фрэда Бэйгэма, не могъ быть приличнѣе Фрэда Бэйгэма, когда онъ выходилъ изъ дома полковника, потому-что однимъ изъ условій полковника для пріемовъ его сына было то, чтобы не было ничего похожаго на пьянство. Добрый джентльменъ не входилъ туда въ то время, какъ собирались слишкомъ молодые юноши. Онъ видѣлъ, что они бывали молчаливы въ его присутствіе и оставлялъ ихъ на свободѣ, довѣряя слову Клэйва,-- а самъ уходилъ въ клубъ съиграть свой обычный роберъ виста. И много разъ онъ слыхалъ шумъ шаговъ удалявшейся молодежи, проходившей мимо дверей его спальни, гдѣ онъ лежалъ въ раздумьи, счастливый мыслью, что сынъ его счастливъ.
   

XVIII.
Новые товарищи.

   Клэйвъ очень смѣшно разсказывалъ о молодыхъ ученикахъ школы Гэндиша, которые, всѣ были различныхъ возрастовъ и сословій, и между которыми молодой человѣкъ занялъ свое мѣсто съ добродушіемъ и веселостью, рѣдко покидавшими его въ жизни и доставлявшими ему удобства вездѣ, куда бы судьба его ни забросила. Онъ, правду сказать, вездѣ какъ дома -- и въ блестящей гостиной, и въ трактирной залѣ; и также можетъ любезно разговаривать съ хозяйкой дома высшаго общества, какъ и съ веселой трактирщицей, продающей вино за прилавкомъ. Не было ни одного Гэндишита, который бы въ короткое время не расположился къ молодому человѣку -- отъ мистера Чиверса, старшаго ученика, до пострѣлёнка Гарри Гукера, который въ двѣнадцать лѣтъ видѣлъ столько же горя и рисовалъ также хорошо, какъ многіе ученики въ двадцать пять, и Боба Троттера, маленькаго мученика цѣлой студіи, который былъ постоянно на посылкахъ у молодыхъ людей и носилъ имъ яблоки, апельсины и грецкіе орѣхи. Клэйвъ посмотрѣлъ во всѣ глаза съ удивленіемъ, когда впервые увидалъ эти простыя угощенія и то удовольствіе, которое они доставляли нѣкоторымъ изъ молодыхъ людей. Они были въ восхищеніи отъ сосисокъ; не скрывали своей любви къ пирожкамъ съ ягодами; держали пари на инбирное пиво, и брали и давали верхи этою пѣнистою жидкостью. Между учениками былъ одинъ молодой Еврей, надъ которымъ его собратіи студенты обыкновенно подшучивали, предлагая ему сандвичи съ ветчиной, свиныя колбасы, и т. п. Этотъ молодой человѣкъ (сдѣлавшійся впослѣдствіи страшнымъ богачемъ и обанкротившійся только три мѣсяца тому) въ то время покупалъ кокосовые орѣхи и продавалъ ихъ съ барышомъ товарищамъ. Никогда не бывало, чтобы карманы его не были набиты рейсфедерами, французскими карандашами, гранатовыми булавками, которыми онъ постоянно торговалъ. Онъ обращался очень грубо съ Гендишемъ, который, казалось, боялся его. Поговаривали, что дѣла профессора не совсѣмъ-то въ хорошемъ положеніи, и что старикъ Моссъ имѣетъ на него тайное вліяніе. Гонимэнъ и Бэйгэмъ, прійдя однажды въ студію, чтобы видѣться съ Клэйвомъ, казалось, оба смутились, увидавъ сидящаго тамъ молодаго Мосса (копирующаго Марса).
   -- Па знаетъ обоихъ этихъ господъ, объявилъ онъ потомъ Клэйву, злобно подмигнувъ своими восточными глазами. Зайдите къ намъ, мистеръ Ньюкомъ, когда вамъ случится проходить черезъ Уардоръ, и взгляните -- не понадобится ли вамъ что-нибудь изъ нашего товара. (Слова эти онъ произносилъ посвоему -- съ сильнымъ акцентомъ.)
   Этотъ молодой человѣкъ могъ доставать билеты почти во всѣ театры; онъ ихъ дарилъ или продавалъ, и дѣлалъ въ школѣ Гэндиша великолѣпныя описанія блестящихъ маскерадовъ. Клэйву было очень забавно увидать на одномъ изъ этихъ праздниковъ мистера Мосса, въ пунцовомъ кафтанѣ и въ сапогахъ съ высокими каблуками. "Іоиксъ! Смотри впередъ! кричалъ онъ съ безпокойствомъ другому сыну Востока, своему младшему брату, одѣтому мичманомъ.
   Однажды Клэйвъ купилъ у мистера Мосса полдюжины театральныхъ билетовъ и роздалъ ихъ младшимъ товарищамъ студіи. Но когда ловкій молодой человѣкъ на другой день снова попытался соблазнить его, "мистеръ Моссъ," -- сказалъ Клэйвъ съ большимъ достоинствомъ,-- "я вамъ очень благодаренъ на ваше предложеніе, только, когда мнѣ вздумается идти въ театръ, я лучше заплачу за билетъ при входѣ".
   Мистеръ Чиверсъ сидѣлъ обыкновенно въ углу комнаты, трудясь надъ литографскимъ камнемъ. Онъ былъ суровый и брюзгливый молодой человѣкъ; находилъ всегда какую-нибудь вину въ младшихъ ученикахъ, для которыхъ служилъ предметомъ насмѣшекъ;-- за нимъ старше всѣхъ по знаніямъ и лѣтамъ былъ выше-помянутый Макъ-Коллонъ: оба они сначала были болѣе обыкновеннаго грубы и придирчивы съ Клэйвомъ; ихъ оскорбляло его богатство, а свѣтскость, свободное обращеніе и видимое вліяніе на младшихъ учениковъ возбуждало ихъ подозрительность. Сначала Клэйвъ не уступалъ мистеру Чиверсу и платилъ обидой за обиду; но когда онъ узналъ, что Чиверсъ -- сынъ безпомощной вдовы, что онъ содержитъ ее тѣмъ, что получаетъ отъ музыкальныхъ продавцовъ за свои литографическія виньетки, и скуднымъ вознагражденіемъ за свои уроки въ Гэйгэтѣ; -- когда Клэйвъ замѣтилъ, или ему показалось, что старшій ученикъ въ классѣ смотритъ голодными глазами, какъ наслаждаются, завтракая хлѣбомъ съ сыромъ и разными сластями, другіе его товарищи,-- отвѣчаю вамъ, что вражда мистера Клэйва къ Чиверсу мгновенно перешла въ состраданіе и расположеніе; онъ искалъ и безъ сомнѣнія нашелъ средство помочь Чиверсу, не оскорбляя его гордости.
   Не по-далеку отъ школы Гэндиша было, а -- можетъ-быть -- есть и теперь, другое заведеніе для обученія живописи -- школа Баркера, въ которой, сверхъ того, писали съ натуры и костюмовъ; ее посѣщали студенты, далеко обогнавшіе въ живописи учениковъ Гэвдиша. Между этими послѣдними и Баркеритами было постоянное соперничество и соревнованіе, и въ школъ, и внѣ ея. Гэндишъ послалъ болѣе учениковъ въ королевскую академію; Гэндишъ сформировалъ трехъ медалиствовъ; и послѣдній студентъ королевской академіи, посланный въ Римъ, былъ Гэндишитъ. Баркеръ, напротивъ, презиралъ и ненавидѣлъ королевскую академію, и смѣялся надъ тамошними произведеніями. Баркеръ выставлялъ свои картины въ Пэль-Мэлѣ и въ Соффольской улицѣ: онъ осыпалъ насмѣшками стараго Гзидиша и его картины, сдѣлалъ окрошку изъ его "Àngli", и изрубилъ въ куски "Короля Альфреда". Молодые люди обѣихъ школъ обыкновенно встрѣчались въ кофейной Лёнди; играли тамъ на бильярдѣ, курили и дрались. Пока Клэйвъ и пріятель его Джонъ Джэмсъ не поступили къ Гэншшу, выигрышъ постоянно оставался на сторонѣ Баркеритовъ. Фредъ Бэйгэмъ, который зналъ всѣ кофейни въ городѣ и котораго заглавныя буквы были вырѣзаны на дверяхъ тысячи тавернъ, одно время постоянно посѣщалъ Лёнди, игралъ пульку съ молодыми людьми и брезгалъ мочить свою бороду въ ихъ кружкахъ съ пивомъ, когда они его угощали. И самъ усердно ихъ угощалъ, когда случались деньги. Вообще онъ былъ почетнымъ членомъ академіи Баркера. Мало того, когда долго не приходилъ гвардеецъ, служившій натурщикомъ для одной изъ героическихъ картинъ Баркера -- Бэйгэмъ обнажалъ свои руки и атлетическія плечи и становился въ позу Франца Эдуарда передъ Филиппою, высасывающей изъ раны ядъ. Онъ приводилъ своихъ друзей къ этой картинѣ на выставкѣ и съ гордостью на нее указывалъ.
   -- Посмотрите на этотъ двойной мускулъ, сэръ; а. теперь на этотъ -- это торжество Баркера, сэръ; а это мускулъ Фреда Бэйгэма, сэръ.
   Фрэдъ Бэйгэмъ нигдѣ не бывалъ такъ великъ, какъ въ обществѣ художниковъ, и очень часто посѣщалъ ихъ дымныя жилища и веселыя бесѣды. Клэйвъ отъ него и узналъ о бѣдности и трудолюбіи Чиверса. Много добрыхъ совѣтовъ могъ подать въ случаѣ нужды Фрэдъ Бэйгэмъ, и много, какъ слышно, добрыхъ дѣлъ и благородныхъ услугъ и благотвореній было сдѣлано этимъ веселымъ чудакомъ, или другими, по его ходатайству. Его предостереженія какъ нельзя больше были полезны Клэйву, въ то время, какъ нашъ молодой человѣкъ начиналъ свое житейское поприще, и онъ признавался, что Фрэдъ удержалъ его своими мудрыми совѣтами отъ многихъ промаховъ.
   Спустя немного времени по вступленіи Клэйва и Джона Джэмса въ школу Гэндиша, она начала съ успѣхомъ подвизаться въ борьбѣ съ своей соперницей. Молчаливый юноша признанъ былъ геніемъ. Копіи его были превосходны по нѣжности и оконченности. Рисунки дышали граціей и богатствомъ фантазіи. Мистеръ Гэндишъ относилъ къ себѣ геній Джона Джэмса; Клэйвъ всегда съ любовью признавался, что онъ, какъ живописецъ, многимъ обязанъ своему другу, его вкусу, восторженному увлеченію и добросовѣстному изученію искусства. Что до Клэйва, то, успѣвая въ академіи, въ свѣтѣ онъ успѣвалъ вдвое больше. Онъ былъ очень красивъ, отваженъ; веселость и откровенность его восхищали всѣхъ и покоряли ему сердца. Денегъ у него всегда было вдоволь и онъ сыпалъ ими, какъ юный лордъ. Онъ могъ легко побивать на бильярдѣ весь клубъ Лёнди и давать впередъ даже непобѣдимому Фрэду Бэйгэму. Онъ пѣлъ славныя пѣсни за ихъ веселыми ужинами, и для Джона Джэмса не было большаго наслажденія, какъ слушать его свѣжій голосъ и слѣдить глазами за молодымъ побѣдителемъ по бильярду, гдѣ шары, казалось, были у него въ полномъ повиновеніи.
   Нельзя сказать, чтобы Клэйвъ былъ однимъ изъ самыхъ лучшихъ учениковъ мистера Гэндиша. Нѣкоторые изъ молодыхъ студентовъ утверждали, что -- не пріѣзжай Клэйвъ въ классъ на лошади -- профессоръ Гэндишъ измѣнилъ бы своему обыкновенію и не выставлялъ бы Клэйва достохвальнымъ примѣромъ. Надобно сознаться, что юныя лэди прочли въ "Книгѣ Баронетовъ" исторію дяди Клэйва и что молодой Гэндишъ, вѣроятно ради пользы искусства, начертилъ тэму для картины, въ которой, на основаніи этой достовѣрной книги, одинъ изъ Ньюкомовъ былъ представленъ весело-подходящимъ къ Смитфильдскому костру, среди злокозненныхъ Доминиканцевъ; убѣжденія ихъ не производили ни малѣйшаго вліянія на мученика изъ рода Ньюкомовъ. Сэнди М. Коллонъ отвѣтилъ на этотъ эскизъ контръ-эскизомъ, на которомъ брадобрей короля Эдуарда Исповѣдника изображенъ въ хлопотахъ около бороды своего монарха. На этотъ сатирическій рисунокъ Клэйвъ не преминулъ отвѣтить рисункомъ, представлявшимъ Соунея Бина М. Коллона, вождя тезоименнаго клана: вождь сходитъ со своихъ горъ въ Эдинбургѣ и останавливается въ изумленіи, увидавъ въ первый разъ пару штановъ. Подобныя каррикатуры вращались безпрестанно между студентами академіи Гэндиша. Между ними не было ни одного, который бы не пострадалъ отъ каррикатуръ такъ или иначе. Тотъ, у кого глаза разбѣгались нѣсколько врознь, былъ надѣляемъ самымъ плачевнымъ косоглазіемъ. Юноша, награжденный отъ природы нѣкоторою длиннотою носа, былъ изображаемъ каррикатуристами съ чудовищнымъ хоботомъ. Маленькій Бобби Моссъ, жидокъ -- артистъ изъ Уардоръ-Стрита, былъ представляемъ въ трехъ шляпахъ, одна на другой, и съ мѣшкомъ стараго платья за плечами. Не были пощажены и сутуловатыя плеча Джона Джэмса, хотя Клэйвъ съ негодованіемъ возставалъ на это уродливое изображеніе его друга горбуномъ и утверждалъ, что грѣшно смѣяться надъ природнымъ безобразіемъ.
   Нашъ пріятель, если уже необходимо говорить о немъ полную правду, не смотря на то, что могъ быть поставленъ на ряду съ самыми откровенными, великодушными и мягкосердыми людьми, былъ, по своей природѣ, немножко высокомѣренъ, и повелителенъ; очень можетъ быть, что образъ его жизни и окружавшее его общество способствовали развитію нѣкоторыхъ недостатковъ его характера и усилили въ немъ ту самовлюбленность, въ которой упрекали его враги и -- нельзя сказать -- чтобы несправедливо. Извѣстно, что онъ и теперь еще съ большимъ прискорбіемъ жалуется на свое раннее освобожденіе изъ школы и сознается, что лишніе два года подъ Ферулой его тирана Ольдъ-Годжа, принесли бы ему не мало пользы. Жалуется онъ и на то, что его не отдали въ коллегію, гдѣ молодой человѣкъ, если не пріобрѣтетъ дальнѣйшихъ познаній, по-крайней-мѣрѣ, научится встрѣчаться въ обществѣ съ равными себѣ и безъ сомнѣнія признавать лучшихъ, между тѣмъ, какъ въ художественномъ классѣ бѣднаго мистера Гэвдиша, юный джентльменъ не встрѣчалъ ни одного товарища, который, такъ или иначе, не былъ бы его льстецомъ -- подчиненнымъ или поклонникомъ. Вліяніе его богатой и знатной родни производило большее или меньшее впечатлѣніе на весь этотъ бѣдный народъ, который былъ на посылкахъ у Клэйва и старался наперерывъ снискать расположеніе молодаго набоба. Добросердечіе заставляло его принимать эти льстивыя послуги, а врожденныя снисходительность и веселость вовлекали въ такое общество, отъ котораго ему лучше бы было быть подальше. Можно предположить навѣрное, что ловкій юноша Моссъ, котораго родители торговали картинами, мебелью, разной ветошью и галантерейнымъ товаромъ, приносилъ Клэйва въ жертву своимъ расчетамъ, снабжая его перстнями, цѣпочками, запонками, ярко сіяющими булавками и тому подобными бездѣлушками: плутоватый Клэйвъ обыкновенно хранилъ ихъ въ своей конторкѣ и надѣвалъ только за глазами родителя и мистера Бинни, не спускавшаго съ юноши сторожкихъ глазъ.
   Мистеръ Клэйвъ обыкновенно выходилъ изъ дому около полудня, то-есть, именно въ то время, когда думали, что онъ отправляется въ студію Гендиша. Но всегда ли юный джентльменъ сидѣлъ въ это время на школьной лавкѣ и благоговѣйно копировалъ антики, какъ предполагалъ его отецъ? Мнѣ кажется, что его мѣсто часто бывало пусто. Пріятель его Джонъ Джэмсъ работалъ каждый день и цѣлый день. Нѣсколько разъ степенный молодой студентъ замѣчалъ отсутствіе своего патрона и, безъ сомнѣній преслѣдывалъ его кроткими увѣщаніями; но когда Клэйвъ принимался за дѣло, оно кипѣло въ его рукахъ и Ридлей слишкомъ его любилъ, чтобы намекнуть дома объ отлучкахъ молодаго повѣсы. Поэтому отецъ Клэйва ни мало не сомнѣвался, что всѣ поступки его сына были совершенно правильны и что онъ былъ лучшимъ изъ лучшихъ юношей.
   "Если этотъ юноша будетъ продолжать такъ же очаровательно, какъ онъ началъ",-- отзывался Бэрнсъ Ньюкомъ о своемъ родственникѣ,-- "онъ скоро сдѣлается образцомъ. Вчера вечеромъ я видѣлъ его въ вокзалѣ, въ сообществѣ молодаго Мосса, котораго отецъ пускаетъ деньги въ ростъ и торгуетъ разной рухлядью въ Уардоръ-Стритѣ. Двое трое молодыхъ людей, вѣроятно -- старьевщики, покончившіе съ дневными трудами, сопровождали мистера Ньюкома и его пріятеля: распивали аракъ въ бесѣдкѣ. Мой двоюродный братецъ Клэйвъ -- отличный юноша: я увѣренъ, что онъ принесетъ честь нашему семейству."
   

XIX.
Полковникъ дома.

   Домъ нашего добраго полковника получилъ новую раскраску, очень похожую на румяна "г-жи Latour", которыя ея печальному лицу придавали еще болѣе пасмурный видъ. Кухня была претемная. Конюшни были также очень темны. Большіе, мрачные корридоры; растрескавшіяся оранжереи; полуразрушенная ванна съ печально журчащею водою цистерны; широкая, слабоосвѣщенная лѣстница -- все это представляло очень унылое зрѣлище; но полковникъ находилъ свой домъ чрезвычайно пріятнымъ и веселымъ, и набивалъ его биткомъ, чѣмъ ни попало. Сегодня, напримѣръ, являлся цѣлый козъ стульевъ; на другой день вагонъ съ каминными рѣшетками, щипцами, зеркалами, глиняною посудой, множествомъ разныхъ припасовъ; словомъ -- полковникъ излилъ на свою обитель всѣ щедроты.
   Въ боковой гостиной были желтыя занавѣски, а въ лицевыхъ комнатахъ зеленыя. Коверъ былъ капитальнымъ пріобрѣтеніемъ, по очень дешевой цѣнѣ, сэръ, съ аукціону въ Эйстонъ-Сквэрѣ. Полковникъ былъ противъ покупки ковра на лѣстницу. Что въ немъ толку? Какая прибыль людямъ отъ ковра на лѣстницѣ? Собственное отдѣленіе полковника представляло собою удивительный подборъ разнаго хлама. Полки, которыя онъ прибивалъ собственноручно, индійскія платья, ящики камфарнаго дерева. Да и на что ему были нужны разныя бездѣлушки? для стараго солдата все хорошо. Но парадная спальня изобиловала различными предметами великолѣпія: въ ней стояла кровать, такая большая, какъ генеральская палатка, большое зеркало -- полковникъ обыкновенно смотрѣлся въ маленькое, разбитое, стоившее ему не дороже панталонъ короля Стефана -- и прекрасный новый коверъ; но стѣны спальни были такъ обнажены, такъ обнажены, какъ плечи старой миссъ Скрэггъ; а имъ было бы лучше быть чѣмъ-нибудь прикрытыми. Спальня мистера Бинни отличалась чистотой, уютностью и удобствомъ. У Клэйва была мастерская и спальня на верху; ему было предоставлено убрать эти комнаты по собственному вкусу. Какъ же онъ и потѣшился съ Ридлеемъ въ Уардоръ-Стритѣ! Какихъ очаровательныхъ картинокъ не накупили они -- и охоты и скачки, и красавицъ-лэди -- и все обдѣлали своими руками, вырѣзали и наклеили на ширмы, на рамы, на стекла, развѣсили по стѣнамъ. Когда комнаты были готовы, они сдѣлали вечеръ и пригласили полковника, мистера Бинни, двухъ джентльменовъ изъ "подворья Ягненка", мистера Гонимэна и Фрэда Бэйгэма. Безъ Фрэда Бэйгэма дѣло не могло обойдтись. Фрэдъ Бэйгэмъ спросилъ откровенно: "Будетъ-ли мистеръ Шеррикъ, съ которымъ вы такъ сошлись въ послѣднее время, -- замѣтьте, я ничего не говорю, но только совѣтую новопріѣзжимъ въ Лондонъ быть осторожными въ выборѣ друзей -- будетъ-ли у васъ, мои юные друзья, мистеръ Шеррикъ? Если будетъ, Фрэдъ Бэйгэмъ долженъ почтительно уклониться отъ приглашенія."
   Мистера Шеррика не приглашали, и -- стало-быть -- Фрэдъ Бэйгэмъ явился. Но Шеррикъ бывалъ приглашаемъ въ другіе дни, -- и странное общество собиралъ нашъ честный полковникъ въ этомъ странномъ домѣ, такомъ темномъ, печальномъ, такомъ неудобномъ, но за то такомъ пріятномъ. Полковникъ одинъ изъ самыхъ гостепріимныхъ людей, какіе только жили на свѣтѣ, любилъ собирать около себя друзей; и надобно сознаться, что на этихъ вечерахъ въ Фитцрой-Сквэрѣ сталкивались самые разнородные люди. Точные остиндскіе джентльмены съ Ганноверскаго сквэра; художники, пріятели Клэйва,-- джентльмены всѣхъ возрастовъ, со всевозможными бородами и во всевозможныхъ нарядахъ. По временамъ забѣглый старый товарищъ изъ школы Капуценовъ, присматривавшійся сколько могъ, къ обществу, въ которомъ очутился. По временамъ нѣсколько лэди. Неистощимая вѣжливость добраго хозяина заставляла нѣкоторыхъ изъ посѣтительницъ забывать странный составъ общества.
   Онѣ никогда не видывали такихъ странныхъ волосатыхъ господъ, какъ юные художники, и такихъ въ изумленіе приводившихъ женщинъ, какія собирались у полковника Ньюкома. Онъ былъ очень добръ ко всѣмъ старымъ дѣвамъ и бѣднымъ вдовамъ. Отставные капитаны, съ цѣлою фалангою дочерей, находили въ немъ лучшаго друга. Онъ посылалъ за ними экипажи и развозилъ ихъ обратно по городскимъ предмѣстьямъ, въ которыхъ они обитали. Гэндишъ, мистриссъ Гэндишъ и четыре миссы Гэндишъ, въ пурпурныхъ платьяхъ, были постоянными посѣтителями soirées полковника. "Я не нахожу похвалъ, сэръ, для гостепріимства моего именитаго товарища по оружію", говорилъ мистеръ Гэндишъ. "Я всегда питалъ особенную страсть къ арміи. Я самъ три года служилъ въ сохскихъ волонтерахъ, до конца войны, сэръ, до конца войны."
   Великолѣпное зрѣлище представлялъ собою мистеръ Фредерикъ Бэйгэмъ пускаясь въ вальсъ или становясь въ кадриль съ одною изъ старѣйшихъ гурій полковничьихъ вечеровъ. Фредерикъ Бэйгэмъ, всегда выбиралъ самыхъ жалкихъ дамъ и обращался къ нимъ съ почтительными комплиментами и высокопарнымъ разговоромъ. Полковникъ точно также танцовалъ кадриль съ невозмутимой важностью. Вальсъ быль изобрѣтенъ позднѣе времени его юности; но въ кадриляхъ началь онъ упражняться съ-тѣхъ поръ, какъ онѣ появились первый разъ въ Калькуттѣ, около 1817; стоило посмотрѣть, какъ онъ велъ какую-нибудь невзрачную старую дѣву, какъ онъ кланялся ей по окончаніи танца, съ какой величественной простотою выдѣлывалъ соло: право, это было незабвенное зрѣлище. Еслибы Клэйвъ Ньюкомъ не былъ надѣленъ такимъ тонкимъ тактомъ юмора, простодушіе его отца навѣрное заставило бы его покраснѣть.
   Но искренняя доброта и дѣтская довѣрчивость полковника дѣлали его только милѣе въ глазахъ сына. "Поглядите на старика, Пенденнисъ", говорилъ Клэйвъ: "поглядите, какъ онъ ведетъ къ фортепьяно старую миссъ Тидзвелль. Неправда ли, онъ смотритъ настоящимъ старымъ герцогомъ. Бьюсь объ закладъ, что она надѣется сдѣлаться моей мачихой. Всѣ женщины, старыя и молодыя, кокетничаютъ съ моимъ родителемъ. Долженъ ли онъ порицать ихъ? Вотъ она пошла! Я увѣренъ, что онъ съумѣетъ заставить пѣть ее также сладко, какъ соловей. О, старая малиновка! посмотрите, какъ старое сердце родителя колотится въ труди!..."
   -- Здравствуйте, дядюшка Чарльзъ! послушайте, м. Коллонъ, какъ подвигается вашъ герцогъ... какъ-бишь его... умирающій съ голоду въ замкѣ? Гэндишъ говоритъ, что картина очень хороша.
   Юноша отходитъ къ группѣ художниковъ.
   Мистеръ Гонимэнъ приближается съ натянутой улыбкой, играющей на его лицѣ, какъ лунный свѣтъ на фасадѣ капеллы лэди Уиттльси.
   -- Эти вечера самые странные, какіе я только видѣлъ, шепчетъ Гонимэнъ. Найдясь въ подобномъ собраніи, невольно поражаешься неизмѣримостью Лондона о сознаніемъ собственнаго ничтожества. Не измѣняя моему духовному характеру и даже настоящему моему занятію, какъ временный владѣлецъ лондонской капеллы, я видалъ много народу; а здѣсь, безъ сомнѣнія, общество составлено изъ весьма почтенныхъ особъ, и между-тѣмъ я не знаю никого, на комъ ни останавливалъ своихъ глазъ. Откуда появились къ моему доброму брату такія личности?
   -- Вотъ, это,-- говоритъ собесѣдникъ мистера Гонимэна: знаменитый, хотя и не взысканный публикою художникъ, профессоръ Гэндишъ; одна только низкая зависть воспрепятствовала ему быть избраннымъ въ члены королевской академіи... Вѣроятно, вы слыхали о великомъ Гэндишѣ?
   -- Повѣрьте, мнѣ очень совѣстно сознаться въ моемъ невѣжествѣ, но званіе духовнаго лица и сопряженныя съ нимъ обязанности мало, очень мало позволяютъ ознакомиться съ изящнымъ.
   -- Гэндишъ, сэръ, одинъ изъ величайшихъ геніевъ, которыхъ когда-либо попирала ногами неблагодарная отчизна. Онъ выставилъ свою первую картину "Альфредъ въ хижинѣ Нитерда" въ 180... году (онъ говоритъ, что первый написалъ на этотъ сюжетъ); но смерть лорда Нельсона и Трафальгарская побѣда были причиною того, что эта картина прошла незамѣченною. Въ 1816 году, онъ написалъ свою знаменитую "Боадицею". Вы видите ее передъ вами: вотъ она, эта лэди съ яснымъ челомъ и въ тюрбанѣ. Въ томъ же году Боадицея сдѣлалась мистриссъ Гэндишъ. Не позднѣе 27-го года, онъ показалъ свѣту свое произведеніе "Не Англичане -- Ангелы": два дѣйствующія лица этой картины, какъ видите, одѣты въ платья цвѣта морской воды -- это миссы Гэндишъ. Юноша въ берлинскихъ перчаткахъ служилъ моделью для маленькаго генія картины.
   -- Какъ удалось вамъ, постороннему, узнать всѣ эти подробности? опрашиваетъ мистеръ Гонимэнъ.
   -- Очень просто: Гэндишъ самъ разсказывалъ мнѣ разъ двадцать. Онъ дѣлится этой исторіей со всякимъ, кого не увидитъ. Разсказывалъ ее и сегодня за обѣдомъ. Боадицея и Ангелы появились послѣ.
   -- Сатира! сатира, мистеръ Пенденнисъ! восклицаетъ проповѣдникъ, грозя пальцемъ, обтянутымъ лавендовой перчаткой. О, какъ надобно остерегаться злаго остроумія! Но когда ужь у человѣка такое направленіе, удержаться трудно, -- я это знаю.
   -- Добрый вечеръ, любезный полковникъ! Сегодня у васъ большое собраніе. У этого джентльмена очень пріятный басъ: мистеръ Пенденнисъ и я все время слушали съ величайшимъ наслажденіемъ. Пѣсня "Волкъ" какъ разъ подходитъ къ его голосу.
   Автобіографія мистера Гэндиша заняла все послѣ-обѣденное время, когда дамы встали изъ за стола полковника Ньюкома. Мистеръ Гобсонъ Ньюкомъ заснулъ во время разсказа; сэръ Корри Боутонъ и двое-трое ученыхъ и воинственныхъ гостей полковника молчали въ замѣшательствѣ. Честный мистеръ Бинни, съ добродушной улыбкой на лукавомъ лицѣ, попивалъ по обыкновенію клэретъ и по временамъ смѣшилъ замысловатой шуткой джентльменовъ на своемъ концѣ стола. Мистриссъ Ньюкомъ сидѣла подлѣ него съ чувствомъ оскорбленнаго достоинства... не потому ли, что брилліанты леди Баутонъ кидались ей въ глаза? Ея милость и ея дочери были одѣты великолѣпно, потому-что вечеромъ были приглашены на придворный балъ. Можетъ-быть, мистриссъ Ньюкомъ было непріятно, что ее не пригласили на королевское увеселеніе. Такъ-какъ эти празднества начинались довольно рано, приглашенныя на нихъ лэди должны были оставить домъ полковника до начала вечера, который, по собственному признанію лэди Анны, до того утомилъ мистриссъ Ньюкомъ, что она была вынуждена отправиться домой.
   Лэди Анна Ньюкомъ оказалась въ этомъ случаѣ настолько же любезной, на сколько ея сноха была въ дурномъ расположеніи духа. Лэди Анна восхищалась всѣмъ въ домѣ полковника. Ей никогда и въ голову не приходило, чтобы въ этомъ кварталѣ были такіе прекрасные дома. Обѣдъ, по ея мнѣнью, былъ такой изысканный, мистеръ Бинни -- такой добрый и веселый джентльменъ. А этотъ высокій джентльменъ съ воротничками, отложенными, какъ у лорда Байрона, необыкновенно красивъ и преисполненъ познаній. Что онъ, очень знаменитый художникъ? (Конечно мистеръ Сми былъ довольно опредѣленнаго мнѣнія на свой счетъ, но остерегался высказываться). Да и всѣ эти художники такъ своеобразны, занимательны и красивы. Передъ обѣдомъ лэди Анна настоятельно требовала, чтобъ ей показали Клэйвову обитель, съ ея рисунками, слѣпками и трубками. "Ахъ, негодный шалунъ, ты также ужь началъ курить?" спрашиваетъ она, оглядывая съ восхищеніемъ комнату. Она восхищается рѣшительно всѣмъ. Ничто не ускользаетъ отъ ея восторга.
   Добрыя родственницы поцѣловались при встрѣчѣ съ той искренностью, которую такъ пріятно засвидѣтельствовать про встрѣчѣ родственницъ, живущихъ въ единодушіи.
   Съ одной стороны было сказано: "Моя милая Марія, мы не видались съ вами цѣлые вѣки!" -- "Моя милая Анна, у насъ столько прибавилось занятія, наши круги такъ различны..." томно отвѣтили съ другой стороны. "Сэръ Брэйанъ вѣроятно не пріѣхалъ?... Ну вотъ, полковникъ!..." Она игриво повертывается къ полковнику и ударяетъ его вѣеромъ.... "Не говорила-ли я вамъ, что сэръ Брэйтонъ не пріѣдетъ?"
   -- Его задерживаютъ въ нижней палатѣ, моя милая! Эти ужасные комитеты. Ему такъ непріятно, что онъ не можетъ пріѣхать.
   -- Знаю, знаю, милая Анна!... У членовъ парламента всегда есть отговорки... Я принимала кое-кого изъ членовъ... Мистеръ Шалоо и мистеръ М'Шели, предводители нашей партіи, часто приводятъ меня въ рѣшительное отчаяніе... Я знала, что Брэйанъ не пріѣдетъ. Мой мужъ явился на приглашеніе изъ Марбль-Гэда. Никакое обстоятельство не могло-бы насъ заставить отказаться отъ братнина вечера.
   -- Конечно. Я пріѣхалъ сегодня изъ Марбль-Гэда и передъ отъѣздомъ провелъ четыре часа на сѣнокосѣ; потомъ до пяти часовъ пробылъ въ Сити; потомъ ѣзлилъ смотрѣть лошадь въ Таттерсамѣ, проголодался, какъ охотникъ, и усталъ, какъ поденщикъ, говоритъ мистеръ Ньюкомъ, заложивъ руки въ карманы... Какъ вы поживаете, мистеръ Пенденнисъ? Марія, ты помнишь мистера Пенденниса, не правда-ли?
   -- Очень помню, отвѣчаетъ томная Марія.
   Затѣмъ докладываютъ о пріѣздѣ мистриссъ Гэндишъ, полковника Топгэма и маіора М. Краккена; а затѣмъ, въ перьяхъ, брилліантахъ и во всемъ великолѣпіи, являются лэди Боутонъ и миссъ Боутонъ, снарядившіяся на балъ королевы, и -- слѣдомъ сэръ Корри Боутонъ, еще не такъ спокойный въ своемъ депутатскомъ мундирѣ, какъ теперь, но очень застѣнчивый, въ синихъ брюкахъ съ серебряными лампасами. Клэйвъ съ изумленіемъ и восторгомъ поглядываетъ на этихъ очаровательныхъ лэди, шелестящихъ свѣжею парчею, перьями, брилліантами и прочими великолѣпными уборами. У самой тетушки Анны нѣтъ такого придворнаго костюма; а тетушка Марія краснѣетъ отъ стыда, при видѣ новыхъ гостей и при мысли, что, ради квакерской простоты, сочла излишнимъ явиться на обѣдъ въ платьѣ съ высокимъ лифомъ и въ перчаткахъ, болѣе грязныхъ, чѣмъ обыкновенно. Правда, что у нея прекрасная ножка и что она безпрестанно выставляетъ ее изъ-подъ платья; но что значитъ нога мистриссъ Ньюкомъ въ сравненіи съ очаровательнымъ маленькимъ башмачкомъ, который показываетъ и вновь скрываетъ миссъ Боугонъ. Этотъ блестящій, бѣлый атласный башмачекъ, этотъ розовый чулокъ, выглядывающій по временамъ изъ-подъ шелестящихъ складокъ платья и скромно прячущійся подъ свою сѣнь -- вся эта стройная ножка, не смотря на свою легкость, тяжело давитъ мистриссъ Ньюкомъ.
   Не удивительно, что она въ дурномъ расположеніи духа. Есть такіе зловредные люди, которые съ удовольствіемъ готовы засвидѣтельствовать подобное пораженіе. Въ этотъ день всѣ льстивыя рѣчи мистера Сми не могли укротить мистриссъ Ньюкомъ. Она была точно въ такомъ-же положеніи, въ какомъ бывали иногда его полотна, когда онъ не могъ на нихъ писать.
   Что случилось съ ней въ гостиной, когда лэди, приглашенныя на обѣдъ, уѣхали, а созванныя на вечеръ стали съѣзжаться, что случилось съ ней и съ ними -- объ этомъ я не люблю думать. Первыя пріѣхали Гэндиши. Боадицея и ангелы. Мы могли догадаться объ этомъ фактѣ потому, что юный мистеръ Гэндишъ, весь раскраснѣвшійся, явился во время дессерта. Молодыя и старыя, хорошенькія и съ обыкновенными лицами -- всѣ были одѣты въ лучшія платья и въ недоумѣніи посматривали на мистриссъ Ньюкомъ, упорствовавшую въ простотѣ наряда. Когда мы послѣ обѣда поднялись въ верхній этажъ, она сидѣла въ полномъ одиночествѣ и постукивала вѣеромъ по камину. Около нея, въ почтительномъ отдаленіи, собрались робкія группы дамъ, поджидавшихъ вторженія джентльменовъ и начала веселья. Слышали, какъ мистеръ Ньюкомъ, зѣвая, взошелъ на лѣстницу и сказалъ своей супругѣ: "Отправляйся-ка поскорѣе!" И оба, сойдя внизъ, стали дожидаться своего экипажа, а потомъ покинули Фитцрой-Сквэръ.
   Но вотъ входитъ мистеръ Бэрнсъ Ньюкомъ, чрезвычайно развязный и веселый, съ цвѣткомъ въ петличкѣ фрака и подъ-руку съ однимъ изъ своихъ пріятелей. "Какъ поживаете, Пенденнисъ?" спрашиваетъ онъ съ видомъ чистаго дэнди. "Вы здѣсь обѣдали? По-видимому, здѣсь! (а Бэрнсъ, по-видимому, обѣдалъ конечно въ другомъ мѣстѣ). Меня пригласили холодно, только на soirée. Кто обѣдалъ? Мама, Боутоны, дядюшка съ тетушкой... Этихъ я видѣлъ внизу въ библіотекѣ: поджидаютъ экипажа, онъ заснулъ, а она -- мрачнѣе гроба.
   -- Отчего мистриссъ Ньюкомъ сказала, что я не встрѣчу здѣсь на верху ни одного знакомаго лица? спрашиваетъ товарищъ Бэрнса. Напротивъ, у меня здѣсь цѣлая куча знакомыхъ. Вотъ Фредъ Бэйгэмъ отплясываетъ, какъ арлекинъ.-- Вотъ мой учитель рисованія, старикъ Гэндишъ. Вотъ мои брэйтонскіе друзья -- вашъ дядюшка и вашъ двоюродный братъ, Бэрнсъ. Какъ они мнѣ приходятся? Должны быть въ какомъ-нибудь родствѣ. Славный малый вашъ двоюродный братъ!
   -- Онъ-то, пробормоталъ Бэрнсъ -- отличный малый, -- нисколько не задорный,-- терпѣть не можетъ лести и прихвостниковъ, -- и выпить также не любитъ,-- очаровательный юноша!... Взгляните, вонъ тамъ молодой человѣкъ говоритъ съ лучшимъ другомъ Клэйва, горбатымъ малымъ, съ длинными волосами. Знаете, кто этотъ другъ? Сынъ дворецкаго стараго Тоднортона. Клянусь жизнью, что это правда.
   -- Такъ что-же -- мнѣ то что за дѣло! вскрикиваетъ лордъ Кью. Я не знаю особы почтеннѣе дворецкаго. Каждый человѣкъ долженъ быть чьимъ-нибудь сыномъ. Вотъ я теперь въ среднихъ лѣтахъ о питаю скромную надежду, что и самъ похожъ на дворецкаго. Положимъ, что вы посадили десятокъ буфетчиковъ въ палату лордовъ: неужели вы думаете, что они не будутъ также представительны на видъ, какъ любой десятокъ пэровъ? Посмотрите на лорда Уэсткота -- онъ рѣшительно похожъ на дворецкаго: оттого Англія и почтила его довѣріемъ. Я никогда съ нимъ не обѣдаю, но воображаю, что настоящее его мѣсто должно быть за буфетомъ... Къ вамъ подходитъ этотъ невыносимый старикашка Сми... Какъ вы поживаете, мистеръ Сми?
   Мистеръ Сми улыбается сладчайшей улыбкой. Въ кольцахъ, съ брилліантовой запонкой, въ краономъ бархатномъ жилетѣ, Альфредъ Сми можетъ стоять на ряду съ самыми щеголеватыми и любезными старыми холостяками. "Здравствуйте, дорогой милордъ!" говоритъ онъ приторно-льстиво. "Кто бы могъ подумать, что вашу милость можно встрѣтить здѣсь?"
   -- Отчего-же нѣтъ, мистеръ Сми? спрашиваетъ отрывисто лордъ Кью.-- Развѣ быть здѣсь не пристойно? Я и пяти минутъ не успѣлъ пробыть въ этомъ домѣ, а ужь мнѣ трое сказали одно и то же: мистриссъ Ньюкомъ, которая сидитъ внизу и съ бѣшенствомъ дожидается своего экипажа, снисходительный Бэрнсъ и, наконецъ, вы. Но зачѣмъ-же вы приходите сюда, Сми?.. Какъ ваше здоровье, мистеръ Гэндишъ? Какъ процвѣтаютъ ваши искусства?
   -- Вашъ милостивый вопросъ заставляетъ ихъ процвѣтать, милордъ, отвѣчаетъ Гэндишъ. Ваша благородная фамилія всегда имъ покровительствовала. Я горжусь, что вы, милордъ, узнали меня въ этомъ домѣ, гдѣ именитый отецъ одного изъ моихъ учениковъ дѣлаетъ для насъ вечеръ. Молодой мистеръ Клэйвъ очень много обѣщаетъ: -- у него, на знатока, истинно-замѣчательное дарованіе.
   -- Превосходный талантъ, честное слово, превосходный! вскрикиваетъ мистеръ Сми. Я самъ не пишу животныхъ и вообще не придаю большаго значенія этой отрасли живописи; но, мнѣ кажется, что молодой человѣкъ пишетъ лошадей удивительно-удачно. Надѣюсь, лэди Уольгэмъ совершенно здорова и довольна портретомъ своего сына? Стокгольмъ, смѣю думать, что портретъ вашего брата похожъ на него, какъ днѣ кайли воды... Мнѣ бы очень хотѣлось испросить позволеніе написать старшаго брата, также какъ и меньшаго, милордъ!
   -- Я -- живописецъ историческій, но, если лорду Кью вздумается снимать съ себя портретъ, надѣюсь, милордъ вспомнитъ о старомъ слугѣ его семейства, Чарльзѣ Гэндишѣ, восклицаетъ профессоръ.
   -- Я -- точно Сусанна между двумя старцами, говоритъ лордъ Кью.-- Оставьте въ покоѣ мою неввиность, Сми! Мистеръ Гэндишь, не преслѣдуйте моей скромности вашими предложеніями. Мнѣ не зачѣмъ рисоваться. Я не гожусь для историческаго живописца, мистеръ Гэндишъ.
   -- Алкивіадъ служилъ образцомъ для статуй Праксителя; а Периклъ для статуй Фидія, замѣчаетъ Гэндишъ.
   -- Обстоятельства не совсѣмъ одинаковы, говоритъ томно лордъ Кью.-- Вы, безъ сомнѣнія, равны съ Праксителемъ; но я не вижу въ себѣ сходства съ его образцемъ. Мнѣ не пристало быть героемъ и даже Сми не удастся написать меня красивымъ.
   -- Я-бы попытался, любезный милордъ! восклицаетъ Сми.
   -- Вѣрю, любезный другъ, отвѣчалъ лордъ Кью, глядя на живописца съ выраженіемъ лѣниваго гнѣва во взорѣ.-- Гдѣ полковникъ Ньюкомъ, мистеръ Гэндишъ?-- Мистеръ Гэндишъ отвѣчалъ, что нашъ радушный хозяинъ танцуетъ кадриль въ сосѣдней комнатѣ, и молодой джентльменъ отправился засвидѣтельствовать свое почтеніе виновнику вечерняго увеселенія.
   Обращеніе полковника съ молодымъ пэромъ было церемонно, но нисколько не униженно. Онъ преклонялся передъ саномъ, но не передъ лицомъ, точно также, какъ отдавалъ честь генералу. Онъ никогда не могъ измѣнить своего холоднаго и важнаго обращенія съ Джономъ Джэмсомъ и не безъ труда согласился приглашать его къ себѣ на вечера, когда молодой Ридлей и Клэйвъ стали товарищами по художественному классу Гэндиша. "Художникъ стоитъ на ряду съ каждымъ человѣкомъ", сказалъ онъ. "Въ этомъ случаѣ у меня нѣтъ предразсудковъ, и я думаю, что сэръ Рейнольдсъ и докторъ Джонсонъ были достойны сообщества самыхъ знатныхъ людей. Но молодой человѣкъ, котораго отцу случится, можетъ быть, стоять у меня за стуломъ во время обѣда, не долженъ быть приглашаемъ въ мое общество." Клэйвъ положилъ конецъ спору шуткою: "Прежде всего, сказалъ онъ, я подожду приглашенія на обѣдъ; а потомъ -- даю вамъ слово,-- что не пойду обѣдать къ лорду Тодмортону."
   

XX.
Заключаетъ въ себ
ѣ болѣе подробностей о полковникѣ и его братьяхъ.

   Если забавы, ученье или занятія Клэйва, каковы бы они ни были, наполняли его день, какъ нельзя больше удовлетворительно, и способствовали тому, что время молодаго джентльмена текло быстро и весело, надо признаться, что отецъ его не имѣлъ такихъ развлеченій, и лѣность сильно тяготила добраго полковника. Онъ однако подчинился охотно этому наказанію, также, какъ подчинился бы всякому другому для пользы Клэйва; и, не смотря на то, что ему хотѣлось возвратиться снова въ свой полкъ и продолжать занятія, въ которыхъ протекла вся жизнь его -- онъ не поддавался этимъ желаніямъ, находя ихъ эгоистическими и предосудительными, и съ рѣшимостью жертвовалъ ими для блага своего сына. Молодой человѣкъ, сказать по правдѣ, цѣнилъ долгое самоотверженіе своего родителя не болѣе многихъ другихъ дѣтей. Всѣ мы принимаемъ подобныя пожертвованія за должное. Старый французскій сатирикъ увѣряетъ, что въ дѣлѣ любви, обыкновенно одинъ любитъ, а другой -- se laisse aimer; только потомъ, можетъ-быть, когда сокровища любви истощатся и охладѣетъ щедрая рука, расточавшая ихъ,-- мы вспомнимъ, какъ она была нѣжна, какъ кротко успокоивала, какъ ревностно защищала, какъ готова была поддержать и приласкать. Уши, которыя приняли бы наши изъявленія благодарности съ такимъ наслажденіемъ, не услышатъ ихъ болѣе. Будемъ надѣяться, что выраженія нашей любви, хотя и позднія, все-таки не будутъ излишни; и, не смотря на то, что мы принесемъ дань уваженія и благодарности, можетъ быть, надгробному камню, и тамъ будетъ принята жертва любящаго сердца, искренняго раскаянія, сокрушенія и слезъ. Я думаю теперь о любви полковника Ньюкома къ Клэйву (и, можетъ-быть, молодой читатель о любви вашего и моего отца къ намъ самимъ); старикъ не спалъ и обдумывалъ новыя благодѣянія своему сыну и все отдавалъ за любовь его; а молодой человѣкъ бралъ, и тратилъ, и спалъ, и веселился. Вѣдь мы сказали въ началѣ нашей повѣсти, что всѣ исторіи стары! Беззаботные расточители и попечительные родители существовали съпоконъ вѣка;-- также можетъ любовь и раскаяніе и прощеніе продлиться до конца.
   Душный туманъ, скользкая грязь, мрачное, печальное ноябрьское утро, Реджентъ-Паркъ, куда полковникъ отправлялся для своихъ раннихъ прогулокъ, паркъ, погруженный въ желтую мглу -- все это было жалкой замѣной великолѣпія солнечнаго воздуха на Востокѣ и здоровой ѣзды въ галопъ раннимъ утромъ, къ которой Томасъ Ньюкомъ пріучилъ себя въ продолженіе столькихъ лѣтъ. Упорная привычка -- рано вставать сопутствовала его и въ Англію и повергала въ отчаяніе его лондонскихъ слугъ, которые, не вставай ихъ господинъ такъ страшно рано, не находили въ немъ никакихъ недостатковъ, потому-что рѣдко можно было встрѣтить джентльмена, который бы меньше утруждалъ слугъ своихъ, который бы такъ рѣдко звонилъ для собственныхъ требованій, самъ чистилъ свое платье, даже самъ кипятилъ для бритья воду на камфоркѣ, сохранявшейся въ его уборной, платилъ такъ аккуратно, и никогда не просматривалъ счетовъ два раза.
   Такой человѣкъ стоилъ того, чтобъ его любили домашніе; я долженъ сказать, что они дѣлали сравненія между имъ и его сыномъ, который то и дѣло звонилъ, бранился, если сапоги не чисты, и чванился, какъ молодой лордъ. Впрочсмъ Клэйвъ, не смотря на повелительный характеръ, былъ очень щедръ и добродушенъ, и ему служили ни сколько не хуже, за то, что онъ непремѣнно хотѣлъ выказать свою юношескую власть. Чтоже до Бинни, -- у него были сотни предпріятій, которыя помогали ему проводить время очень пріятно. Онъ посѣщалъ всѣ лекціи Британскаго института, онъ посѣщалъ географическое общество и клубъ политической экономіи; и хотя собирался каждый годъ поѣхать въ Шотландію, навѣстить своихъ родныхъ, проходили мѣсяцы и годы, а ноги его все били лондонскую мостовую.
   Не смотря на холодный пріемъ своихъ братьевъ, обязанность была обязанностью, и полковникъ Ньюкомъ все-таки предполагалъ, или надѣялся, быть въ дружбѣ съ женской половиной семейства Ньюкомовъ: имѣя, какъ мы сказали, множество свободнаго времени, и живя не въ дальнемъ разстояніи отъ городскихъ домовъ своихъ братьевъ, когда жены ихъ бывали въ городѣ, старшій Ньюкомъ очень часто посѣщалъ ихъ. Но послѣ того, какъ добрый джентльменъ побывалъ два или три раза у своей невѣстки, въ Брэйанстонъ-Сквэрѣ и привезъ по своему обыкновенію подарокъ для одной племянницы и книжку для другой, мистриссъ Ньюкомъ, съ своей обычной добродѣтелью, дала ему понять, что занятія англійской матроны, у которой кромѣ многосложныхъ семейныхъ обязанностей, еще есть заботы о развитіи собственнаго ума, не позволяютъ ей проводить утра въ праздныхъ разговорахъ: разумѣется, она очень гордилась такимъ отвѣтомъ.
   -- Я не считаю ничтожнымъ для себя образованіе, какого бы ни было возраста, говоритъ она, благодаря небо (или скорѣе поздравляя Провидѣніе, создавшее столь добродѣтельное и смиренное существо). Когда приходитъ профессоръ Шроффъ, я сижу съ моими дѣтьми, беру уроки нѣмецкаго языка,-- и спрягаю глаголы съ Маріей и Томми въ одномъ и томъ же классѣ!
   Да, принужденною вѣжливостью и великолѣпными разсужденіями, она затворила брату дверь своего дома; честный джентльменъ оставилъ ее съ кротостью, но не безъ удивленія, вспоминая о гостепріимствѣ, къ которому онъ привыкъ на Востокѣ, гдѣ дома его пріятелей были для него всегда открыты и гдѣ сосѣди его съ особенною заботливостью торопились привѣтствовать Томаса Ньюкома.
   Когда сыновья Гобсона Ньюкома приходили домой на праздники, доброй ихъ дядя собрался-было показать имъ лучшіе виды города, но и тутъ добродѣтель возстала и наложила запрещеніе на это удовольствіе.
   -- Очень вамъ благодарна, любезный полковникъ, сказала добродѣтель:-- вы безъ сомнѣнія самое доброе, ласковое и самоотверженное существо въ цѣломъ мірѣ; вы такъ снисходительны къ дѣтямъ, но мои сыновья и вашъ воспитаны совсѣмъ иначе. Извините меня, если откровенно вамъ скажу, что, по моему мнѣнію, имъ не слѣдуетъ такъ часто видаться. Общество Клэйва для нихъ не годится.
   -- Великій Боже, Марія!-- крикнулъ полковникъ, вскакивая съ мѣста, неужели вы предполагаете, что общество моего сына не довольно хорошо для какого бы то ни было мальчика въ мірѣ?
   Марія покраснѣла: она сказала не больше того, что думала, но больше чѣмъ желала.
   -- Любезный полковникъ, какъ мы съ вами горячи! Какъ вы, индійскіе джентльмены, способны разсердиться на насъ, бѣдныхъ женщинъ! Вашъ мальчикъ гораздо старше моихъ. Онъ проводитъ жизнь съ артистами и разнаго рода эксцентрическими людьми. Дѣти наши воспитываются совершенно иначе. Гобсонъ займетъ мѣсто своего отца въ банкѣ; а мой Самуилъ, надѣюсь, поступитъ въ духовное званіе. Я говорила уже вамъ, что у меня въ виду для мальчиковъ; но съ вашей стороны все-таки было очень любезно вспомнить о нихъ -- чрезвычайно любезно и великодушно.
   -- Нашъ набобъ большой чудакъ, замѣтилъ Гобсонъ Ньюкомъ своему племяннику Бэрнсу. Онъ гордъ, какъ Люциферъ, и становится на дыбки изъ за всего на свѣтѣ. Въ тотъ разъ вечеромъ, онъ ушелъ отъ насъ въ страшномъ негодованіи, за то, что твоя тетка не соглашалась отпустить съ нимъ дѣтей въ театръ. Она не хочетъ, чтобъ они ходили въ театръ. Моя мать также этого не хотѣла. Я скажу тебѣ, что тетка необыкновенно умная женщина.
   -- Я всегда зналъ, сэръ, что тетушка чрезвычайно предусмотрительна, сказалъ Бэрнсъ съ поклономъ.
   -- Вдругъ полковникъ бѣжитъ къ своему сыну и объявляетъ ему, что жена моя его обидѣла. Я привыкъ любить Клэйва. Пока отецъ его не пріѣзжалъ, онъ былъ препорядочный мальчикъ -- славный такой, веселый.
   -- Признаюсь вамъ, я не зналъ мистера Клэйва въ этотъ интересный періодъ его жизни, замѣтилъ Бэрнсъ.
   -- Но съ-тѣхъ-поръ, какъ въ его голову запала мысль сдѣлаться живописцемъ, продолжаетъ дядя, нѣтъ возможности понять его. Видалъ-ли ты когда-нибудь подобный сбросъ, какой быль прошлый разъ на вечерѣ у полковника? Какіе-то грязные люди въ бархатныхъ камзолахъ и съ бородами! Точно шарлатаны какіе... И этотъ молодой Клэйвъ вздумалъ быть живописцемъ!
   -- Что-жь,-- это очень выгодно для его родныхъ. Онъ сдѣлаетъ наши портреты даромъ. Я всегда говорилъ, что онъ умный мальчикъ, сказалъ насмѣшливо Бэрнсъ.
   -- Милый оселъ! пробормоталъ дядя. Чортъ возьми совсѣмъ, почему бы моему брату не пріискать для сына какого нибудь болѣе уважительнаго занятія? Я не гордъ. Я не женился на дочери какого-нибудь графа. Не въ обиду тебѣ, будь сказано, Бэрнсъ.
   -- Ничего, сэръ. Не моя вина, что дѣдъ мой былъ джентльменъ, отвѣтилъ Бэрнсъ.
   Дядя засмѣялся.
   -- Моя мысль та, что мнѣ все равно,-- какого званія человѣкъ, только бы онъ былъ хорошій человѣкъ. Но живописецъ! Будь они прокляты -- что въ нихъ!-- я не имѣю никакого желаніи видѣть кого-нибудь изъ своей семьи -- рисующимъ картины на продажу.
   -- Тише! Сюда идетъ его другъ, извѣстный мистеръ Пенденнисъ, шепчетъ Бэрнсъ; а дядя проворчавъ про себя: "Чортъ побери всѣхъ литераторовъ -- всѣхъ артистовъ всю эту, шайку!" отворачивается.
   Бэрнсъ лѣниво протягиваетъ Пенденнису три пальца въ знакъ привѣтствія; а когда дядя и племянникъ удаляются изъ газетной комнаты клуба, маленькій Томъ Ивсъ является о пересказываетъ ихъ разговоръ отъ слова до слова. Вскорѣ послѣ того мистриссъ Ньюкомъ объявила, что индійскій братъ ихъ нашелъ общество Брэйанстонъ-Сквэра не по своему вкусу, да и не мудрено: онъ очень добрый, смирный человѣкъ, но весьма мало развитый умственно. Съ этимъ нечего дѣлать. Она употребляла всевозможныя старанія, чтобъ доставить ему удовольствіе, и очень огорчается, что все это было напрасно. Они слышала, что онъ гораздо короче знакомъ въ Паркъ-Лэнѣ. Очень можетъ быть, что знатное родство лэди Анны плѣняетъ полковника Ньюкома, который засыпаетъ въ ея кругу. Сынъ его, какъ ей кажется, ведетъ самую безпорядочную жизнь. Онъ отращиваетъ себѣ усы и водится съ какими-то дикими пріятелями. Она не осуждаетъ -- что она такое, чтобъ осуждать кого-бы то ни было? Но она была вынуждена настоять, чтобъ дѣти ея не сталкивались съ нимъ слишкомъ близко. И такъ, между однимъ братомъ, не замышлявшимъ никакого зла, и другимъ, олицетворявшимъ собою любовь и добродушіе, эта неукротимая женщина поселила раздоръ, ссору, неудовольствіе, которые впослѣдствіи могутъ повести къ окончательному разрыву.
   Злые, безъ сомнѣнія злы, они сбиваются съ пути, погибаютъ и получаютъ заслуженное наказаніе: но кто можетъ объяснить, почему иногда дѣлаютъ вредъ самые добродѣтельные люди?
   Общество полковника было гораздо пріятнѣе невѣсткѣ его лэди Аннѣ. Добродушный джентльменъ никогда не уставалъ оказывать ласки множеству дѣтей своего брата, и такъ-какъ занятія мистера Клэйва, разлучали его побольшей части съ отцомъ, то полковникъ (вздыхая, можетъ быть, о томъ, что судьба лишаетъ его общества, которое онъ любилъ больше всего на свѣтѣ), утѣшался но возможности своими племянниками и племянницами, въ особенности Этелью, къ которой его belle passion, родившаяся при первомъ на нее взглядѣ, никогда не уменьшилась. "Еслибъ у дяди Ньюкома была сотня дѣтей, говорила Этель, нѣсколько ревнивая по своей природѣ, онъ бы и тѣхъ избаловалъ." Онъ находилъ особенное наслажденіе выѣзживать для нея хорошенькую лошадку, которую ей подарили. Во всемъ Паркѣ не было такой красивой лошадки и ужь конечно не было наѣздницы прелестнѣе Этели Ньюкомъ, въ шляпѣ съ высокими полями и алой лентой, съ ея густыми черными локонами, вьющимися вокругъ свѣтлаго лица, когда она галопировала на своемъ Бёртнорѣ. Случалось и Клэйву участвовать въ ихъ поѣздкахъ; тогда полковникъ осаживалъ свою лошадь и съ нѣжностью любовался молодыми людьми, ѣдущими рядомъ, короткимъ галопомъ по лугу; но по обдуманному договору положено было двоюроднымъ брату и сестрѣ быть какъ можно рѣже вмѣстѣ. Полковникъ могъ быть всегдашнимъ спутникомъ своей племянницы и никто бы не могъ согласиться на это съ большею радостью, но когда мистеръ Клэйвъ являлся въ Паркъ Лэнъ, нѣкоторая gène проглядывала въ миссъ Этели, которая никогда не хотѣла сѣсть на лошадь иначе, какъ съ помощью полковника, и которая, въ особенности съ-тѣхъ-поръ какъ появились у мистера Клэйва знаменитые усы, подсмѣивалась надъ нимъ и спорила съ нимъ по поводу этого украшенія и болѣе удаляла его, и вела себя съ нимъ съ большимъ достоинствомъ. Она спрашивала его -- не намѣренъ ли онъ отправиться въ армію? Она не могла себѣ- представить, чтобы кто-нибудь, исключая военныхъ, могъ носить усы; потомъ она нѣжно и лукаво взглядывала на дядю и говорила, что она не любитъ никакихъ усовъ, кромѣ сѣдыхъ.
   Клэйвъ рѣшилъ про себя, что она гордая, избалованная аристократка. Будь онъ въ нее влюбленъ, нѣтъ сомнѣнія, онъ пожертвовалъ бы даже новорожденными и нѣжно любимыми усами, чтобъ сдѣлать ей удовольствіе не смотря на то, что пріобрѣлъ въ кредитъ у молодаго Мосса щегольскую шкатулку со всѣми необходимыми принадлежностями прихотливаго туалета. Но онъ не былъ въ нее влюбленъ; иначе онъ нашелъ бы тысячу случаевъ ѣздить съ ней, гулять съ ней, встрѣчаться съ ней, не смотря ни на какія тайныя или явныя запрещенія, на всѣхъ гувернантокъ, сберегателей, преувеличенную строгость маменьки и нѣжныя предостереженія со стороны друзей. Одно время мистеру Клэйву казалось, что онъ влюбленъ въ свою кузину, потому что нигдѣ нельзя было встрѣтить молодой дѣвушки прекраснѣй ее, ни въ паркѣ, ни на балѣ, ни въ гостиной; и онъ списывалъ съ нея портреты сотнями, и разсказывалъ о красотѣ ея Джону Джемсу, который влюбился въ нее по-наслышкѣ. Но въ это время mademoiselle Saltarelli танцовала на Дрюри-Ленскомъ театрѣ и, кажется, навѣрно можно сказать, что первая любовь Клэйва была отдана этой красавицѣ: онъ воспроизвелъ ее, разумѣется, во многихъ рисункахъ въ любимыхъ ея роляхъ, и страсть его къ ней продолжалась до самаго конца сезона, когда объявленъ былъ ея бенефнсъ. Билеты можно было получать въ театрѣ или у самой mademoiselle Saltarelli, въ Боккингэмской улицѣ, въ Страндѣ. Тогда съ сердечнымъ трепетомъ и пяти фунтовымъ билетомъ отправился Клэйвъ, чтобъ взять билеты на бенефисъ гуріи и встрѣтилъ madame Rogomme.-- мать госпожи Сальтарелли, которая разговаривала съ нимъ по-французски въ темной пріемной, гдѣ былъ сильный запахъ луку. И, о ужасъ! Этотъ запахъ проходилъ къ нимъ изъ смежной столовой (гдѣ представлялось ему грязное зрѣлище: обѣдъ за оловянной посудѣ и на нечистой скатерти); можетъ ли быть, чтобъ это сухощавое, желтое, старое, съ выпуклымъ лбомъ существо, закричавшее "Où es tu donc, maman?" такимъ рѣзкимъ, гнусливымъ голосомъ -- можетъ ли быть, чтобъ эта старая вѣдьма была цвѣтущая и восхитительная Сальтарелли? Клэйвъ нарисовалъ ея портретъ въ настоящемъ ея видѣ и нѣчто въ родѣ madame Rogomme -- ея маменьки.
   Юноша Моисеева племени, изукрашенный драгоцѣнными каменьями и пропитанный запахомъ табаку и о-до-колона занималъ мѣсто Клэйва въ бенефисѣ mademoiselle Saltarelli: это былъ молодой мистеръ Моссъ, изъ школы Гэндфиша, которому Ньюкомъ уступилъ свое, мѣста и который очень смѣялся, какъ обыкновенно дѣлалъ при всякой шуткѣ Клэйва, когда этотъ послѣдній разсказалъ исторію своего свиданія съ танцовщицей. "Заплатить пять фунтовъ, чтобы видѣть эту женщину! Да я бы могъ провести васъ за кулисы, сказалъ мистеръ Моссъ, и показать вамъ ее даромъ." Провелъ ли онъ Клэйва за кулисы? Но это время жизни молодаго джентльмена не вмѣнимъ ему нисколько въ преступленіе -- потому что, и многіе другіе бывали за кулисами; и можетъ ли быть зрѣлище печальнѣй того, которое представляютъ эти набѣленныя и нарумяненныя старыя женщины, дрожащія за кулисами? На эту сцену изъ жизни Клэйва Ньюкома мы лучше опустимъ занавѣсъ.
   Гораздо пріятнѣй посмотрѣть на доброе старое лицо отца Клэйва, на эту хорошенькую раскраснѣвшуюся дѣвушку возлѣ него, когда они возвращаются верхами домой при солнечномъ закатѣ. Сзади груммы, спокойно толкующіе о лошадяхъ, какъ люди, никогда не устающіе толковать о лошадяхъ. Этель хочетъ знать о сраженіяхъ, о лампадахъ любовниковъ, о которыхъ она читала въ поэмѣ "Лалла Рукъ",-- "Видали вы ихъ, дядюшка, плывя ночью внизъ по Гангесу?" Про индійскихъ вдовъ:-- "Видали вы въ дѣйствительности хотя одну изъ нихъ, горящую на кострѣ и слышали ли, удаляясь, ея крики?" Она хочетъ знать хоть что-нибудь о матери Клэйва: какъ она должна была любить дядю Ньюкома! Этель не можетъ однако переносить равнодушно мысли, что ее звали мистриссъ Кэзи,-- можетъ быть онъ былъ очень влюбленъ въ нее? Однако онъ почти никогда не произноситъ ея имени. Сама Этель нисколько не похожа на добрую, веселую старушку миссъ Гонимэнъ изъ Брэйтона. Кто-бы могла быть эта особа?-- та, которую дядя ея зналъ такъ давно -- француженка, на которую Этель, по словамъ дяди, бываетъ часто похожа? Вотъ почему онъ такъ хорошо говоритъ по-французски! Онъ читаетъ наизустъ по цѣлымъ страницамъ изъ Расина. Можетъ быть, его выучила этому французская лэдв. Онъ не очень былъ счастливъ въ Эрмитажѣ (хотя дѣдушка былъ очень добрый); онъ подшибъ папа подъ ходульки, былъ дикъ, попалъ въ немилость и отправленъ былъ въ Индію? Онъ не могъ быть очень дуренъ, думаетъ Этель, глядя на него своими правдивыми глазами. На прошлой недѣлѣ онъ ѣздилъ во дворецъ и папа представлялъ его. Его сѣрый съ серебромъ мундиръ очень старъ, однако онъ имѣлъ видъ гораздо величественнѣе сэра Брэйана въ его новомъ депутатскомъ костюмѣ. Будущій годъ, когда я поѣду представляться, вы также должны ѣхать, сэръ, сказала Этель. Я настоятельно требую, чтобъ вы также ѣхали!
   -- Я закажу новый мундиръ, Этель, сказалъ ея дядя.
   Дѣвочка засмѣялась.
   -- Когда маленькій Эгбертъ взялъ въ руки вашу шпагу, дядюшка, и спросилъ много-ли вы убили народа, вы знаете, что мнѣ приходилъ въ голову тотъ-же вопросъ, и я думала, когда вы поѣхали ко двору, что, можетъ быть, король пожалуетъ васъ кавалеромъ. А вмѣсто того онъ пожаловалъ маменькинаго аптекаря, сэра Дэнби Джилькса, этого гадкаго, маленькаго человѣчка: ужь послѣ этого я не хотѣла, чтобъ васъ дѣлали кавалеромъ.
   -- Я надѣюсь, что Эгбертъ не спроситъ сэра Дэнби Джилькса сколько онъ убилъ народа, сказалъ, смѣясь, полковникъ; но подумавъ, что эта шутка слишкомъ жестока для сэра Дэнби и для всего сословія, онъ постарался смягчить ее разсказами различныхъ анекдотовъ, говорившихъ въ пользу медиковъ. Какъ, во время смертельной лихорадки на кораблѣ, отправлявшемся въ Индію, ихъ хирургъ пожертвовалъ собой для спасенія экипажа и умеръ, оставя посмертное наставленіе лечить больныхъ. Какое мужество показали доктора во время холеры въ Индіи, и какъ неустрашимо дѣйствовали многіе изъ нихъ въ его глазахъ во время сраженія: перевязывая раненыхъ подъ самымъ сильнымъ огнемъ и подвергая себя опасности съ такою же готовностью, какъ храбрѣйшіе воины.
   Этель замѣчаетъ, что дядя ея всегда разсказываетъ о храбрости другихъ и никогда не скажетъ ни слова о себѣ.
   -- Единственная причина, говоритъ она, почему люблю этого несноснаго краснолицаго сэра Томаса-де-Бутса, который такъ громко смѣется и отпускаетъ всѣмъ дамамъ такіе ужасные комплименты -- это то, что онъ отзывался объ васъ, дядюшка, съ похвалой въ Ньюкомѣ, въ прошломъ году, когда они съ Бэрнсомъ пріѣзжали къ намъ на святкахъ. Отчего вы не пріѣхали? Мы съ мама ѣздили къ вашей старой кормилицѣ и нашли, что она такая славная старушка!
   Такимъ образомъ они добродушно разговаривали вдвоемъ, возвращаясь домой въ пріятные лѣтніе сумерки.
   -- Мама поѣхала на обѣдъ; у нея лежатъ еще три приглашенія. О, какъ бы я желала, сказала миссъ Этель, чтобы поскорѣе наступилъ будущій годъ!
   Многими великолѣпными соображеніями и многими блестящими годами воспользуется это пылкое, надѣющееся, молодое созданіе; но среди своего величія и торжества, среди толпы льстецовъ, побѣжденныхъ соперницъ, колѣнопреклоненныхъ обожателей, нѣтъ сомнѣнія, она иногда вспомнитъ объ этомъ мирномъ сезонѣ передъ вступленіемъ своимъ въ свѣтъ, и о добромъ старомъ другѣ, на чью руку она опиралась, когда была еще молоденькой дѣвочкой.
   Полковникъ приходитъ въ Паркъ Стритъ рано, въ полуденное время, когда хозяйка дома, окруженная своими маленькими, заказываетъ для нихъ обѣдъ. Онъ обращается съ вѣжливымъ привѣтствіемъ къ миссъ Квиглей, гувернанткѣ, пьетъ съ ней рюмку вина и низко кланяется во время этой церемоніи. Мисъ Квиглей не можетъ устоять противъ изящныхъ поклоновъ полковника. Ей приходитъ въ голову, что его величество, покойный король, долженъ былъ такъ кланяться: она поспѣшила сообщить это замѣчаніе горничной леди Анны, а та своей госпожѣ, а та миссъ Этели, которая подстерегаетъ полковника въ первый разъ, какъ онъ пьетъ вино съ миссъ Квиглей, и всѣ смѣются, и тогда Этель разсказываетъ обо всемъ полковнику. Съ тѣхъпоръ и джентльменъ и гувернантка всегда краснѣютъ, когда вмѣстѣ пьютъ вино. Когда она прогуливается съ своими воспитанниками въ паркѣ или въ томъ, доступномъ только избраннымъ, садикѣ, близь Эпсли-Гауза, томная привѣтливость изображается на ея блѣдномъ лицѣ. Она узнаетъ милаго полковника между тысячью всадниками. Когда Этель работаетъ для дяди кошельки, футляры для цѣпочекъ, антимакассары и другіе изящные и полезные предметы, миссъ Квиглей, какъ мнѣ кажется, дѣлаетъ четыре пятыхъ въ этихъ работахъ, сидя одна въ классной комнатѣ, высоко, высоко, въ этомъ безмолвномъ домѣ, когда малютки уже давно заснули; передъ ней стоитъ миленькій чайный подносъ печальнаго вида и маленькая конторка, гдѣ хранятся письма ея матери и другія семейныя воспоминанія.
   Въ Паркъ-Лэнѣ бываютъ, разумѣется, безпрестанно великолѣпные вечера, на которыхъ полковнику всегда очень рады -- онъ это хорошо знаетъ. Но, если собирается общество слишкомъ многолюдное, онъ всегда отъ нихъ уклоняется. "Я лучше поѣду въ клубъ," -- говоритъ имъ лэди Аннѣ. Мы тамъ говоримъ, также какъ вы здѣсь, о томъ, что Джэкъ женится или о томъ, что Томъ умираетъ, и пр. Но только мы знали Тома и Джэка всю нашу жизнь и потому намъ занимательно поговорить о нихъ, также какъ и вамъ занимателенъ разговоръ о вашихъ друзьяхъ и людяхъ вашего круга. Я встрѣчалъ имена нѣкоторыхъ изъ нихъ въ газетахъ, но никогда не думалъ съ ними встрѣтиться, пока не попалъ къ вамъ домъ. Что можетъ старый солдатъ, какъ я, сказать вашимъ дэнди или вдовствующимъ старымъ лэди?"
   -- Мама очень странна, а иногда даже очень щекотлива, любезный полковникъ, говоритъ лэди Анна, краснѣя,-- она такъ страшно страдаетъ тикомъ, что мы всѣ считаемъ обязанностью снисходить къ ней.
   По правдѣ сказать, старая леди Кью была въ особенности немилостива къ полковнику Ньюкому и къ Клэйву. Рожденіе Этели бываетъ весной; по случаю этого дня, для нея сдѣланъ былъ дѣтскій вечеръ, на который преимущественно были приглашены дѣвицы, равныя ей по лѣтамъ и званію; онѣ пріѣхали въ сопровожденіи немногихъ гувернантокъ, играли, пѣли свои маленькіе дуэты или хоры, и наслаждались изысканнымъ угощеніемъ, состоявшимъ изъ воздушныхъ пирожковъ, желе, чая и т. л. Полковникъ былъ также приглашенъ на этотъ маленькій праздникъ и послалъ хорошенькій подарокъ своей любимицѣ -- Этели; а Клэйвъ и другъ его Джонъ Джэмсъ сдѣлали множество рисунковъ, изображавшихъ жизнь молодой дѣвушки, какъ они ее воображали, начиная развитіе ея отъ самой колыбели,-- сперва занятую куклой, потомъ уроками танцмейстера; то ходящею въ зеленомъ корсетѣ для исправленія таліи, то плачущею надъ нѣмецкими уроками, наконецъ одѣтою въ бальное платье и подающую руку дэнди неимовѣрно-отвратительной наружности, который падаетъ передъ ней на колѣна въ избыткѣ счастія. Эта картина составляла восторгъ смѣющихся и радостныхъ дѣвочекъ, исключая можетъ быть маленькихъ кузинъ изъ Брэйанстонъ-Сквэра, также приглашенныхъ на вечеръ Этели: онѣ были такъ изукрашены удивительнымъ новымъ нарядомъ, который придумала ихъ маменька, что не могли ничѣмъ восхищаться, кромѣ своихъ шумящихъ розовыхъ платьевъ, чудовищныхъ поясовъ и ненаглядныхъ новыхъ шелковыхъ чулковъ.
   Лэди Кью, пріѣхавъ въ Лондонъ, присутствовала также на этомъ вечерѣ и подарила своей внучкѣ подушечку для булавокъ въ шесть пенсовъ. Полковникъ прислалъ Этели прекрасные маленькіе золотые часы и цѣпочку. Тетушка наградила ее назидательнымъ сочиненіемъ Алисона; "Исторія Европы", въ богатомъ переплетѣ.-- Подушечка лэди Кью представляла жалкій видъ между другими подарками, что вѣроятно и было причиною дурнаго расположенія духа милэди.
   Бабушка Этели сдѣлалась чрезвычайно брюзглива, когда, при появленіи полковника, Этель побѣжала къ нему на встрѣчу, чтобъ поблагодарить его за прекрасные часы, въ замѣнъ которыхъ она подарила его поцѣлуемъ, который, могу васъ увѣрить, вполнѣ вознаградилъ полковника Ньюкома. А вслѣдъ за нимъ пріѣхалъ мостеръ Клэйвъ; онъ былъ удивительно красивъ, съ своей маленькой, щегольской бородой и усами, которыми природа недавно одарила его. Когда онъ вошелъ, всѣ дѣвочки, восхищавшіяся его рисунками, принялись ему анилодировать. Мистеръ Клэйвъ Ньюкомъ покраснѣлъ и нисколько не показался хуже отъ этого доказательства своей скромности.
   Лэди Кью встрѣчала полковника Ньюкома съ поддюжину разъ въ домѣ своей дочери: но на этотъ разъ совершенно забыла его, и когда полковникъ ей поклонился, милэди посмотрѣла на него очень пристально и, подозвавши къ себѣ дочь, спросила; "Кто этотъ джентльменѣ, который сейчасъ поцѣловалъ Этель?" Дрожа передъ матерью, по своему обыкновенію, лэди Анна объяснила ей -- кто такой полковникъ. Лэди Кью сказала на это: "О"!-- и заставила покраснѣть полковника, который былъ при ней нѣсколько embarrassé de sa personne.
   Графиня осталась не болѣе довольна и апплодисментомъ, встрѣтившимъ появленіе Клэіва.-- Не будучи предупрежденъ о ея гнѣвномъ расположеніи, молодой человѣкъ, который также былъ ей уже представленъ, подошелъ къ ней для изъявленія своего почтенія.
   -- Скажите, пожалуйста, кто вы такой?-- сказала она глядя ему прямо въ глаза.
   Онъ сказалъ ей свое имя.
   -- Гм... сказала леди Кью -- я слышала объ васъ и слышала очень мало хорошаго.
   -- Не угодно-ли вамъ, милэди назвать мнѣ того, кто вамъ сообщилъ эти свѣдѣнія? крикнулъ полковникъ Ньюкомъ.
   Бэрнсъ Ньюкомъ, удостоившій своимъ присутствіемъ маленькій fête своей сестры и лѣниво смотрѣвшій на рѣзвости молодежи, казался очень встревоженнымъ....
   

XXI.
Преисполнена чувствительности, но коротка.

   Безо всякаго желанія унизить чужеземную молодежь, я долженъ высказать свое мнѣніе, что молодой благорожденный Англичанинъ имѣетъ надъ нею то преимущество, что поведеніе его скромнѣе. Онъ не облекается съ раннихъ поръ во фракъ и не усвоиваетъ себѣ пріемовъ возмужалаго возраста; онъ умѣетъ помолчать и выслушать старшихъ; его душа покрыта такимъ же румянцемъ стыдливости, какъ и его щеки; онъ не отвѣшиваетъ поклоновъ и не говоритъ комплиментовъ, какъ юный французъ, не противорѣчитъ старшимъ, какъ американскій юноша. Молодые люди, не выучивая ничего въ нашихъ публичныхъ школахъ, выучиваются, по-крайней-мѣрѣ; благородству пріемовъ, или тому, что мы называемъ благородными пріемами, и -- что касается описываемаго вами юноши,-- всѣ его знакомые, за исключеніемъ, можетъ быть, любезнаго двоюроднаго братца Бэрнса Ньюкома, безъ сомнѣнія признавали его откровеннымъ, скромнымъ, пріятнымъ и достойнымъ молодымъ человѣкомъ. Мой пріятель Уоррингтонъ находилъ страшное удовольствіе въ его сообществѣ: открытое лицо Клэйва, его забавный юморъ и добродушный смѣхъ всегда встрѣчали радушный пріемъ въ нашихъ кельяхъ. Честный Фрэдъ Байгэмъ былъ очарованъ Клэйвомъ и восторженно признавался, что и самъ могъ бы сложиться въ подобнаго юношу, если бы нѣжный отецъ оберегалъ, а добрые друзья руководили молодыя его лѣта. И въ самомъ-дѣлѣ, изо всѣхъ холостыхъ друзей Клэйва, Фрэдъ былъ самымъ назидательнымъ и преслѣдовалъ молодаго человѣка безконечными совѣтами, поученіями, предостереженіями и примѣрами дурныхъ послѣдствій преждевременной праздности и расточительности. Джентльмены высшаго полета принимали также участіе въ юношѣ. Капитанъ Джэкъ Бэльсайзъ съ удовольствіемъ приглашалъ его въ общества на обѣды гвардейскихъ офицеровъ въ Сентъ-Джемсѣ. Милордъ Кью зазывалъ его въ свой наслѣдственный замокъ Кьюбори въ Оксфордскомъ графствѣ, гдѣ Клэйвъ наслаждался охотою, стрѣльбою и дружескою бесѣдой. Мистриссъ Ньюкомъ роптала въ душѣ на подобныя продѣлки и неоднократно выражала боязнь, что несчастный юноша долженъ погибнуть; а Бэрнсъ Ньюкомъ, со свойственною ему доброжелательностью, распускалъ слухи въ своемъ семействѣ, что Клэйвъ погрузился въ омутъ разврата: каждую ночь напивается пьянымъ, когда бываетъ трезвъ, занимается игрою въ кости, держаніемъ закладовъ на скачкахъ, или предается другимъ еще менѣе позволительнымъ удовольствіямъ, а сообщество Кью и Бельсэйза до того вскружило голову этому юному бездѣльнику, что его гордость и назойливость становятся рѣшительно не выносимы. Этель сначала съ негодованіемъ отвергала эти обвиненія, потомъ кое-чему повѣрила, встрѣчала Клэйва грустными взорами, когда онъ посѣщалъ свою тетку, и, безъ сомнѣнія, умоляла небеса -- направить его на путь истинный. Сказать правду, юноша наслаждался жизнью такъ, какъ и слѣдовало ожидать отъ всякого въ его лѣта и съ его складомъ ума; но очень дурныхъ поступковъ за нимъ не водилось, дурныхъ намѣреній -- и того менѣе, и вообще онъ рѣшительно не подозрѣвалъ -- какой репутаціей надѣлили его нѣжные друзья.
   Давно уже было положено, что Клэйвъ и его отецъ поѣдутъ на святки въ Ньюкомъ, и вѣроятно Этель задумала исправить "блуднаго сына", если только Клэйвъ былъ блуднымъ сыномъ, потому-что съ удовольствіемъ принялась за приготовленіе комнатъ, въ которыхъ должны были остановиться ея дядя и двоюродный братъ на время пребыванія ихъ въ Ньюкомѣ. Она съ наслажденіемъ обдумывала свой планъ и отложила всѣ поѣздки по сосѣдству и прогулки по живописнымъ окрестностямъ до прибытія дяди и до-тѣхъ-поръ, пока они будутъ наслаждаться всѣмъ этимъ вмѣстѣ. А до пріѣзда родственниковъ, Этель, съ однимъ изъ меньшихъ братьевъ, отправилась навѣстить мистриссъ Масонъ, представилась ей, какъ племянница полковника Ньюкома, и воротилась домой совершенно очарованная старой лэди, и съ большей готовностью нежели когда-нибудь защищать Клэйва (при нападкахъ Бэрнса на поведеніе молотаго человѣка); но это очень понятно: развѣ она не видала нѣжнѣйшаго посьма, написаннаго Клэйвомъ старой мистриссъ Масонъ, и красиваго рисунка, изображавшаго его отца верхомъ, въ мундирѣ, съ обнаженнымъ палашомъ передъ фронтомъ одного изъ неустрашимыхъ полковъ бенгальской кавалеріи, -- тогь самаго рисунка, который быль посланъ юнымъ живописцемъ доброй старой женщинѣ? Тотъ не можетъ быть дурнымъ человѣкомъ, думала Этель, кто такъ нѣженъ и такъ заботится о бѣдныхъ. Отъ такого отца не можетъ быть сына негодяя. Вотъ почему, когда мистриссъ Масонъ, видя доброту и красоту Этели, и подумавъ въ душѣ, что для Клэйва нѣтъ нечего на свѣтѣ слишкомъ добраго и красиваго, ласково кивнула головою на миссъ Этель и сказала, что была бы рада найдти ей жениха,-- вотъ почему миссъ Этель покраснѣла и стала еще красивѣе; а дома, разсказывая объ этомъ свиданіи, никогда не упоминала объ этой части разговора съ мистриссъ Масонъ.
   Но упомянулъ о ней маленькій Альфредъ, этотъ enfant terrible, объявивъ за дессертомъ всей компаніи, что Этель неравнодушна къ Клэйву, что Клэйвъ пріѣдетъ на ней жениться и что мистриссъ Масонъ, старушка изъ Ньюкома, разсказала ему все.
   -- Бьюсь объ закладъ, что она распустила эти слухи по всему Ньюкому, крикнулъ мистеръ Бэрнсъ.-- Бьюсь объ закладъ, что на слѣдующей недѣлѣ эта исторія будетъ напечатана въ Independents. Клянусь Богомъ, славнымъ родствомъ и отличнымъ знакомствомъ наградилъ насъ дядюшка!-- Въ слѣдствіе этихъ словъ возникъ горячій споръ: Бэрнсъ былъ злѣй и насмѣшливѣй обыкновеннаго; Этель сначала высокомѣрно возражала, потомъ вышла изъ себя, не выдержала, залилась слезами и осыпала Бэрнса упреками въ низости и злости за всегдашнее неблаговоленіе къ двоюродному брату и за постоянное злословіе, которымъ онъ оскорбляетъ лучшаго изъ людей. Она встала изъ-за стола въ большомъ волненіи, ушла въ свою комнату и написала окропленное слезами письмо, въ которомъ просила дядю не пріѣзжать въ Ньюкомъ. Вѣроятно, она отправилась осмотрѣть комнаты, которыя убирала и готовила къ его пріему. За него-то она и разсердилась всего болѣе: до встрѣчи съ нимъ она не знавала никого великодушнѣе, благороднѣе, честнѣе и не себялюбивѣе.
   Лэди Анна очень хорошо знала женское сердце, и когда вечеромъ Этель, все еще въ большомъ негодованіи и гнѣвѣ на Бэрнса, объявила, что написала къ дядѣ письмо и просила не пріѣзжать на святки, лэди Анна утѣшила оскорбленную дѣвушку кроткимъ и нѣжнымъ обхожденіемъ; а вмѣстѣ съ тѣмъ вразумила мистера Бэрнса, что, если ему угодно укоренить въ сердцѣ Этеди ту самую привязанность, которая его такъ раздражаетъ, ему стоитъ только не измѣнять употребленныхъ уже имъ средствъ, т. е. постоянно обвинять и оскорблять бѣднаго Клэйва и поддерживать своимъ сопротивленіемъ расположеніе Этели. Грустное письмецо Этели было вынуто изъ почтоваго ящика и принесено въ ея комнату не распечатаннымъ: молодая дѣвушка сожгла письмо, вполнѣ убѣжденная спокойными доводами лэди Анны, что лучше избѣжать всякихъ намековъ на случившійся досадный споръ и пригласить на святки Клэйва и его отца, если таково было ихъ намѣреніе. Но когда они прибыли, Этель уже не было въ Ньююкомѣ: она отправилась посѣтить свою больную тетку, лэди Джулію. Полковникъ Ньюкомъ провелъ праздники скучно безъ своей молодой любимицы, а Клэйвъ забавлялся стрѣльбою фазановъ съ надсмотрщиками сэра Брэйана и еще болѣе усилилъ нерасположеніе своего двоюроднаго брата Бэрнса, посадивъ на ноги его любимую лошадь. Скучно провели праздничное время отецъ и сынъ, и были рады возвратиться въ свою скромную лондонскую обитель.
   Томасъ Ньюкомъ уже три года наслаждался блаженствомъ, котораго алкала душа его, и, если бы кто-нибудь изъ друзей спросилъ его -- счастливъ-ли онъ, полковникъ безъ сомнѣнья отвѣтилъ-бы утвердительно и отозвался бы, что пользуется рѣшительно всѣмъ, чего можетъ пожелать разсудительный человѣкъ. А все-таки, не смотря на полное благополучіе, честное лицо полковника становилось печальнѣе и печальнѣе; широкая одежда сидѣла еще шире на исхудавшихъ членахъ; обѣдалъ онъ безъ охоты; ночи его были безпокойны, и онъ по нѣскольку часовъ просиживалъ молча въ своемъ семейномъ кругу. Мистеръ Бинни сначала отпускалъ шуточки на счетъ того, что полковникъ влюбленъ; потомъ не шутя сталъ думать, что его здоровье требуетъ докторской помощи, и наконецъ рѣшилъ, что для полковника всего вреднѣе праздность и что ему не достаетъ военныхъ упражненій, къ которымъ онъ сдѣлалъ такую многолѣтнюю привычку.
   Полковникъ стоялъ на своемъ и увѣрялъ, что онъ совершенно счастливъ и доволенъ. Чего ему еще не доставало -- сообщество съ сыномъ въ настоящемъ и невозмутимый миръ подъ старость? Бинни утверждалъ, что его другу еще рано думать о старости, что воздержный пятидесятилѣтній человѣкъ долженъ пользоваться совершеннымъ здоровьемъ, но что Ньюкомъ въ три года, проведенные въ Европѣ, постарѣлъ болѣе, чѣмъ въ четверть вѣка на Востокѣ -- всѣ эти положенія были справедливы, хотя полковникъ упорствовалъ въ ихъ опроверженіи.
   Онъ не могъ оставаться спокойно на мѣстѣ. У него были вѣчныя дѣла въ отдаленныхъ частяхъ Англіи. То ему слѣдовало навѣстить Тома Бэркера, жившаго въ Девоншейрѣ, то Гарри Джонсона, проживавшаго, послѣ отставки, въ Валлисѣ. Онъ изумлялъ мистриссъ Гонименъ своими частыми пріѣздами въ Брэйтонъ и всегда уѣзжалъ оттуда, укрѣпивъ здоровье морскимъ воздухомъ и постоянной охотой съ борзыми. Онъ появлялся и въ Батѣ, и Чельтенгэмѣ, гдѣ, какъ мы знаемъ, много старыхъ пріѣзжихъ изъ Индіи. Мистеръ Бонни съ удовольствіемъ готовъ былъ сопровождать полковника, "только съ условіемъ", говорилъ онъ, "чтобы вы оставили въ покоѣ юнаго надеждодавца: ему безъ насъ гораздо лучше, а мы старые, темные люди будемъ наслаждаться вдвоемъ -- какъ съумѣемъ."
   Клэйвъ не очень печалился тѣмъ, что его оставляли въ одиночествѣ. Отецъ зналъ это очень хорошо. У молодаго человѣка было свои занятія, идеи и товарищи, не представлявшіе ничего занимательнаго для старика. Изъ своей одинокой, пасмурной спальни, старый Ньюкомъ могъ слышать надъ своей головой, какъ его сынъ разговаривалъ, пѣлъ и веселился съ друзьями. Нѣкоторыя слова были произносимы знакомымъ голосомъ Клэйва и тотчасъ же покрывались громкимъ хохотомъ юнаго общества. У нихъ были свои шутки, свои поговорки, свои проказы, которыхъ отецъ не могъ понимать ни остроты, ни загадочнаго смысла. Онъ жаждалъ принять участіе въ ихъ бесѣдѣ, но, при его входѣ, общество стихало -- и онъ отправлялся назадъ съ печалью въ сердцѣ, при мысли, что его присутствіе было знàкoмъ для общаго молчанія и что сынъ не могъ веселиться въ его сообществѣ.
   Но, не осудимъ Клэйва и его пріятелей за то, что они ее могли шутить и быть свободными въ присутствіи достойнаго джентльмена. Когда они стихали при его входѣ, Томасъ Ньюкомъ съ грустнымъ выраженіемъ лица глядѣлъ кругомъ, то на одного, то на другаго, и будто спрашивалъ: "что же вы перестали смѣяться?"
   Общество стариковъ-друзей веселится и хохочетъ, но -- войдетъ кто-нибудь помоложе -- и веселый разговоръ прекратятся: почему-же, ежели пожилые люди чувствують нѣкоторое стѣсненіе при молодыхъ, почему-же молодежи не имѣть права быть молчаливой при старшихъ? Мальчики всегда становятся нѣмыми въ присутствіи наставника. Всякой родитель и всякая родительница, въ какихъ-бы вѣрныхъ и дружественныхъ отношеніяхъ они ни были со своими дѣтьми, должны по временамъ чувствовать, что въ головахъ ихъ дѣтей проходятъ мысли, не сродныя ни ему, ни ей, что у дѣтей есть желанія и тайны, рѣшительно не подлежащія родительскому контролю. Когда мать (по обычаю всѣхъ нѣжныхъ матерей) ручается мнѣ, что она знаетъ всякую задушевную мысль своей дочери, я полагаю -- не беретъ ли она на себя слишкомъ многаго?...
   Нашъ добрый полковникъ принадлежалъ не къ числу властолюбивыхъ, но къ числу любящихъ отцовъ; полюбивъ всѣмъ сердцемъ милаго юношу, своего сына, онъ былъ наказанъ и, по моему мнѣнію, именно такъ, какъ и слѣдуетъ быть наказаннымъ за мірскую, самоугодливую любовь -- цѣлой сотней маленькихъ огорченій, обманутыхъ ожиданій и тайныхъ ранъ, которыя заставляютъ жестоко страдать, хотя страдающіе о нихъ не упоминаютъ. Иногда онъ находился въ обществѣ съ такими джентльменами, какъ Messrs Уаррингтонъ, Гонимэнъ и Пенденнисъ, когда послѣ обѣда случался разговоръ о литературѣ и достоинства современныхъ поэтовъ и писателей подвергались критическому разбору за стаканомъ клерета. Гонимэнъ обладалъ достаточными свѣдѣніями въ свѣтской литераторѣ, особенно въ легкой и, безъ сомнѣнія, могъ выдержать удовлетворительное испытаніе въ произведеніяхъ Бальзака, Дюма и самого Поль-де-Кока, въ произведеніяхъ, относительно которыхъ, добрый полковникъ находился въ совершенномъ невѣденіи, точно также, какъ относительно книгъ болѣе степенныхъ и книгъ, написанныхъ на-скорую руку, и вообще относительно книгъ: исключеніемъ изъ этого были, какъ мы сказали, немногія сочиненія, составлявшія его походную библіотеку. Ему приходилось слышать сужденія, которыя пугали его и повергали въ изумленіе. Онъ услыхалъ, что Байронъ не былъ великимъ поэтомъ, не смотря на все свое искусство. Онъ услыхалъ, что на память и на славу мистера Попе было воздвигнуто несправедливое гоненіе, но что пришла пора возстановить и ту и другую; что его любимецъ, докторъ Джонсонъ говорилъ удивительно, но писалъ не по-англійски; что молодой Китсъ былъ геній и въ грядущемъ станетъ на ряду съ молодымъ Рафаэлемъ; что юный джентльменъ изъ кэмбриджскаго университета, недавно издавшій два тома стихотвореній, можетъ занять почетное мѣсто между величайшими поэтами. Докторъ Джонсонъ писалъ не по-англійски! Лордъ Байронъ -- не одинъ изъ первыхъ поэтовъ міра! Сэръ Вальтеръ-Скоттъ поэтъ второклассный! Мистеръ Попе подвергался обвиненіямъ въ посредственности и недостаткѣ воображенія; мистеръ Китсъ и этотъ молодой мистеръ Теннисонъ изъ Кэмбриджа -- на челѣ современной поэзіи! Что это за неслыханные приговоры, произносимые мистеромъ Уаррингтономъ изъ облаковъ табачнаго дыма, приговоры, безпрекословно подтверждаемые мистеромъ Гонимэномъ и съ удовольствіемъ выслушиваемые Клэйвомъ? Подобныя сужденія не допускались въ юное время полковника. Удивленіе къ литературѣ прошлаго столѣтія обратилось у полковника Ньюкома въ какое-то религіозное поклоненіе, и сомнѣнія молодежи казались ему богохульствомъ. "Вы, наконецъ, начнете насмѣхаться надъ Шекспиромъ", сказалъ онъ. Молодые гости сначала не отвѣчали ему; а потомъ рѣшительно смутили замѣчаніемъ, что надъ Шекспиромъ издѣвался и докторъ Гольдсмитъ, что докторъ Джонсонъ не понималъ его, и что Конгрэвъ, какъ при жизни, такъ и въ-послѣдствіи, считался въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, выше Шекспира. "Какъ вы оцѣните этого критика, сэръ -- вскричалъ мистеръ Уаррингтонъ -- критика, который приводитъ слѣдующіе стихи мистера Конгрэва объ одной церкви:
   
   How reverend is the face of yon tall pile,
   Whose ancient pillars rear their marble heads,
   To bear aloft its vast and ponderous roof,
   By its own weight made stedfast and immovable;
   Looking tranquility. It strikes an awe
   And terror on my aching sigt -- et caetera *.
   * Сколько почтенія внушаетъ видъ этого громаднаго зданія! Маститые его столпы вздымаются мраморными главами и взносятъ горе пространную, тяжеловѣсную кровлю: собственною своею тяжестію она крѣпка и неподвижна. Отъ храма вѣетъ спокойствіемъ.. Благоговѣйный трепетъ проникаетъ въ мои болѣзненные очи... и т. д.
   
   "Что вы подумаете о критикѣ, который говоритъ, что эти стихи выше всего, написаннаго Шекспиромъ?" Темное предчувствіе опасности для Клэйва, боязнь, что его сынъ нашелся въ обществѣ какихъ-то невѣрующихъ, овладѣло душой полковника, но вскорѣ обычная скромность взяла верхъ и боязнь смѣнилась благороднымъ смиреніемъ. Вѣроятно онъ заблуждается, а молодежь права. И кто такой онъ, чтобы выходитъ съ своимъ приговоромъ противъ мнѣнія литераторовъ, воспитанныхъ въ коллегіи. Для Клэйва гораздо лучше слѣдовать ихъ убѣжденіямъ, а не убѣжденіямъ человѣка, учившагося недолго и кое-какъ, и во всякомъ случаѣ не имѣющаго своеобразной даровитости блестящихъ друзей его сына. Мы подробно слѣдимъ за этими разговорами и за случайными маленькими огорченіями, которыя приходилось выносить лучшему изъ людей,-- не потому, чтобъ эти разговоры были достойны упоминовенія, но потому, что они оказали впослѣдствіи значительное вліяніе на исторію полковника и его сына.
   Посреди художниковъ бѣдный полковникъ находился также въ темнотѣ, порождаемой ихъ разговорами. Они преслѣдовали своими нападками то одного, то другаго; смѣялись надъ мистеромъ Гэйдономъ, издѣвались надъ мистеромъ Истлэкомъ, или -- на одномъ концѣ стола -- боготворили мистера Тёрнера, а на другомъ -- пренебрегали имъ, какъ сумасшедшимъ: ни слова не понималъ полковникъ изъ ихъ темнаго языка. Какой-нибудь смыслъ долженъ же быть въ ихъ разговорахъ: Клэйвъ принимаетъ въ нихъ горячее участіе о пристаетъ то къ той, то къ другой сторонѣ? Но кчему весь этотъ восторгъ отъ этой темной, закоптѣлой картины Тиціана, кчему приходить въ такое восхищеніе отъ трехъ увѣсистыхъ нимфъ Рубенса и т. д.? А прославленный антикъ и эльджинскіе мраморы -- очень, можетъ-быть, что этотъ избитый торсъ былъ когда-то чудомъ, а эти бюсты, съ отбитымъ носомъ, были образцами красоты. Полковникъ выбивался изъ силъ, чтобъ убѣдиться собственными глазами въ сказанной красотѣ. Онъ уходилъ тайкомъ изъ дому и бродилъ по Національной галлереѣ съ каталогомъ въ рукахъ, проводилъ цѣлые часы въ музеумѣ передъ древними статуями, отчаянно усиливаясь понять ихъ совершенства, и ломалъ надъ ними голову, точно такъ, какъ въ ребяческіе годы ломалъ ее надъ греческими упражненіями, когда выкрикивалъ въ школѣ και άληδης και το ἁληδης. А между-тѣмъ, когда Клэйвъ останавливался передъ тѣми же художественными произведеніями, его глаза загорались удовольствіемъ, а на щекахъ разливался румянецъ восторга. Казалось, онъ упивался игрою цвѣта, какъ струею парнаго вина. Останавливаясь передъ статуями, онъ водилъ пальцемъ по воздуху, слѣдя за граціозными ихъ линіями, и не могъ удерживаться отъ восклицаній восторга и удивленія.
   "Отчего я не могу любить того, что онъ любитъ", думалъ полковникъ: "отчего я слѣпъ передъ красотами, которымъ онъ такъ удивляется? или я уже не способенъ понимать того, что такъ доступно его молодому пониманію"?
   И вотъ, когда полковникъ припоминалъ всѣ суетныя и себялюбивыя надежды, взлелѣянныя въ далекой Индіи, когда онъ припоминалъ, какъ въ составленныхъ имъ планахъ счастливаго грядущаго -- Клэйвъ никогда не отходилъ отъ него, какъ они вмѣстѣ читали, работали, думали, веселились,-- болѣзненное и уничижительное сознаніе дѣйствительности сдавливало ему сердце: какая грустная разница между этой дѣйствительностью и былыми нѣжными грезами. Теперь -- онъ вмѣстѣ съ сыномъ, но все-таки одинокъ. Его мысли -- не мысли сына; на всю полноту его чувства, молодой человѣкъ отвѣчаетъ не всѣмъ сердцемъ. Очень легко можетъ быть, что и другіе влюбленные испытывали такое же страданіе. Многіе мужчины и женщины, которымъ кадили, которымъ поклонялись, какъ идоламъ, остались безчувственными, какъ идолы. Молодой человѣкъ росъ, и его отцу казалось, что каждый новый день раздѣляетъ ихъ болѣе и болѣе. И онъ самъ становился печальнѣе и молчаливѣе. Его другъ -- законовѣдъ замѣтилъ эту грусть и объяснилъ ее обычными шутками. Иногда онъ объявлялъ въ клубѣ, что Томъ Ньюкомъ влюбленъ; иногда доказывалъ, что у Тома поражено не сердце, а печень, и совѣтывалъ ему принимать пилюли. О, безумецъ! кто ты, чтобы знать другое сердце кромѣ твоего? Для чего сотворены крылья и растутъ перья, какъ не для того, чтобы птицы могли летать? Инстинктъ, заставляющій тебя любить родимое гнѣздо, заставляетъ и птенцовъ отыскивать свое дерево, свою подругу. Какъ-будто Томасъ Ньюкомъ,-- какъ-бы ни пристально вглядывался онъ въ поэмы и картины,-- можетъ глядѣть на нихъ глазами Клэйва! Какъ-будто сидя въ молчаньи за стаканомъ вина и поджидая, пока юноша возвратится домой съ карманнымъ ключемъ отъ квартиры (при чемъ полковникъ прокрадывается въ чулкахъ къ своей спальнѣ), какъ-будто неисчерпаемой щедростью, затаенной любовью, всевозможными планами и мольбами -- полковникъ могъ купить себѣ право на первое мѣсто въ сыновнемъ сердцѣ! Однажды онъ вошелъ въ мастерскую Клэйва: юноша былъ такъ занятъ, что не слыхалъ шаговъ отца. Томасъ Ньюкомъ засталъ сына, съ карандашомъ въ рукѣ, надъ листкомъ бумаги, которую онъ, едва увидалъ посѣтителя, поспѣшно спряталъ въ боковой карманъ и при этомъ весь вспыхнулъ. Отецъ очень оскорбился и огорчился. "Я., я сожалѣю, что у тебя есть отъ меня тайны, Клэйвъ," съ трудомъ проговорилъ онъ напослѣдокъ.
   Лицо юноши просвѣтлѣло веселымъ смѣхомъ. "Вотъ моя тайна, папа, поглядите!" и онъ вытащилъ изъ кармана листокъ, на которомъ было начертано очень цвѣтистое посланіе въ стихахъ къ одной молодой лэди, занявшей въ сердцѣ Клэйва (послѣ Богъ-знаетъ сколькихъ предшественницъ) мѣсто prima donna assoluta. Будьте благосклонны, милэди, не произносите слишкомъ строгаго приговора и не воображайте, чтобы мистеръ Клэйвъ или его лѣтописецъ имѣли въ мысляхъ что-либо дурное. Позвольте мнѣ предположить, что вамъ самимъ случалось быть раза два неравнодушной до вашего замужства: что тотъ капитанъ, или тотъ викарій, или тотъ занимательный молодой иностранецъ, съ которымъ вы танцовали, были причиною того, что ваше сердце билось еще прежде, чѣмъ вы пожаловали это сокровище мистеру Кэндору. Клэйвъ поступалъ такъ, какъ будетъ поступать собственный вашъ сынъ, когда ему исполнится восемьнадцать-девятнадцать лѣтъ, -- разумѣется, если изъ него выйдетъ юноша съ сердцемъ и достойный сынъ такой восхитительной лэди, какъ вы сами.
   

XXII.
Гд
ѣ описывается пребываніе въ Парижѣ, съ разными приключеніями въ Лондонѣ.

   Мастеръ Клэйвъ, какъ мы сказали, началъ обзаводиться знакомствомъ, и надкаминное зеркало въ его кабинетѣ было украшено такимъ множествомъ пригласительныхъ записочекъ, что бывшій его товарищъ, ученикъ Гэндиша, молодой Моссъ, остолбенѣлъ отъ почтительнаго изумленія, когда попалъ въ это святилище. "Лэди Мэри Роу проситъ пожаловать", читалъ юный Еврей; лэди Баутонъ просить пожаловать на танцовальный вечеръ! Чортъ возьми, да какимъ ты становишься тузомъ, Ньюкомъ! Воображаю: тутъ не то, что у стараго Левисона, гдѣ ты впервые учился танцовать польку, и гдѣ мы, бывало, платили по шиллингу за стаканъ глинтвейну!
   -- Ужь и мы платили! Да платилъ ли ты когда, Моссъ? возразилъ со смѣхомъ Клэйвъ; и правда: глинтвейнъ, поглащаемый мистромъ Моссомъ, не стоилъ этому расчетливому малому ни одной пенни.
   -- Ну, хорошо, хорошо! Я думаю, что на этихъ великосвѣтскихъ вечерахъ,-- шампанскаго сколько душѣ угодно, продолжаетъ Моссъ. "Лэди Кикксльбёри проситъ пожаловать на вечеръ". Да это значитъ, что ты знакомъ со всѣми лордами! Знаешь ли что? Если кому изъ этихъ щеголей и щеголихъ понадобится подъ случай кружевъ, брилліантовъ,-- не забудь замолвить объ насъ; доставь намъ хорошихъ покупщиковъ.
   -- Дай-ка мнѣ нѣсколько штукъ твоихъ карточекъ, говоритъ Клэйвъ; на балахъ я могу раздать ихъ кой-кому. Но, послушай: ты долженъ съ моими знакомыми поступать почестнѣе, чѣмъ со мной. Вотъ эти сигары, что ты мнѣ прислалъ, изъ рукъ вонъ гадки, Моссъ; ихъ не захочетъ курить конюхъ на конюшнѣ.
   -- Что за франтъ сталъ этотъ Ньюкомъ! говоритъ мистеръ Моссъ старинному товарищу, другому молодому человѣку, также соученику Клэйва: я видѣлъ его въ паркѣ, какъ онъ ѣхалъ верхомъ на лихомъ конѣ съ графомъ Кью и капитаномъ Бельсайзомъ, съ цѣлою ватагой знати -- я всѣхъ ихъ знаю -- и едва-едва кивнулъ мнѣ головой. Въ будущее воскресенье достану верховую лошадь и посмотрю: какъ-то онъ со мной обойдется. Чортъ его побери съ великосвѣтскими манерами! Какой бы онъ графъ ни былъ, я знаю, у него тетка отдаетъ каморки въ наемъ въ Брэйтонѣ, а дядя будетъ проповѣдывать въ Бэнчѣ, если не уплатитъ кое-какихъ обязательствъ въ судѣ.
   -- Ньюкомъ вовсе не графъ, отвѣчаетъ съ негодованіемъ знакомый Мосса. Будь его товарищъ богатъ или бѣденъ, ему все равно; онъ заходитъ ко мнѣ, въ мою каморку, также охотно, какъ зашелъ бы въ отель къ герцогу, и всегда готовъ на услугу своему пріятелю. Правда, онъ держитъ себя лордомъ; на видъ гордъ, но въ душѣ вовсе не таковъ и я не встрѣчалъ товарища добрѣе его.
   -- Онъ не заходитъ къ намъ, вотъ, ужь полтора года, говоритъ Моссъ: ужь этого довольно.
   -- А это потому, что какъ онъ ни придетъ, бывало, ты все навязываешься къ нему съ предложеніями купить то или другое, вскрикиваетъ неустрашимый Гипсъ, собесѣдникъ Мосса въ эту минуту.-- Онъ говоритъ, что ему нельзя знаться съ тобой; что ты никогда не выпустишь его отъ себя, не всучивъ ему какой нибудь булавки, или ящика съ о-де-колонемъ, или пачки сигаръ. А если ты промѣнялъ искусство на торгашество,-- какъ же Ньюкому вести съ тобой знакомство, желалъ бы я знать?
   -- Я знаю одного изъ его родни, который бываетъ у насъ каждые три мѣсяца, для возобновленія небольшаго счетца, говоритъ Моссъ, съ злой усмѣшкой: я знаю вотъ что: пойду къ графу Кью въ Албэни или къ высокоблагородному капитану Бельсайзу, въ Найтсъ бриджскихъ барракахъ, они меня сей-часъ принимаютъ. Мнѣ сказывали, что у отца его большихъ денегъ нѣтъ.
   -- А мнѣ почему знать? Да и для чего? вскрикиваетъ молодой художникъ, притопнувъ каблукомъ по мостовой. Когда я лежалъ больной въ этой проклятой Клипстонской улицѣ, полковникъ и Ньюкомь изо дня въ день навѣщали меня; а какъ сталъ поправляться, -- присылали мнѣ вина и другихъ лакомствъ. Желалъ бы я знать, сколько разъ ты навѣстилъ меня, Моссъ, и что добраго ты сдѣлалъ для товарища?
   -- Я -- дѣло другое: мое присутствіе было бы тебѣ непріятно, потому-что напомнило бы о должкѣ, въ два фунта стерлинговъ, который есть за тобой, Гиксъ; вотъ отчего я и не показывался тебѣ на глаза, говоритъ мистеръ Моссъ, тоже, можно сказать, малый съ доброй душой. Когда молодой Моссъ, вечеромъ, появился въ билльлрдной, видно было, что Гиксъ всѣмъ уже разсказалъ исторію: молодаго человѣка изъ Уардорской улицы привѣтствовали громогласные вопросы: "А что долженъ за Гиксомъ въ 2 фунта стерлинговъ по 3 процента"?
   Откровенная бесѣда обоихъ молодыхъ людей даетъ намъ возможность понять, какъ текла жизнь нашего героя. Въ связяхъ съ людьми всѣхъ состояній, ему и въ голову не приходило стыдиться избраннаго имъ поприща. Большой свѣтъ ни мало не заботился на счетъ его и не думалъ развѣдывать, живописью ли занимается мистеръ Клэйвъ Ньюкомь, или чѣмъ другимъ. Клэйвъ встрѣчался въ свѣтѣ со многими изъ своихъ школьныхъ товарищей: одни поступили въ военную службу, другіе толковали съ наслажденіемъ о коллегіумѣ, о забавахъ и заботахъ школьной жизни; но, разъ убѣдившись, что искусство было его призваніемъ, онъ не хотѣлъ мѣнять музы ни на какую другую любовницу, и усердно работалъ за мольбертомъ. Онъ прошелъ весь курсъ, предписанный мистромъ Гендишемъ, и перерисовалъ всѣ слѣпки и статуи въ мастерской этого джентльмена. Когда Грэйндли, преподаватель его, поступилъ въ викаріи, Клэйвъ не сталъ пріискивать на его мѣсто другаго, а занялся изученіемъ новѣйшихъ языковъ, и изучилъ ихъ съ замѣчательнымъ успѣхомъ. Потомъ, чувствуя себя довольно сильнымъ, чтобъ рисовать безъ учителя, и находя, что въ домѣ за Фицройской площади не довольно свѣту, мистеръ Клэйвъ рѣшился обзавестись мастерскою, гдѣ бы могъ исполнять свои планы безъ чужаго руководства.
   Если эта временная разлука сколько-нибудь огорчила добраго отца Клэйва, за то онъ быль вознагражденъ и обрадованъ внимательностью со стороны молодаго человѣка. Настоящему жизнеописателю его довелось быть свидѣтелемъ этой внимательности: отправясь съ полковникомъ осмотрѣть новую мастерскую, съ ея высокимъ, полукруглымъ окнамъ, занавѣсами, рѣзными шкафами, фарфоровыми вазами, разнаго рода оружіемъ и другими принадлежностями мастерской художника, молодой человѣкъ, съ свѣтлою улыбкой невинности и любви на добродушномъ лицѣ, взялъ одинъ изъ двухъ ключей своей квартиры и подавая его отцу, сказалъ: Этотъ ключь принадлежитъ вамъ, батюшка; и я прошу васъ подарить мнѣ нѣсколько сеансовъ: хотя я и историческій живописецъ, но, такъ и быть, согласенъ написать нѣсколько портретовъ.-- Полковникъ взялъ сына за руку и пожалъ ее; а Клэйвъ съ нѣжностью положилъ другую на плечо къ отцу. Затѣмъ, полковникъ Ньюкомъ выходилъ минуты на двѣ въ ближайшую комнату и воротился, утирая себѣ усы носовымъ платкомъ, и продолжалъ держать въ другой рукѣ ключъ. По возвращеніи, онъ говорилъ о разныхъ пустякахъ, но голосъ его совершенно дрожалъ и лицо его, какъ мнѣ казалось, горѣло любовью и удовольствіемъ. Никогда Клэйвъ не рисовалъ ничего лучше, какъ эту голову, которую онъ исполнилъ въ два сеанса и, къ счастью, оставилъ, не подвергая ее шансамъ дальнѣйшей отдѣлки.
   Съ тѣхъ-поръ, какъ молодой человѣкъ обзавелся своей собстиснной квартирой, онъ работалъ несомнѣнно лучше. Дома, время за столомъ стало проходить веселѣе; прогулки съ отцомъ на конѣ сдѣлались чаще и пріятнѣе. Полковникъ воспользовался ключемъ разъ или два, заставалъ Клэйва, съ другомъ его Ридлеемъ, за рисованіемъ какого-нибудь гвардейца, или мускулистаго Негра, или Малайца съ сосѣдняго перекрестка, который изображалъ Отелло, въ бесѣдѣ съ какою-нибудь клипстонскою нимфой, которая готова была представить Десдемону, Діану, королеву Элеонору (высасывающую ядъ изъ руки Плантагенста) -- или какой другой образецъ дѣвичьихъ или женскихъ добродѣтелей.
   Какъ водится, молодой человѣкъ началъ свое поприще съ исторической живописи, считая ее высшею отраслью искусства, и, за исключеніемъ предварительной подготовки, не хотѣлъ работать иначе, какъ только на саженномъ полотнѣ. Онъ писалъ огромнѣйшую батальную картину, Асссйское сраженіе, гдѣ генералъ Уэльсли, съ 19-мъ драгунскимъ полкомъ, аттаковавъ артиллерію Магратовъ, рубитъ ихъ у пушекъ. Для необходимыхъ соображеній при компановкѣ этой громадной картины, притащили на задній дворъ пушку и привели всю конюшню полковника. На переднемъ планѣ, главною фигурой, Фрэдъ Бэйгэмъ (сходство было поразительное), страшно израненный, но неукротимый, рубился въ толпѣ кривляющихся Малайцевъ, сидя верхомъ на палой извощичьей лошади, которую Клэйвъ копировалъ, пока хозяйка дома и прочіе жильцы не подняли шуму и живодеры, ради общественнаго здоровья, не свезли со двора убитаго коня. Такъ велика была эта картина, что ее могли протащить только черезъ большое окно и то съ трудомъ. Перенесеніе ея сопровождалось торжественными криками всѣхъ мальчишекъ Чарлотской улицы. Повѣритъ-ли кто, что королевская академія не приняла батальной картины Клэйва? Образцовое произведеніе было такъ огромно, что его не могла вмѣстить Фицройская квартира, и полковникъ задумалъ было поднести Се Восточному клубу; но Клэйвъ, предпринявшій съ отцомъ поѣздку въ Парижъ, для отдыха послѣ трудовъ (подъятыхъ на великую картину), взглянувъ на нее послѣ мѣсячнаго отсутствія, объявилъ, что картина -- дрянь, и предалъ истребленію и Британцевъ, и Малайцевъ, и драгуновъ, и артиллерію, и все.

Отель Террасы. Улица Риволи.
Апрѣля 21 -- мая 1, 183 --

   Любезный Пенденнисъ, вы говорили, чтобъ я писалъ вамъ изъ Парижа: если найдете въ моей перепискѣ что-нибудь годное для газеты пэлль-мэлль, пользуйтесь моими замѣтками, сколько душѣ угодно. Очутясь въ Парижѣ, я дивлюсь, что не бывалъ здѣсь прежде; дивлюсь, что тысячу разъ смотрѣлъ на діэппскій пакетботъ въ брэйтонской гавани, и мнѣ ни разу не приходило въ голову -- сѣсть на пакетботъ и пуститься въ море. Мы достигли Булони при вѣтрѣ довольно сильномъ, который застигъ насъ при самомъ выходѣ изъ гавани. Выстрѣлила первая пушка, и одну здоровую, пожилую барыню пришлось снести въ каюту; въ слѣдъ за нею сдѣлалось дурно еще полдюжинѣ барынь, и матросы засуетились кругомъ съ тазами для заболѣвшихъ. Полковникъ, видя, какъ барыни падаютъ въ обморокъ, улыбался.-- "Я -- старый морякъ, говоритъ онъ одному изъ спутниковъ. Когда я возвращался во-свояси, сэръ, насъ застигла на пути сильнѣйшая буря: мнѣ было это ни почемъ. Дѣло другое, вотъ мой сынокъ, который сопровождалъ меня тогда: этому минуло въ маѣ двѣнадцать лѣтъ: онъ свалился съ ногъ, а я,-- сэръ"... Тутъ насъ троихъ обдала волна, и повѣрите ли? моему дорогому старому родителю сдѣлалось дурно не меньше прочихъ пассажировъ. Когда вошли въ гавань, мы еле живые, побрели къ таможнѣ и толпы зѣвакъ провожали насъ со всѣхъ сторонъ насмѣшками. Потомъ крикунъ коммисіонеръ отвелъ насъ въ гостиницу, гдѣ полковникъ, который какъ вамъ извѣстно, прекрасно говоритъ по-французски, заказалъ слугѣ подать petit déjeuner soigné; на что намъ малый, чистымъ англійскимъ выговоромъ, сказалъ съ усмѣшкой: есть отличная жареная камбала, сэръ, котлетка превосходной баранины.-- Черезъ минуту онъ подалъ намъ гарвейскаго соусу съ котлеткой и, для развлеченія послѣ завтрака, послѣдній нумеръ Bell's Life. Я дивился, ужели всѣ французы читаютъ Bell's Life, и не-ужто во всѣхъ гостиницахъ такъ же пахнетъ грогомъ.
   Мы пошли посмотрѣть городъ: вы его знаете и мнѣ описывать его нечего; видѣли нѣсколькихъ босоногихъ рыбачекъ и замѣтили, что солдаты коренасты и страхъ какъ малы ростомъ. Мы обрадовались, когда пришло время садиться въ дилижансъ, и взявъ для себя особое отдѣленіе, совершили путь въ Парижъ очень комфортабельно. Отрадно было слышать, какъ почтальоны покрикиваютъ на лошадей, какъ побрякиваютъ бубенчики: чувствуешь, что находишься дѣйствительно во Франціи. Въ Аббевилѣ и Амьенѣ мы останавливались перекусить, и благополучно прибыли сюда послѣ двадцати шести часовой ѣзды въ дилижансѣ, Могъ-ли я проспать утро и не побывать въ Тюильри? Каштаны были всѣ въ цвѣту; статуи блистали; всѣ окна дворца горѣли солнцемъ. Какое величественное зданіе! Мнѣ нравится это дикое великолѣпіе архитектуры, и эти громадные орнаменты, которыми зданіе такъ щедро облѣплено. По дорожкамъ бѣгали и рѣзвились безчисленныя толпы малютокъ, въ платьецахъ такихъ же яркихъ и съ щечками такими же румяными, какъ цвѣты и розы въ партерахъ. Окна наши смотрятъ на обелискъ, гдѣ стояла гильотина. Полковникъ не любитъ Карлейля; говоритъ, что письма мистриссъ Грэмъ изъ Парижа превосходны. Мы купили "Поѣздку въ Парижъ", Скотта, его же, "Вторичную поѣздку", и читали ихъ въ дилижансѣ. Есть что почитать; но Палэ-Ройяль во многомъ измѣнился со времени Скотта; нѣтъ конца прекраснымъ магазинамъ; я отправился туда въ тотъ самый вечеръ, какъ мы пріѣхали, лишь только полковникъ легъ спать. Но тѣхъ развлеченій, которыя описываетъ Скоттъ, тамъ ужь не обрѣтается.
   На слѣдующее утро, послѣ завтрака, полковнику нужно было отправить письма, и онъ оставилъ меня у воротъ Лувра. Мнѣ кажется, я сюда опять пріѣду и останусь здѣсь жить. Мнѣ не хотѣлось бы даже и уѣзжать. Не пробылъ я десяти минутъ во дворцѣ, какъ успѣлъ уже влюбиться въ восхитительнѣйшее созданіе, которое когда-либо видѣлъ свѣтъ. Она стояла, безмолвная и величественная, въ центрѣ одной изъ залъ Скульптурной галлереи, и, при первомъ взглядѣ на нее, я обомлѣлъ отъ ея дивной красоты. Не разсмотрѣлъ я хорошенько цвѣту ея глазъ и волосъ, но, кажется, волосы свѣтлые, а глаза сѣрые. Лицо у ней словно мраморное, съ легкимъ румянцемъ. По всему видно что она -- женщина не бойкая; говоритъ мало; смѣяться -- почти не смѣется; она кажется лѣнива, и едва-едва улыбается. Въ ней только и есть, что красота. Это неземное созданіе лишено руки, которая отрѣзана у самаго плеча; но это несчастье придаетъ ей еще болѣе прелести. На видъ она лѣтъ тридцати-двухъ, а родилась около двухъ тысячъ лѣтъ назадъ. Имя ея -- Венера Милосская. О, Victrix! О, счастливый Paris! (Я разумѣю не нынѣшнюю Лютецію, а Пріамова сына). Какъ могъ онъ отдать яблоко другой, кромѣ этой очаровательницы, этой радости боговъ и человѣковъ, въ чьемъ присутствіи цвѣты распускаются, улыбающійся океанъ сверкаетъ, и кроткое небо сіяетъ лучезарнымъ свѣтомъ, Я желалъ бы, чтобъ у насъ водилась еще жертвоприношенія.-- Я принесъ бы безпорочнаго козленка, снѣжно-руннаго, и пару голубей, и кружку меду -- да, меду отъ Мореля въ Пиккадилли, благоухающаго ѳиміамомъ, нарбонскаго, и при возліяніи восхвалили бы мы Царицу красоты, божественную Афродиту. Видалъ-ли ты когда мою прекрасную, молоденькую кузину, миссъ Ньюкомъ, дочь сэра Брэйана? У ней много сходства съ Діаной -- Звѣроловицей. На мои глаза, это черезъ-чуръ горделиво, черезъ-чуръ холодно. Звукъ этихъ роговъ слишкомъ пронзителенъ, а быстрая погоня сквозь рощи и кустарники слишкомъ ужь отважна. О, дивная Венера! ты, прекрасна, добротой дышащая тишина! Позволь мнѣ колѣнопреклониться у нѣжныхъ стопъ твоихъ, на подушки тирскаго пурпура. Пожалуйста, не показывайте этого Уаррингтону: при началѣ, я никакъ не воображалъ, чтобы Пегасъ занесъ меня такъ далеко.
   Жаль, что я мало читалъ по-гречески въ училищѣ; въ мои лѣта это ужь поздно; мнѣ скоро стукнетъ девятнадцать, и на рукахъ у меня есть другое дѣло; однакожь, по возвращеніи, попытаюсь приняться за греческихъ классиковъ съ Крибсомъ. Къ чему я потратилъ полгода надъ размалевкою Сипаевъ и драгунъ, рѣжущихъ другъ-другу глотки? Искусство не должно быть горячкой. Оно должно быть тишина, спокойствіе; не бѣшеный бычачій бой или драка гладіаторовъ, а храмъ для мирнаго созерцанія, для вдохновеннаго поклоненія, для торжественной ритмической церемоніи, для музыки величественной и нѣжной. Пріѣду домой, брошу Снайдеровъ и Рубенсовъ, и сдѣлаюсь квіетистомъ. Вспомнить стыдно, что я проводилъ недѣли, малюя великорослыхъ гвардейцевъ и расписывая грязныхъ нищихъ съ перекрестка!
   Изумляешься, какъ подумаешь, что въ этомъ Луврѣ цѣлыхъ полмили картинъ! Не то, чтобъ подъ старыми перечницами Трафальгарской площади не нашлось дюжины картинъ, разныхъ по достоинству съ лучшими изъ луврскихъ. Я не столько дорожу любымъ Рафаэлевымъ произведеніемъ здѣсь, какъ нашею собственною картиною св. Екатерины. Выше этого быть ничего не можетъ. Египетскія пирамиды или колоссъ родосскій не выше нашего Себастьяна; а Вакхъ и Аріадна не уступятъ ничему на свѣтѣ. Но если у насъ есть алмазы, то здѣсь цѣлыя ожерелья: здѣсь цари и вокругъ нихъ ихъ блистательный дворъ. Мнѣ и Дж. Дж. слѣдовало бы переселиться сюда на цѣлую жизнь. Что за портреты у этого Тиціана! Что за щеголи у этого Вандэйка! Я увѣренъ, что онъ былъ такой же великосвѣтскій человѣкъ, какихъ онъ живописалъ! Какой стыдъ, что здѣсь нѣтъ ни одной картины сэра Джошюа. На празднествѣ живописцовъ онъ имѣетъ право на мѣсто на верхнемъ концѣ стола. Помните Тома Роджерса, у Гэндиша? Онъ часто заходилъ ко мнѣ, на старую квартиру на площади. Томъ теперь здѣсь: отростилъ рыжую бородку и носитъ бархатный жакетъ, съ прорѣзными рукавами, чтобъ показать, что на немъ есть рубашка. Должно сказать, что въ прошлое воскресенье рубашка на немъ была бѣла, какъ снѣгъ. Онъ еще не выучился французскому языку, а притворяется, что англійскій успѣлъ забыть. Онъ обѣщалъ представить меня десятку французскихъ художниковъ, которыхъ выдаетъ за своихъ товарищей. У этихъ малыхъ, кажется, ощущается недостатокъ въ мылѣ; а я такъ собираюсь сбрить усы; Уаррингтону не останется ничего, надъ чѣмъ бы потрунить, когда я возвращусь.
   Полковникъ и я обѣдали въ Café de Paris и потомъ отправились въ Оперу. Если будете здѣсь обѣдать, спросите huitres de Maronne. Въ Café мы встрѣтились съ отчаяннымъ франтомъ, виконтомъ де-Флоракъ, officier d'ordonnance при одномъ изъ принцевъ, сыномъ знакомаго моего отца. Они происхожденія знатнаго, но бѣдны до-крайности. Молодой графъ будетъ герцогомъ, когда умретъ его кузенъ, герцогъ иврійскій. Отецъ его очень старъ. Виконтъ родился въ Англіи. Въ оперѣ онъ указывалъ вамъ сотни важныхъ лицъ: не многихъ изъ Сенъ-жерменскаго предмѣстья, больше изъ новаго поколѣнія: Тьера, графа Молэ, Жоржъ Занда, Виктора Гюго, Жюль Жанена: половины именъ не упомню. Вчера мы сдѣлали визитъ его матери, госпожѣ де-Флоракъ. Полагаю, что это старинная страсть полковника, потому что встрѣча была необыкновенно церемонная и нѣжная. Точь въ точь пожилой сэръ Чарльзъ Грандисонъ, раскланивающійся съ миссъ Байронъ, среднихъ лѣтъ. И вообрази! Полковникъ былъ здѣсь по возвращеніи въ Англію! Должно быть прошлаго года, когда онъ уѣзжалъ на десять дней, а я малевалъ Чернаго принца и короля Іоанна. Госпожа до-Флоракъ -- важная барыня и навѣрно была въ свое время красавица. Въ гостиной у нея два портрета работы Жерара: одинъ -- ея, а другой м. де-Флорака. Мосье де-Флоракъ старый щеголь, въ пудрѣ, съ густыми бровями, носъ крючкомъ; звѣздамъ, лентамъ, золотому шитью -- конца нѣтъ. Мадамъ одѣта по модѣ временъ Имперіи: черное бархатное платье, лицо задумчивое, прекрасное, нѣсколько похожее на лицо моей кузины. Вчера на ней была небольшая, старомодная брошка.-- "Voilà, la reconnaissez vous? сказала она. Прошедшаго года, когда вы пріѣзжали сюда, эта брошка оставалась въ нашемъ загородномъ домѣ. При этихъ словахъ госпожа де-Флоракъ улыбнулась полковнику, и добрый старичекъ вздохнулъ и опустилъ голову на руку. Понимаю, что это значитъ. Мы сами то же испытали. Я берегъ цѣлыхъ полгода глупую ленточку этой бѣдовой кокетки Фанни Фримэнъ. Помните ли, какъ я сердился, когда, бывало, вы бранили ее?
   -- Вашъ батюшка и я знакомы, мой другъ, съ самаго дѣтства, сказала мнѣ графиня, пріятнѣйшимъ французскимъ выговоромъ. Онъ смотрѣлъ въ эту минуту въ садъ дома, гдѣ жили Флораки, въ улицѣ св. Доминика. Навѣщайте меня почаще; вы напоминаете мнѣ объ немъ, продолжала она, и потомъ, съ любезною улыбкой, прибавила: Что вамъ пріятнѣе: воображать что онъ былъ красивѣе васъ, или что вы лучше его?-- Я отвѣчалъ: что желалъ бы походить на него.-- Но кто на него похожъ? Правда, есть красавцы, но гдѣ найдти такого добраго, какъ онъ? Любопытно бы знать, страстно ли онъ былъ влюбленъ въ госпожу де-Флоракъ? На лицѣ старика графа ничего не прочтешь. Онъ совсѣмъ дряхлъ и носитъ косичку. Мы любовались, какъ эта косичка болталась на спинкѣ его садоваго кресла. Верхній этажъ дома графъ отдаетъ въ наемъ; тамъ живетъ генералъ-маіоръ, высокоблагородный Зено Покей, Цинциннати. Мы видѣли на дворѣ карету мистриссъ Покей и лакеевъ ея, съ сигарами въ зубахъ; старикъ, еле держащійся на ногахъ, дряхлый какъ и старый графъ де-Флоракъ, составляетъ, кажется, всю прислугу фамиліи, живущей въ нижнемъ этажѣ.
   Госпожа де-Флоракъ и мой отецъ разговаривали о моей профессіи. Графиня сказала, что я выбралъ прекрасную каррьеру. Полковникъ прибавилъ, что эта каррьера лучше военной службы.-- Ah, oui, monsieur,-- возразила графиня, съ горестью. Полковникъ примолвилъ, что теперь онъ можетъ отпустить меня въ Парижъ продолжать ученіе, зная, что въ Парижѣ есть добрый другъ, который можетъ позаботиться объ его сынѣ.
   -- Но для него вы сами можете пріѣхать сюда, mon ami? сказала графиня.
   Отецъ покачалъ головой.-- Мнѣ вѣроятно прійдется возвратиться въ Индію, сказалъ онъ: срокъ моему отпуску кончился, теперь я прошу послѣднюю отсрочку. Если получу повышеніе, поѣздка въ Индію не нужна. Безъ этого я не имѣю возможности жить въ Европѣ. Впрочемъ, мое отсутствіе, по всей вѣроятности, будетъ непродолжительно, прибавилъ онъ: а Клэйвъ въ такомъ возрастѣ, что можетъ ѣхать и безъ меня.
   Не это ли причиной, что отецъ мой былъ такъ грустенъ въ послѣдніе мѣсяцы? Я думалъ, что его тревожатъ мои шалости, и вы знаете, что я у истребляю всѣ усилія чтобъ исправиться; въ этомъ году счетъ портнаго вдвое меньше чѣмъ въ прошломъ. Долженъ я бездѣлицу. Съ Моссомъ расплатился до послѣдней пенни за его проклятые перстни и разную ветошь. Возвращаясь отъ графини, я разспрашивалъ отца о причинѣ его грусти.
   Онъ вовсе не такъ богатъ, какъ мы полагали. По его словамъ, съ пріѣзда на родину, онъ истратилъ гораздо больше, чѣмъ получилъ, и почти негодуетъ на себя за расточительность. Сначала онъ думалъ, что можетъ совсѣмъ оставить службу; но, пробывъ дома три года, убѣждается, что доходомъ жить нельзя. Если произведутъ его въ полные полковники, онъ будетъ получать по тысячѣ фунтовъ стерлинговъ въ годъ; этотъ окладъ, да тотъ, что заслужилъ въ Индіи, съ прибавкою своего, будутъ достаточны для насъ обоихъ. По видимому, онъ вовсе не думаетъ, чтобъ я могъ добывать деньги своей профессіей. А положимъ, что я продамъ батальную картину за пять сотъ фунтовъ?-- этого хватитъ для меня на порядочное время и я не буду имѣть необходимости прибѣгать къ кошельку добраго старика отца.
   Виконтъ де-Флоракъ вызвался обѣдать съ нами. Полковникъ сказалъ, что не намѣренъ выходить со двора: и такъ виконтъ и я отправились вдвоемъ. Въ ресторанѣ Trois frères provenèaux онъ заказалъ обѣдъ, а расплатился,-- само собою разумѣется -- я. Потомъ мы пошли въ бульварный театръ, и виконтъ повелъ меня за сцену -- что за покойное мѣсто! Мы вошли въ ложу М-lle Finette, которая играла роль "маленькаго барабанщика", гдѣ она поетъ знаменитую пѣсню съ барабаномъ. Виконтъ пригласилъ ее и нѣсколькихъ литераторовъ поужинать въ café Anglais. Я воротился домой очень поздно, проигравъ двадцать наполеондоровъ въ бульоттъ. Это составляло весь остатокъ отъ двадцати фунтовой ассигнаціи, которую далъ мнѣ передъ нашимъ отъѣздомъ добрый старикъ Бинни, съ извѣстною вамъ присказкою изъ Гораціи: Nequc tu choreas sperne puer. Бѣдный я! Возвращаясь домой, къ отелю террасы, въ такой поздній часъ, я укорялъ себя какъ бы за преступленіе, и тихохонько прокрался въ свою комнату. Но полковникъ спалъ глубокимъ сномъ. Его сапоги стояли на часахъ у дверей его спальни, и я улегся въ постель такъ неслышно, какъ только могъ.
   P. S. Среда. Остался всего одинъ лоскутокъ бумаги. Я получилъ письмо отъ Д. Д. Онъ ходилъ въ академію (значитъ картина его тамъ), а битва ассейская не принята. Смитъ сказывалъ ему, что слишкомъ велика. По-моему, никуда не годится. Радуюсь, что я не дома и избавленъ изъ соболѣзнованія товарищей.
   Пожалуйста, навѣстите мистера Бинни. Съ нимъ случилось несчастье. Онъ ѣхалъ на лошади полковника, упалъ на мостовою и повредилъ себѣ ногу: боюсь за сѣраго. Пожалуйста, осмотрите ему ноги; мы не можемъ понять, что пишетъ намъ объ этомъ Джонъ. Онъ, я разумѣю Бинни, ѣхалъ въ Шотландію, для свиданія съ родными, когда постигло его это горе. Вы знаете, онъ часто ѣздитъ въ Шотландію для свиданія съ родными. Бинни пишетъ, что опасности нѣтъ и увѣряетъ полковника, что торопиться къ нему не зачѣмъ. А я въ настоящую минуту вовсе не намѣренъ возвратился домой, потому-что очень не желаю видѣть ни учениковъ Гэндиша, ни академію, ни насмѣшекъ ихъ надъ моей неудачей.
   Полковникъ навѣрно послалъ бы вамъ поклонъ, но его нѣтъ дома, и я остаюсь вѣчно любящимъ васъ,

Клэйвъ Ньюкомъ.

   P. S. Онъ самъ далъ мнѣ денегъ утромъ; не правда ли, добрый старичекъ?
   Артуръ Пенденнисъ, Эскв. къ Клэйву Ньюкому, Эскв.
   "Газета Пэль-Мэль, журналъ политики, литературы и моды.

225. Улица Екатерининская, набережная.

   "Любезный Клэйвъ -- крайне сокрушаюсь за Фрэда Бенгэма (принявшаго въ послѣднее время обязанность отвѣтственнаго критика изящныхъ искусствъ по редакціи Пэль-Мэльской газеты), что ваша большая картина ассейскаго сраженія не нашла себѣ мѣста на выставкѣ въ королевский академіи. Фрэдъ Бейгэмъ теряетъ, по-крайней мѣрѣ пятьнадцать шиллинговъ по случаю непринятія этой картины, потому-что онъ приготовилъ блистательную похвальную статейку о вашемъ произведеніи: въ слѣдствіе упомянутаго бѣдствія, статейка теперь -- пропащая бумага. Впрочемъ, не унывайте, крѣпитесь духомъ, сынъ мой. Герцогъ Вэллингтонъ былъ отбитъ у Серингапатама, прежде чѣмъ одержалъ побѣду у Ассеи. Надѣюсь, вы не откажетесь вступить въ новыя битвы, и счастье будетъ къ вамъ благосклоннѣе. Въ городѣ не очень говорятъ о вашей неудачѣ. Видите: парламентскія пренія въ настоящую минуту весьма интересны и общественному вниманію теперь не до ассейскаго сраженія.
   Я былъ на Фицройской площади, осмотрѣлъ и конюшню и домъ. Ноги Гойнма цѣлы: конь упалъ за бокъ, а не на колѣни, и не ушибся. Дѣло другое -- мистеръ Бинни: онъ больно зашибь лодыжку, отчего сдѣлалось воспаленіе. Ему прійдется не вставать съ дивана нѣсколько дней, а -- можетъ-быть -- и недѣль, но вы знаете: онъ -- философъ не пасмурный, и переноситъ житейское горе очень равнодушно. Къ нему пріѣхаіа сестра. Не знаю, какъ бы вамъ сказать: считать ли это облегченіемъ его горю или отягощеніемъ, Вы знаете ею привычку говорить сарказмами, и мнѣ трудно было понять изъ его рѣчей, пріятны ему или докучливы родственныя объятія. Она была ребенкомъ, когда Бинни видѣлъ ее въ послѣдній разъ, при отъѣздѣ въ Индію. Говоря съ достодолжнымъ уваженіемъ, надо сказать, что теперь она -- довольно свѣжая, дородная, миленькая вдовушка, и, какъ замѣтно, исцѣлилась отъ горести, причиненной смертію мужа, капитана Мэккензи, въ Весть-Индіи. Мистеръ Бинни только-что собрался посѣтить своихъ родныхь въ Мюссельбургѣ, близъ Эдинбурга, какъ случалось съ нимъ несчастье, воспрепятствовавшее его поѣздкѣ къ роднымъ берегамъ. Его повѣствованіе о постигшей его бѣдѣ и одиночествѣ было такъ трогательно, что мистриссъ Маккензи, съ дочерью, безъ отлагательства, сѣли на эдинбургскій пароходъ и поспѣшили къ одру болѣзни безпомощнаго страдальца. Онѣ занимаютъ вашу спальню и гостиную: послѣдняя комната, по словамъ мистриссъ Мэккензи, перестала вонять табачнымъ дымомъ, какъ было при вступленіи ея во владѣніе комнатой. Если вы оставили въ квартирѣ какія-нибудь бумаги, счеты, любовныя записочки, можете быть увѣреннымъ, что эта лэди прочла ихъ до единой. Дочь -- премиленькая, голубоглазая блондинка, съ нѣжнымъ голоскомъ, которымъ она, безъ помощи инструментальной музыки, сидя на креслѣ посреди комнаты, напѣваетъ безъискусственныя баллады своей родины. Два вечера назадъ, я имѣлъ удовольствіе слышать съ ея розовыхъ губокъ пѣсни о Бонни Донли и о Джэкѣ газельдинскомъ: правда, я и прежде слыхалъ ихъ, но не отъ такой миленькой пѣвицы. Хотя обѣ лэди говорятъ на нашемъ нарѣчіи съ акцентомъ, свойственнымъ жителю сѣверной части Британіи, однакожь выговоръ у нихъ необыкновенно пріятенъ, не то, что суровая рѣчь мистера Бинни. Надо сказать, что капитанъ Мэккензи былъ Англичанинъ и супруга постаралась для него исправить родное мюссельбургское произношеніе. Она разсказываетъ много интересныхъ анекдотовъ о покойникѣ, о Вестъ-Иидіи и отличномъ пѣхотномъ полкѣ, гдѣ служилъ капитанъ. Миссъ Роза -- любимица дяди. Счастье послало мнѣ возможность доставлять имъ, въ пребываніе ихъ въ метрополіи, нѣкоторое развлеченіе; я доставалъ для нихъ отъ редакціи Пэль-мэльской газеты, билеты въ театры, панорамы, и проч. До картинъ онѣ, какъ кажется, не большія охотницы; въ національной галлереѣ соскучились, а въ королевской академіи полюбовались одной только картиной: портретомъ М'Коллопа, работы нашего друга того же имени; но самою интересною коллекціей въ Лондонѣ показалась имъ галлерея восковыхъ фигуръ мадамъ Тюссо; здѣсь я имѣлъ счастье познакомить ихъ съ другомъ нашимъ, мистеромъ Фредерикомъ Бейгэмомъ, который потомъ распрашивалъ въ подробности объ ихъ денежныхъ средствахъ, и тотчасъ же бы изъявилъ готовность отдать свою руку матери или дочери, если бы старикъ мистеръ Бинни назначилъ достаточное приданое. Я досталъ для дамъ ложу въ оперѣ, куда онѣ и отправились въ сопровожденіи капитана Гоби, сослуживца капитана Мэккензи и крестнаго отца молодой миссъ. Я имѣлъ честь сдѣлать имъ визитъ въ ложѣ. Въ фойе я видѣлъ вашу прекрасную кузину миссъ Ньюкомъ съ бабкой ея лэди Кью. Мистеръ Бейгэмъ, съ большимъ краснорѣчіемъ, разсказывалъ шотландскимъ лэди о разныхъ извѣстныхъ лицахъ, бывшихъ въ театрѣ. Опера имъ понравилась, но балетъ совершенно озадачилъ ихъ, такъ что матушка и дочь ретировались, при бѣгломъ огнѣ шутокъ капитана Гоби. Воображаю, каковъ долженъ быть этотъ офицеръ въ дружеской компаніи, и какъ остроумны должны быть его анекдоты, когда общество дамъ не удерживаетъ живаго потока его веселости.
   Вотъ идетъ мистеръ Бэкеръ съ корректурой. На случай, если бы вамъ не попалась Пэль-мэльская газета у Галиньяни, посылаю вамъ извлеченіе изъ статьи Бейгэма о королевской академіи. Здѣсь вы найдете его мнѣніе о произведеніяхъ нѣкоторыхъ изъ нашихъ знакомыхъ:
   617. Мозисъ несетъ домой двѣнадцать дюжинъ зеленыхъ очковъ. Смитъ, К. А.-- Прекрасное маленькое твореніе бѣднаго Гольдсмита можетъ быть никогда не находило столькихъ почитателей, какъ въ нашъ вѣкъ. Здѣсь, въ произведеніи одного изъ первоклассныхъ нашихъ художниковъ, воздается почесть генію того, который "украшалъ все, до чего ни прикасался". Мистеръ Смитъ удачно выбралъ сюжетъ, и исполнилъ его превосходно. Свѣтотѣнь удивительна; impasto -- верхъ совершенства. Можетъ быть, слишкомъ придирчивый критикъ нашелъ бы, что лѣвая нога у Мозиса нѣсколько укорочена; но гдѣ такъ много есть заслуживающаго похвалы, тамъ Пэль-мэльская газета воздерживается отъ порицанія.
   420. Нашъ любимецъ, и любимецъ публики Броунъ, К. А., даритъ насъ сюжетомъ, взятымъ изъ лучшаго изо всѣхъ романовъ; романа, который "высмѣялъ испанское рыцарство", словомъ изъ вѣчно-новаго Донъ-Кихота. Онъ выбралъ сцену, гдѣ Донъ устремляется на стадо овецъ; овцы написаны такъ, какъ умѣетъ писать одинъ Броунъ, со всею свойственною ему легкостью и brio. Другъ и соперникъ мистера Броуна, Гопкинсъ избралъ на этотъ годъ Жиль Блаза и Пещера Разбойниковъ -- вышла однимъ изъ мастерскихъ произведеній художника.
   Большія залы. 33. Портретъ кардинала Коспетто, О'Гогстей, К. А., и окрестности Корподибакко -- Вечеръ -- Контадина и Трастсверино, пляшущіе у дверей Аоканды, подъ музыку пиффераро. Съ поѣздки въ Италію, мистеръ О'Гогстей, кажется, отказался отъ сценъ ирландской жизни, которыми онъ обыкновенно услаждалъ насъ, и романъ, поэзія, религія "Италіи прекрасной" составляютъ сюжеты его кисти. Сцена близъ Корподибакко (мы хорошо знаемъ мѣстность, и провели много счастливыхъ мѣсяцевъ въ романтическихъ ея горахъ) въ высшей степени характерна.
   49. 210. 311. Сми, К. А.-- Портреты, которыми могъ бы похваляться самъ Рейнольдсъ; отъ нихъ не отреісся бы Вандэйкъ или Клодъ.-- Сэръ Брэйанъ Ньюкомъ, въ костюмѣ вице-депутата, генералъ-маіоръ сэръ Томасъ де Бутсъ, командиръ ордена бани, написанный для 50 драгунскаго полка -- безспорно -- торжество этого благороднаго художника.
   1906. М'Коллопъ М'Коллопа.-- Нравственно-высокое произведеніе молодаго художника, который, изображая доблестнаго предводителя мужественнаго шотландскаго клана, изобразилъ вмѣстѣ съ тѣмъ романтическій ландшафтъ горной Шотландіи, гдѣ, середи родной степи, стоить величественная фигура знаменитаго человѣка. Мы будемъ имѣть въ виду мистера М'Коллопа.
   1367. Оберонъ и Титанія, Ридлея. Эта сладостная и фантастическая, небольшая картина привлекаетъ толпы любопытныхъ и составляетъ одно изъ прелестнѣйшихъ произведеній нынѣшней выставки. Мы вторимъ общему мнѣнью, утверждая, что эта картина не только подаетъ большія надежды, но сама по себѣ составляетъ прекраснѣйшее, изящнѣйшее произведеніе. Графъ Кью, какъ мы слышали, купилъ ее еще до выставки, и отъ души поздравляемъ молодаго художника съ успѣшнымъ дебютомъ. Сколько намъ извѣстно, онъ ученикъ мистера Гэндиша. Гдѣ скрывается этотъ дивный живописецъ? Насъ сокрушаетъ отсутствіе его смѣлыхъ произведеній по исторической живописи.
   Я долженъ поправить нѣкоторыя, впрочемъ весьма не многія, неточности въ статьѣ нашего пріятеля Фредерика Бейгэма, которая, какъ самъ онъ говоритъ, написана въ духѣ самой снизходительной критики. Два дня назадъ, онъ доставилъ-было статью совершенно въ другомъ духѣ, но, по собственному великодушію, взялъ ее назадъ и сохранилъ изъ нея только два послѣдніе параграфа. Надо признаться, что онъ столько же смыслитъ въ живописи, сколько иные критики въ литературѣ.
   Прощайте, дорогой Клэйвъ! Посылаю усерднѣйшій поклонъ вашему батюшкѣ и думаю, что лучше бы было, еслибъ вы порѣже видѣлися съ знакомымъ вамъ французомъ, что играетъ въ бульоттъ, и съ его пріятелями. Знаю, вы послѣдуете этому совѣту, какъ всегда слѣдуютъ молодые люди совѣтамъ старшихъ себя и желающихъ имъ добра. Я обѣдаю сегодня на Фицройскомъ сквэрѣ, съ милою вдовушкой и ея дочерью, и остаюсь на всегда вашъ.

А. П.

   

XXIII.
Гд
ѣ услышимъ сопрано и контральто.

   Гостепріимнѣйшій, вѣжливѣйшій изъ полковниковъ и слышать не хотѣлъ, чтобы мистриссъ Мэккензи и ея дочь выѣхали изъ его дому, когда онъ возвратился на родину, послѣ шестинедѣльнаго пріятнаго пребыванія въ Парижѣ; да и прекрасная гостья не обнаруживала ни малѣйшаго желанія или намѣренія удалиться. Мистриссъ Мэккензи была нраву превеселаго. Какъ жена стараго служаки, говорила вдовушка, она очень хорошо умѣла цѣнить удобства квартиры; а мнѣ кажется, что, начиная съ медоваго мѣсяца, когда капитанъ повезъ ее на почтовыхъ въ Гаррогэтъ и Чельтенгэмъ, изрѣдка останавливаясь въ гостиницахъ, ей никогда не доводилось жить такъ комфортабельно, какъ въ просторномъ домѣ близъ Тоттенгэмской дороги. О домѣ матери ея въ Мюссельбургѣ она дала отчетъ довольно забавный, но жалкій. "Ахъ, Джэмсъ, говорила она: если бъ ты пріѣхалъ къ матушкѣ, то не долго бы погостилъ у ней. Скука смертельная. Моя малютка Джоси привыкла къ такой жизни и я оставила ее, бѣдняжку, дома. Не ловко же было пріѣхать намъ троимъ и совсѣмъ завладѣть твоимъ домомъ, дорогой Джэмсъ, но бѣдняжка Роза совсѣмъ-было зачахла. Милому ребенку полезно посмотрѣть немножко на свѣтъ и на добраго дядюшку, который пересталъ пугаться насъ, съ-тѣхъ-поръ, какъ насъ увидѣлъ, не правда ли?" Добрый дядюшка Джэмсъ вовсе не пугался маленькой Розы. Ея личико, кротость, сладкія пѣсни и голубые глазки утѣшали и веселили стараго холостяка. Не менѣе пріятна и забавна была и матушка Розы. Она вышла замужъ за капитана въ ранней молодости и надо замѣтить: по любви и противъ желанія родителей, которые прочили ее въ третьи супруги старику, доктору М. Мёллю. Много перетерпѣла она горя, включая бѣдность, арестъ мужа за долги, и наконецъ, его смерть; но сохранила веселость и бодрость духа. Ей было тридцать три года, а на взглядъ дали бы ей не больше двадцати пяти. Она была жива, бойка, весела и такъ хороша собой, что удивительно, какъ не нашла преемника капитлну Мэккензи. Джэмсъ Бинни предостерегалъ друга своего, полковника, отъ прелестей сирены, и съ улыбкой спрашивалъ Клойва, желалъ-ли бы онъ назвать мистриссъ Маккензи матушкой?
   Полковникъ Ньюкомъ былъ весьма доволенъ видами на будущее. Онъ радовался, что другъ его Джэмсъ, примирился съ своими родными, и намекалъ Клэйву, что покойный капитанъ Маккензи самъ былъ виною размолвки съ зятемъ, который не разъ выкупалъ расточительнаго капитана изъ бѣды, и, не смотря на семейныя несогласія, никогда не переставалъ поступать великодушно въ отношеніи сестры и ея семейства. "Но, мистеръ Клэйвъ,-- говорилъ онъ, -- какъ миссъ Роза очень милая барышня, а у тебя въ мастерской есть свободная комната, то, мнѣ кажется, ты лучше бы сдѣлалъ, еслибъ перебрался въ Чарлоттскую улицу, на время, пока дамы будутъ гостить у насъ". Клэйвъ былъ не прочь отъ того, чтобъ жить отдѣльно и независимо, но явилъ себя добрымъ, привязаннымъ къ своему дому, юношей. Онъ каждое утро приходилъ домой завтракать, нерѣдко обѣдалъ и проводилъ вечера въ семействѣ. Дѣйствительно: въ домѣ стало гораздо веселѣе, благодаря присутствію двухъ милыхъ дамъ. Смотрѣть было любо, какъ матушка, обхвативъ прекрасной ручкой прекрасную талію Розы, ходитъ съ нею легкими шагами по комнатамъ. Матушка безпрестанно толковала о Розѣ, которая была всегда счастлива. Она пробуждалась съ улыбкой на лицѣ; видѣть ее было отрадой. Даже дядя Джэмсъ осмѣлился сказать, что Роза премиленькая дѣвица.-- "Убирайся, старый проказникъ, доброй дядюшка Джэмсъ!-- вскрикнула матушка Розы. Вы, старые холостяки -- бѣдовые люди!" Дядюшка Джэмсъ за частую цѣловалъ Розу очень нѣжно. Она такъ была скромна и мила, такъ старалась угождать полковнику Ньюкому, какъ рѣдкая дѣвочка. Бывало заглядѣнье, какъ она идетъ по комнатѣ съ чашкою кофе для него или послѣ обѣда лупитъ для него каштаны своими бѣленькими, пухленькими пальчиками.
   Мистриссъ Эйронъ, ключница, по естественному порядку вещей, ненавидѣла мистриссъ Мэккензи и завидовала ей, хотя послѣдняя дѣлала все, чтобъ умилостивить управительницу хозяйства обоихъ джентльменовъ: хвалила приготовленные ею обѣды, восхищалась ея пуддингами, умоляла мистриссъ Эйронъ показать, какъ эти чудесные пуддинги приготовляются, и написать ихъ рецептъ, чтобъ мистриссъ Мэккензи могла наслаждаться ими дома. Мистриссъ Эйронъ питала убѣжденіе, что мистриссъ Мэккензи вовсе не намѣрена отправляться домой. Она не могла допустить мысли, чтобы барыни приходили къ ней на кухню. Служанки утверждали, что сами были свидѣтельницами, какъ миссъ Роза въ спальнѣ плачетъ, а матушка ворчитъ на бѣдняжку безъ пошады; а еще говорятъ, что матушка такая добрая дама! Кто разбилъ кружку, кто изломалъ стулъ въ тотъ день, какъ на верху былъ такой страшный шумъ?
   Мистриссъ Мэккензи играла превосходно, хоть и по старинному, танцы, хороводы, шотландскія и ирландскія пѣсни, изъ которыхъ первыя наполняли душу Джэмса Бинни наслажденіемъ. Добрая матушка очень желала, чтобы дочь ея, пока онѣ въ Лондонѣ, взяла нѣсколько уроковъ на фортепьяно у хорошаго учителя. Роза вѣчно бренчала на инструментѣ, который нарочно для нея былъ перенесенъ на верхъ, и полковникъ, всегда готовый на услуги друзьямъ, вспомнилъ о миссъ Канъ, гувернанткѣ въ домѣ Ридлея, и сталъ рекомендовать ее въ учительницы. "Кого бы вы ни рекомендовали, любезный полковникъ, мы всякимъ будемъ довольны,-- сказала мистриссъ Меккензи, поблѣднѣвъ отъ злости, потому-что ей вѣроятно хотѣлігъ бы имѣть какого-нибудь мосье Катрмэнъ или синьора Твайксидилло. Гувернантка явилась къ своей ученицѣ. Мистриссъ Мэккензи приняла ее чрезвычайно сухо, даже грубо; но, услыхавъ игру миссъ Канъ, вдовушка умилостивилась, даже пришла въ восхищеніе. Мосье Катрмэнъ потребовалъ бы гинею за четверть часа, тогда какъ миссъ Какъ съ благодарностью взяла пять шиллинговъ за полтора, и разность отъ двадцати уроковъ, за которые платилъ добрый дядюшка Джэмсъ, перешла въ карманъ мистриссъ Маккензи, а оттуда вѣроятно на ея хорошенькія плеча и голову, въ видѣ прекраснаго шелковаго платья и изящной французской шляпки, въ которыхъ, какъ божился капитанъ Гоби, она казалась двадцатилѣтнею.
   Гувернантка, возвращаясь послѣ урока домой, часто заглядывала въ мастерскую Клэйва, въ Чарлоттской улицѣ, гдѣ работали два ея сынка, какъ называла она Клэйва и Д. Д. Когда мы подсмѣивались на счетъ вдовушки съ дочерью, Клэйвъ, обыкновенно принимался хохотать и разсказывалъ, что говоритъ о нихъ миссъ Канъ. Мистриссъ Мэккензи, какъ видно, была не совсѣмъ агнецъ. Если Роза брала фальшивую нотку, матушка подбѣгала къ ней съ запальчивостью и, порой, била ее по спинѣ; она заставляла Розу носить узкія ботинки и больно наступала на ея ножки, когда онѣ отказывались входить въ ботинки. Я краснѣю за нескромность миссъ Канъ; но она только-что сегодня разсказывала Д. Д., что матушкѣ непремѣнно хотѣлось заснуровать Розу такъ туго, что бѣдная дѣвочка чуть не задохлась. Роза никогда не споритъ, всегда уступаетъ, и лишь только брань унялась и слезы осохли, бѣжитъ внизъ, рука объ руку съ матушкой, и всѣхъ привѣтствуетъ своей добродушной, счастливой улыбкой. Кромѣ шотландскихъ пѣсенъ безъ музыки, она очень мило пѣла баллады съ аккомпанементомъ фортепьяно. Матушка обыкновенно плакала, слушая эти пѣсни.-- "Голосъ ребенка извлекаетъ у меня слезы изъ глазъ мистеръ Ньюкомъ,-- приговаривала она. Роза не испытала еще никакой горести. Дай Господи, чтобъ она была всегда счастлива! Но что будетъ со мной, когда я лишусь ея?"
   -- Что жь, моя милая, лишишься Розы, такъ Джоси тебя утѣшитъ, говоритъ съ дивана мистеръ Бинни, вѣроятно смекавшій маневръ вдовушки.
   Вдовушка хохочетъ непритворно и отъ души; зажимаетъ себѣ ротъ платкомъ, устремляетъ на брата пару плутовскихъ глазъ и говоритъ: "Ахъ, дорогой Джэмсъ, ты не знаешь, что такое чувства матери."
   -- Я немножко понимаю ихъ, говоритъ Джемсъ. Роза, спой мнѣ эту французскую пѣсенку.
   Внимательность мистриссъ Мэккензи къ Клэйву была умилительна. Если кто изъ его друзей зайдетъ въ домъ, она отзываетъ его въ сторону и начинаетъ хвалить ему Клэйва. Полковника она обожала. Она никогда не встрѣчала такого человѣка, никогда не видала подобнаго обращенія. Правда, прекрасны были манеры у епископа Тобаго, и руки у него были бѣлы и нѣжны до чрезвычайности, но все не то, что у полковника Ньюкома.-- Посмотрите, что у него за нога?-- и она выставляла свою ножку, необыкновенно прелестную и въ ту же минуту прятала ее, съ лукавой улыбкой, замѣнявшей стыдливое смущеніе: моя ботинка ему впору.-- Когда мы были на островѣ Ковентрѣ, сэръ Перегринъ, наслѣдовавшій бѣдному сэру Раудону Кроулею -- я читала на прошлой недѣлѣ въ газетахъ, что сынъ его произведенъ въ подполковники гвардіи -- сэръ Перегринъ, одинъ изъ самыхъ короткихъ друзей принца Валлійскаго, слылъ первымъ изъ современныхъ вельможъ по манерамъ и представительности, и, нечего сказать, осанка его была самая благородная и величественная, однакожь не думаю, чтобъ онъ могъ равняться полковнику Ньюкому; рѣшительно не думаю. Какъ вы полагаете, мистеръ Гонимэнъ? Какую прекрасную рѣчь произнесли вы въ прошлое воскресенье! Я знаю, что двѣ пары глазъ въ киркѣ заливались слезами; другихъ я не могла видѣть отъ слезъ. Что, если бъ вы были въ Мюссельбургѣ! Я воспитана въ пресвитеріанской вѣрѣ; но, объѣхавъ цѣлый свѣтъ съ моимъ незабвеннымъ мужемъ, я наконецъ полюбила его церковь. Дома, мы слушаемъ доктора М'Крау, но онъ страшно какъ утомителенъ. Четыре часа битыхъ каждое воскресенье, утромъ и пополудни! Это просто убиваетъ мою Розу. Слышали вы ея голосъ въ вашей киркѣ? Милая дѣвочка страсть любитъ церковное пѣніе. Роза, не правда-ли, что ты была въ восхищеніи отъ церковнаго пѣнія?
   Если Роза восхищается церковнымъ пѣніемъ, за то Гонимэнъ въ восхищеніи отъ пѣвицы и ея матушки. Онъ откидываетъ со лба волосы; садится за фортепьяно, но и играетъ одинъ или два духовныхъ гимна, чуть слышно аккомпанируя ихъ голосомъ и какъ бы готовясь воспарить со стула подъ потолокъ.
   -- О, это просто пѣніе серафима! говоритъ вдовушка, это дыханіе кадила и громъ органа Монреальскаго собора. Роза не помнитъ Монреаля, она была еще въ пеленкахъ. Она родилась въ дорогѣ оттуда и крещена на морѣ. Помните, Гоби?
   -- Какъ же не помнить; я еще обѣщался учить ее катихизису, и не сдержалъ слова, говоритъ капитанъ Гоби. Мы стояли три года между Монреалемъ и Квебекомъ съ сотымъ и сто двадцатымъ полками Горцевъ; нѣсколько времени съ тридцать-третьимъ гвардейскимъ драгунскимъ; командовалъ ими Финлей. И славное было житье; совсѣмъ ее то, что въ Вестъ-Индіи, гдѣ, чортъ побери, нашему желудку питаться нечѣмъ. Мэккензи былъ удалая голова, шепчетъ капитанъ Гоби своему сосѣду -- настоящему біографу -- а супруга его -- чудо-женщина, какую рѣдко встрѣтишь.-- Капитанъ Гоби, говоря это, подмигиваетъ и глядитъ прелукаво.-- Нашъ полкъ стоялъ не на вашей сторонѣ Индіи, полковникъ.
   Въ обмѣнѣ такихъ пріятныхъ замѣтокъ, среди пѣнія и музыки, проходитъ вечеръ.-- Съ-тѣхъ-поръ, какъ этотъ домъ украсился милымъ присутствіемъ мистриссъ Мэккензи и ея дочери, сказалъ Гонимэнъ, всегда изящный въ обращеніи и извѣстный выраженіями, насъ будто весна посѣтила. Гостепріимство хозяина облеклось новою прелестью; всегда пріятные, маленькіе вечера стали вдвое пріятнѣе. Но къ чему пріѣхали сюда эти милыя дамы, если онѣ должны опять уѣхать? Какъ -- чѣмъ мистеръ Бинни утѣшитъ себя -- не говоря ужь о другихъ -- когда онѣ оставятъ его въ одиночествѣ?
   -- Мы вовсе не желаемъ оставлять брата Джэмса въ одиночествѣ, вскрикиваетъ мистриссъ Мэккензи, съ добродушнымъ смѣхомъ. Лондонъ нравится намъ больше, чѣмъ Мюссельбургъ.
   -- Ахъ, это правда! восклицаетъ Роза, краснѣя.
   -- И мы останемся до-тѣхъ-поръ, пока угодно братцу, продолжаетъ вдовушка.
   -- Дядюшка Джэмсъ такъ добръ и любезенъ, говоритъ Роза: надѣюсь, что онъ не прогонитъ ни меня, ни мамаши.
   -- Онъ былъ бы звѣрь, дикарь, если бъ это сдѣлалъ! кричитъ Бинни, бросая восторженные взгляды на два милыя лица. Всѣ ихъ любили. Бинни принималъ ихъ ласки необыкновенно радушно. Полковнику нравилась каждая женщина подъ солнцемъ. Клэйвъ смѣялся, шутилъ и вальсировалъ то съ Розой, то съ ея мамашей. Послѣдняя была самая бойкая танцорка изъ нихъ двухъ. Не подозрѣвающая ни въ чемъ худаго, простодушная вдовушка нерѣдко оставляла свою дочь въ мастерской, а сама отправлялась по магазинамъ; но въ мастерской обыкновенно работалъ Д. Д., занятый второю картиной: его почти одного изъ всѣхъ знакомыхъ Клэйва не любила вдовушка и рѣшила, что этотъ скромный художникъ -- созданіе дерзкое, навязчивое, и неблаговоспитанное.
   Словомъ, мистриссъ Мэккензи такъ открыто вела аттаку на Клэйва, что каждый изъ насъ видѣлъ ея замыслы, но эти безхитростные маневры столько же забавляли Клэйва, сколько и другихъ. Что за забавная была эта женщина! Мы угощали ее и ея миленькую дочь завтракомъ въ подворьѣ Ягненка, въ Темплѣ,-- у Сибрейта: завтракъ брали изъ кофейни Дика, а мороженое и дессертъ у Партингтона. Миссъ Роза, мистеръ Сибрейтъ, нашъ сосѣдъ по подворью, и достопочтенный Чарльзъ Гонимэнъ очаровательно пѣли послѣ завтрака; на дворѣ стояли и слушали наше пѣніе толпы привратниковъ, прачекъ и ребятишекъ; шумъ, который мы производили, бѣсилъ мистера Палея: однимъ словомъ, наша partie de plaisir была вполнѣ удачна. Мы всѣ любили вдовушку, и, если она сняла съ себя ленточку и наколола ее на Клэйва, то что-жь тутъ худаго? Въ прошлое воскресенье, когда мистриссъ Мэккензи съ дочерью вошли въ темпельскую кирку, то даже черствые старики-адвокаты отъ удовольствія заморгали глазами, увидя этихъ необыкновенно-милыхъ, нарядныхъ дамъ. Лэди, ходите почаще, въ темпельскую кирку: тамъ встрѣтите гораздо больше вниманія и почтенія, чѣмъ гдѣ-нибудь, развѣ только исключить Оксфортъ и Кембриджъ. Ходите въ темпельскую кирку -- разумѣется, не ради удивленія, которое вы непремѣнно возбудите, безо всякой съ вашей стороны вины, а ради того, что тамъ произносятъ прекрасныя проповѣди, что хоральное пѣніе тамъ превосходно, да и самая кирка чрезвычайно. интересна, какъ памятникъ XIII столѣтія и какъ мѣсто успокоенія незабвенныхъ рыцарей храма!
   Мистриссъ Мэккензи умѣла бытъ степенной или веселой, смотря по компаніи, и едва-ли бы другая женщина могла поспорить съ ней въ благоприличіи, когда случайно пріѣзжалъ къ ней какой-нибудь знакомый Шотландецъ съ письмомъ отъ миссъ Джоси, или съ рекомендательной запиской отъ Джосиной бабушки. Миссъ Канъ бывало улыбается и лукаво подмигиваетъ, приговаривая: Не владѣть вамъ больше, мистеръ Клэйвъ, нашей спальней. Попомните мое слово -- мѣсяца черезъ два, черезъ три, сюда пожалуетъ и миссъ Джоси, а можетъ статься и сама старуха мистриссъ Бинни; только нѣтъ сомнѣнія, что она не поладить съ дочерью. Но ужъ вдовушка-то совсѣмъ прибрала къ рукамъ дядюшку Джэмса, и, если не ошибаюсь, приберетъ къ рукамъ и кой-кого другого". Чего бы вы лучше желали, мистеръ Клэйвъ: мачеху или жену?
   Пытала ли прекрасная вдовушка силу своихъ козней надъ полковникомъ Ньюкомомъ, настоящій бытописатель не имѣетъ достаточныхъ къ убѣжденію въ этомъ данныхъ; но, кажется мнѣ, другой образъ занималъ душу полковника, и эта чародѣйка искушала его не больше, чѣмъ дюжина другихъ чародѣекъ, испытывавшихъ надъ нимъ свои чары. Если она и дѣлала подобныя попытки, то навѣрное безъ успѣха. Она была женщина себѣ на умѣ, откровенная на словахъ тогда только., когда откровенность вела ее къ цѣли. Разъ она сказала мнѣ: Полковникъ Ньюкомъ, я убѣждена,-- былъ на своемъ вѣку влюбленъ страстно, и сердце его отдано безвозвратно. Счастлива женщина. которая обладала этимъ сердцемъ; но, думаю, или она не умѣла цѣнить его, или смерть не дала ей насладиться имъ, или -- или что нибудь другое". Еоть лица, на которыхъ читаешь цѣлыя трагедіи. Я помню, когда мы жили на островѣ Ковентри, тамъ былъ капелланъ, мистеръ Белль, человѣкъ предоброй души. Жена его, премилая дама, умерла. Съ перваго взгляда на него, я сказала: этотъ человѣкъ понесъ великое горе въ жизни. Я увѣрена, что онъ оставилъ свое сердце въ Англіи.-- Вы, господа сочинители, мистеръ Пенденнисъ, которые пишите книги и останавливаетесь на третьемъ томѣ, очень хорошо знаете, что настоящая-то исторія начинается позже. Мой третій томъ кончился, когда я была шестьнадцати лѣтъ и вышла за-мужъ за своего незабвеннаго. Неужели вы думаете, что тутъ и кончились всѣ наши похожденія, и что мы потомъ жили безъ горя и печали? Теперь я живу для дочерей. Мое единственное желаніе -- видѣть ихъ счастливыми. Ничто не можетъ сравниться съ великодушіемъ моего любезнаго брата Джэмса. Вы знаете: я ему не родная, а сводная сестра, и была еще ребенкомъ, когда онъ уѣхалъ отъ насъ. Онъ имѣлъ неудовольствія съ капитаномъ Мэккензи, человѣкомъ упрямымъ и взбалмошнымъ, и сознаюсь, что вина была на сторонѣ моего бѣднаго мужа. Джэмсъ не могъ ужиться съ моей матушкой, да и я сама, сознаюсь вамъ, нерѣдко замышляла переселиться къ брату и завѣдывать его хозяйствомъ. Его домъ, общество людей даровитыхъ, какъ Уаррингтонъ и -- но къ чему перебирать имена или говорить комплименты человѣку, который такъ хорошо знаетъ человѣческую натуру, какъ авторъ Вальтера Лоррэня: этотъ домъ, повторяю, въ тысячу разъ пріятнѣе, чѣмъ Мюссельбургъ, -- пріятнѣе для меня и для моей дорогой Розы, которой нѣжная натура блекла и чахла въ обществѣ матушки. Она только и была счастлива, что у меня въ комнатѣ, бѣдный ребенокъ! Она вся -- любовь и смиреніе. Она только не показываетъ этого, а въ изумительной степени умѣетъ цѣнить умъ, геній и дарованія всякого рода. Она вѣчно скрываетъ свои чувствованія отъ всѣхъ, кромѣ нѣжнолюбящей ее старухи матери. Вчера я вошла къ ней въ комнату и застала ее въ слезахъ. И не могу видѣть у нея заплаканныхъ глазъ, не могу переносить мысли, что она страдаетъ. Я спросила -- что съ ней и поцѣловала ее. Она такое нѣжное растеніе, мистеръ Пенденнисъ! Одному Богу извѣстно, съ какою заботливостью я растила ее!-- Она взглянула на меня съ улыбкой. Какъ она была мила въ эту минуту!-- Мамаша,-- сказала она, не могу удержаться: я плачу надъ Вальтеромъ Лоррэнемъ!-- Тутъ входитъ Роза.-- Роза, дружочекъ мой! Я только что разсказывала мистеру Пенденнису, какой ты была вчера упрямой -- преупрямой ребенокъ, и какъ ты читала книгу, которую я запрещала тебѣ читать: это предурная книга; правда, въ ней много мыслей, но за то черезъ-чуръ много и мизантропическаго: то ли слово я употребила? Вѣдь я жена стараго служаки, не ученая, вы знаете -- черезъ-чуръ много горести. Пускай хвалятъ ее журналы и люди ученые, а мы, простые провинціалы, мы не можемъ восхищаться ею. Спой-ка, душечка, ту пѣсенку -- на Розу сыплется градъ поцѣлуевъ -- ту хорошенькую пѣсенку, что такъ любитъ мистеръ Пенденнисъ.
   -- Я готова пѣть все, что нравится мистеру Пенденнису, говоритъ Роза, скромно потупивъ свѣтленькіе глазки, и, усѣвшись за фортепьяно, щебечетъ свѣженькимъ и нѣжнымъ голоскомъ: Batti, Batti.
   Слѣдуютъ новыя лобзанья. Мамаша въ восторгѣ. Какъ онѣ милы, эти матушка и дочь, эти двѣ сплетенныя вмѣстѣ лиліи. Необходимость угощенія въ Темплѣ -- завтракъ отъ Дикка, какъ и прежде было упомянуто, дессертъ отъ Партингтона, ложки отъ Сибрейта, мальчикъ въ помощь нашимъ отъ него же, да ужь за одно и самъ Сибрейтъ и его комнаты, которыя гораздо роскошнѣе нашихъ, въ которыхъ есть и фортепьяно и гитара -- всѣ эти мысли въ быстромъ и блистательномъ сочетаніи несутся въ головѣ мистера Пенденниса. Въ какомъ дамы восторгѣ отъ этого предложенія! Мистриссъ Мэккензи хлопаетъ прелестными ручками и снова цѣлуетъ Розу. Если лобызанье -- знакъ любви, то мистриссъ Мэккензи -- лучшая изъ матерей. Безъ приторной скромности скажу, что наша partie de plaisir удалась, какъ нельзя больше. Шампанское было заморожено въ самую пору. лэди и не замѣтили, что наша прачка Флэнаганъ напилась до обѣда. Перси Сибрейтъ пѣлъ удивительно и съ величайшимъ воодушевленьемъ разныя аріи на нѣсколькихъ языкахъ. Я увѣренъ, что миссъ Роза сочла его за одного изъ обворожительнѣйшихъ молодыхъ людей во всемъ городѣ и -- не ошибается. Подъ аккомпаниментъ мамаши, Роза пропѣла свои любимыя пѣсни:-- запасъ небольшой -- всего, думаю пять. Потомъ отодвинули въ уголъ столъ, на которомъ дрожащія формы желе казалось, били тактъ подъ музыку. Перси сѣлъ за фортепьяно и двѣ пары вальсёровъ закружились по маленькой комнатѣ. Что жъ удивительнаго, что дворъ былъ набить любопытными, что чтецъ Палей бѣсился, а мистриссъ Флэнаганъ не понимала себя отъ восхищенія. О, прекрасные дни, о, счастливыя, темныя, старинныя комнатки, озарявшіяся солнцемъ юности, веселыя пѣсни и милыя лица -- объ васъ и вспоминать отрадно! Многія изъ тѣхъ ясныхъ очей ужь не блестятъ; многія изъ тѣхъ улыбавшихся губокъ ужь безмолвны. Многія и теперь еще не меньше любезны, но ужь грустны и печальны, не то-что въ бѣлые дни, о которыхъ воспоминанья посѣщаютъ насъ на мгновенье, и снова утопаютъ въ сѣдомъ прошедшемъ, Добрый старикъ полковникъ въ восхищеніи билъ тактъ подъ пѣсни; вдовушка собственными ручками зажигала для него сигару. Только ему и позволено было курить: самъ Джорджъ Уаррингтонъ не смѣлъ запалить своей трубки, хотя веселая вдовушка говорила, что она привыкла въ Вестъ-Индіи къ табачному дыму, и говорила, я думаю, правду. Нашъ пиръ продолжался до самыхъ сумерекъ: мальчикомъ мистера Бинни нанятъ былъ хорошенькій кэбъ и мы, какъ водится, проводили дамъ до экипажа: не одинъ юноша, возвращавшійся въ этотъ вечеръ домой изъ скучнаго клуба, могъ бы позавидовать намъ, имѣвшимъ удовольствіе провести день съ такими двумя красавицами.
   Баккалавръ богословія не могъ уступить господамъ адвокатамъ, и, за угощеніемъ въ Темплѣ, послѣдовало угощеніе въ квартирѣ Гонимэна, которое, надо сознаться, далеко превзошло наше, потому-что Гонимэнъ заказывалъ завтракъ у Гентера, и еслибъ даже Гонимэнъ былъ матерью миссъ Розы и давалъ столъ на ея свадьбѣ, то и тогда бы нельзя было придумать что нибудь лучше и элегантнѣе. У насъ было всего два букета: у него на столѣ стояло четыре, да еще огромный ананасъ, который навѣрно стоилъ ему трехъ или четырехъ гиней. Его тщательно разрѣзалъ Перси Сибрейтъ, Роза нашла ананасъ удивительно-вкуснымъ.
   -- Дружочекъ не помнитъ ананасовъ въ Вестъ-Индіи! восклицаетъ мистриссъ Мэккензи, и разсказываетъ намъ цѣлыя исторіи о завтракахъ, обѣдахъ и ужинахъ, на которыхъ ей довелось быть у губернаторовъ колоній. Послѣ завтрака хозяинъ выразилъ надежду, что гости займутся немножко пѣньемъ. Танцовъ, разумѣется, нельзя было допустить.-- Это, говоритъ тоненькимъ голоскомъ Гонимэнъ,-- развлеченіе слишкомъ свѣтское; притомъ же, вѣдь вы въ эрмитажѣ и должны -- тутъ онъ окинулъ взоромъ столъ -- довольствоваться трапезой отшельника.-- Трапеза, какъ я сказалъ, была отличная, но вино плохое, въ чемъ согласились и Джорджъ, и я, и Сибрейтъ: въ этомъ отношеніи мы льстили себя, что нашъ пиръ далеко превосходилъ столъ пастора. Особенно шампанское было такая дрянь, что Уаррингтонъ не удержался и замѣтилъ это своему сосѣду, смуглому джентльмену, съ пучкомъ волосъ на подбородкѣ, въ великолѣпныхъ кольцахъ и цѣпочкахъ.
   Жена и дочь смуглаго джентльмена были другія дамы, приглашенныя нашимъ амфитріономъ. Старшая одѣта была до крайности пышно. Поношенный костюмъ мистриссъ Маккензи, хотя она умѣла и тряпку лицомъ показать и бронзовымъ браслетомъ блеснутъ лучше, чѣмъ другая золотымъ съ изумрудами, былъ ничто въ сравненіи съ шелкомъ и брилліантами этой дамы. Пальцы у ней горѣли безчисленными кольцами. Головка ея флакона была величиной съ золотую табакерку мужа и изъ того же матеріала. Наши дамы, надо сознаться, пріѣхали въ скромномъ кэбѣ съ Фицройскаго сквера; а эти въ щегольской коляскѣ, запряженной бѣлыми пони. Мистриссъ Маккензи, которая стояла у окна, обхвативъ талью Розы, смотрѣла на всѣхъ пріѣхавшихъ гостей, можетъ-быть съ завистью. Милый мистеръ Гонимэнъ, вскрикиваетъ Роза, съ восторгомъ: скажите, чьи это такія прекрасныя лошади?
   Пасторъ отвѣчаетъ съ легкой краской на лицѣ: Это -- ахъ!-- это мистриссъ и миссъ Шеррикъ, которыя сдѣлали мнѣ честь пожаловать на завтракъ.
   -- А, винный торговецъ! думаетъ про себя мистриссъ Мэккензи, которая видѣла мѣдную дощечку Шеррика на дверяхъ погреба въ часовнѣ лэди Уиттльси; и вотъ, можетъ-быть, почему она говорила въ этотъ разъ напыщеннѣе обыкновеннаго и угощала насъ исторіями о губернаторахъ колоній и ихъ супругахъ, не упоминая ни одного имени, при которомъ, какъ говорится, не было бы подвѣски.
   Хотя Шеррикъ самъ поставилъ шампанское, которое разбранилъ ему конфиденціально Уаррингтонъ, однакожъ винный торговецъ не обидѣлся; напротивъ, онъ захохоталъ во все горло при этомъ замѣчаніи, и многіе изъ насъ, понявъ въ чемъ дѣло, также не могли удержаться отъ улыбки. Что касается Джорджа Уаррингтона, онъ едва-ли зналъ кого въ городѣ, и кромѣ дамъ, которыя сидѣли противъ него, и, простодушныя болѣе самого Джорджа, находили шампанское очень хорошимъ. Мистриссъ Шеррикъ, во все продолженіе завтрака, хранила молчаніе, безпрестанно поглядывая, словно запуганная, на своего супруга, который бросалъ на нее какіе-то дикіе взгляды: изъ этого я заключилъ, что дома онъ держитъ жену въ ежевыхъ рукавицахъ. Миссъ Шеррикъ была чрезвычайно мила, когда глаза ея, постоянно потупленные и осѣненные длинными рѣсницами, поднимались и устремлялись на Клэйва, который былъ весьма внимателенъ къ ней -- проказникъ до-сихъ-поръ продолжаетъ прежнія продѣлки, лишь только встрѣчаетъ красивую женщину -- когда она взглядывала и улыбалась, нельзя было довольно налюбоваться этимъ прелестнымъ юнымъ созданіемъ, съ бѣлымъ, какъ мраморъ, лбомъ, густыми бровями дугой, кругленькими щечками и полными губками, слегка оттѣненными,-- какъ бы лучше сказать?-- слегла оттушеванными какъ-бы въ родѣ губокъ гувернантки француженки, m-lle Леноаръ.
   Перси Сибрейтъ занималъ миссъ Мэккензи съ обыкновенною ему любезностью. Мистриссъ Мэккензи употребляла все стараніе, чтобы казаться привлекательною; но по всему было видно, что общество не въ ея вкусѣ. Бѣдный Перси, о средствахъ и видахъ котораго она, какъ очень натурально, освѣдомилась отъ меня, не могъ считаться слишкомъ завиднымъ поклонникомъ милой Розы. Она не знала, что для Перси -- любезничать съ дамами, то же, что солнцу свѣтить. Лишь только Роза доѣла свой кусочекъ ананаса, простодушно сознаваясь,-- въ слѣдствіе распросовъ Перси Сибрейта, что предпочитаетъ этотъ плодъ малинѣ и крыжовнику въ бабушкиномъ саду: -- Ну, душечка Роза, вскрикнула мистриссъ Мэккензи, спой-ка намъ что-нибудь. Гонимэнъ, въ одно мгновеніе ока, открываетъ фортепьяно. Вдовушка снимаетъ чищенныя перчатки -- у мистриссъ Шеррикъ перчатки были съ иголочки и самой лучшей нарниской работы -- и Роза поетъ No 1, потомъ No 2, при громкомъ одобреніи. Матушка и дочь, удаляясь отъ фортепьяно, сплетаются руками.
   -- Браво, браво! восклицаетъ Перси Сибрейтъ. Неужель мистеръ Клэйвъ Ньюкомъ не промолвитъ ни слова? Онъ стоитъ спиной къ фортепьяно и смотритъ изо всей силы въ глазки миссъ Шеррикъ.
   Перси поетъ испанскую сегидилью, или нѣмецкую пѣсенку, или французскій романсъ, или неаполитанскую капцоннету и возбуждаетъ, надо сознаться, очень мало вниманія. Въ этихъ обстоятельствахъ, мистриссъ Ридлей присылаетъ кофе, отъ котораго мистриссъ Шеррикъ не отказывается, точно также, какъ прежде не отказывалась ни отъ цыпленка, ни отъ яичницы, ни отъ морскихъ раковъ, ни отъ зелени, ни отъ желе, ни отъ кремовъ, ни отъ винограду, ни отъ другого прочаго. Подходитъ мистеръ Гонимэнъ и съ глубочайшимъ почтеніемъ спрашиваетъ -- не соизволятъ ли мистриссъ и миссъ Шеррикъ что-нибудь спѣть? Мистриссъ Шеррикъ встаетъ, снимаетъ въ свою очередь французскія перчатки, выказываетъ бѣлыя ручищи съ кольцами, и, подозвавъ дочь Эмилію, идетъ съ нею къ фортепьяно.
   -- Можетъ-ли она пѣть? шепчетъ мистриссъ Маккензи: можетъ ли пѣть, когда она столько ѣла? Можетъ ли пѣть? Вотъ хорошо! Ахъ, мистриссъ Мэккензи, да вы рѣшительно ничего не знаете. Когда вы жили въ Вестъ-Индіи, уже ли вы не читали англійскихъ газетъ, а если читали, такъ какъ же не знать о миссъ Фольторпъ? Мистриссъ Шеррикъ не кто иная, какъ эта знаменитая артистка, которая послѣ трехлѣтнихъ блистательныхъ тріумфовъ на сценахъ Скала, Пергола, Санъ-Карло, въ оперныхъ театрахъ Англіи, отказалась отъ своей профессіи, отказала сотнѣ жениховъ, и вышла замужъ за Шеррика, который былъ адвокатомъ у Кокса, который, какъ всякому извѣстно, обанкрутился, управляя Дрюри-Ленскимъ театромъ.
   Шеррикъ, какъ человѣкъ умный, не позволилъ бы женѣ пѣть въ публикѣ; но въ домашнемъ собраніи, отчего же нѣтъ. И вотъ вмѣстѣ съ дочерью, которая обладаетъ благороднымъ контральтовымъ голосомъ, она съ торжествомъ садится за фортепьяно, и обѣ поютъ такъ дивно, что всѣ присутствующіе, за единственнымъ исключеніемъ, восхищены, изумлены: сама миссъ Каннъ ползетъ на-верхъ и, остановясь у двери, съ мистриссъ Ридлей, слушаетъ музыку. Миссъ Шеррикъ вдвое прекраснѣе, когда поетъ. Клэйвъ Ньюкомъ въ восторгѣ; тоже самое съ добродушной Розой; сердце у ней бьется отъ удовольствія и она, безъ малѣйшаго притворства, съ выраженіемъ благодарности въ голубыхъ глазахъ говорить миссъ Шеррикъ: Зачѣмъ же вы просили меня пѣть когда сами поете такъ прекрасно, такъ удивительно? Не отходите отъ фортепьяно; сдѣлайте одолженіе, спойте еще что-нибудь.-- И Роза протягиваетъ свою нѣжную ручку къ превосходной артисткѣ и, краснѣя, приводитъ се опять къ инструменту.-- Извольте, я и моя Эмилія готовы пѣть для васъ, сколько угодно, моя милая, говоритъ мистриссъ Шеррикъ, добродушно кивая Розѣ головой. Мистриссъ Мэккензи, которая все время кусала себѣ губы и била по столу тактъ, перестаетъ наконецъ досадовать на то, что она побѣждена, и сама начинаетъ удивляться побѣдительницамъ.-- Не безчеловѣчно ли было съ вашей стороны, мистеръ Гонимэнъ, говоритъ она, не предварить насъ о сюрпризѣ, который вы намъ готовили? Я никакъ не воображала, что встрѣчу записныхъ артистовъ; пѣніе мистриссъ Шеррикъ, въ самомъ дѣлѣ, восхитительно.
   -- Если вы заѣдете къ намъ, въ Реджентъ-Паркъ, мистеръ Ньюкомъ, говоритъ мистеръ Шеррикъ, жена моя и Эмилія будутъ для васъ пѣть, сколько угодно. Какъ вамъ нравится домъ на Фицройскомъ сквэрѣ? Я добрый хозяинъ для добраго жильца. Я не жалѣю тратить деньги на свои дома. Иногда бросаю ихъ даромъ. Назначьте день, когда пріѣдете къ намъ, и я приглашу добрыхъ людей для компаніи вамъ. Вашъ батюшка и мистеръ Бинни разъ были у меня. Вы были еще тогда чуть не ребенкомъ. Вечеръ, могу сказать, они провели не дурно. Да вотъ приходите: сами и увидите: я вамъ дамъ стаканъ добраго вина; похвалите -- и винный торговецъ улыбается, можетъ-быть вспоминая о шампанскомъ, которое опорочилъ мистеръ Уаррингтонъ. Я велѣлъ за женой пріѣхать вечеромъ крытому экипажу, продолжаетъ онъ, выглядывая въ окно на щегольскую карету, которая только-что въѣзжала во дворъ.-- Какъ вамъ кажется эта парочка? Любите вы лошадей? Знаю, что охотникъ. Я видаю васъ въ паркѣ, когда вы проѣзжаете мимо нашего дома. Полковникъ сидитъ на конѣ необыкновенно искусно; вы тоже, мистеръ Ньюкомъ. Я часто говорю: что бы имъ сойдти съ коней, да сказать: Шеррикъ, мы къ тебѣ, закусить да выпить по рюмкѣ хересу? Назначьте же день, сэръ. Мистеръ Перси, хотите и вы сдѣлать компанію?
   Клэйвъ назначилъ день и вечеромъ пересказалъ объ этомъ отцу. Полковникъ задумался.-- Въ Шеррикѣ что-то есть, что мнѣ не слишкомъ нравится, сказалъ этотъ проницательный наблюдатель человѣческой натуры: сейчасъ видно, что Шеррикъ не настоящій джентльменъ. Чѣмъ ни торгуй, мнѣ все равно. Дѣло не въ томъ. Вѣдь мы не такіе знатные люди, чтобъ могли чваниться передъ другими, разбирать ихъ родословныя. Но если я уѣду, Клэйвъ, и съ тобой не останется никого, кто бы зналъ людей такъ, какъ я ихъ знаю, ты можешь попасться въ руки злонамѣренныхъ негодяевъ, которые, пожалуй, втянутъ тебя въ бѣду: держи же ухо востро, Клэйвъ, да смотри въ оба глаза. Вотъ мистеръ Пенденнисъ знаетъ, что есть такіе злонамѣренные люди -- и добрый старикъ многозначительно подмигиваетъ при этихъ словахъ.-- Когда я уѣду, поберегите мальчика, Пенденнисъ.-- Между-тѣмъ мистеръ Шеррикъ до-сихъ-поръ былъ хозяинъ добрый и обязательный; а человѣкъ, который торгуетъ виномъ, можетъ и пріятелю предложить бутылочку. Я радъ, что вы, друзья мои, провели вечеръ пріятно. Лэди! надѣюсь, что и вамъ было но скучно. Миссъ Роза, вы пришли дѣлать чай для насъ стариковъ? Джэмсъ начинаетъ ходить, какъ слѣдуетъ. Онъ побывалъ на Ганноверъ сквэрѣ, мистриссъ Мэккензи, не почувствовавъ ни малѣйшей боли въ ногѣ.
   -- Мнѣ почти досадно, что онъ поправляется, говоритъ простодушно мистриссъ Мэккензи: мы будемъ ему ее нужны, когда онъ совсѣмъ выздоровѣетъ.
   -- Что вы, моя красавица! восклицаетъ полковникъ, цѣлуя ея маленькую ручку: вы ему будете всегда нужны. Джэмсъ столько же знаетъ свѣтъ, сколько миссъ Роза; и еслибъ миссъ здѣсь не было, онъ совсѣмъ бы пропалъ. Когда я уѣду въ Индію, кому-нибудь да надо съ нимъ остаться; а моему сыну -- сыну моему нуженъ уголокъ, гдѣ бы пріютиться, говоритъ добрый служака, дрожащимъ голосомъ: я надѣялся, что родные его будутъ къ нему внимательнѣе... Богъ съ ними! вскрикнулъ онъ нѣсколько веселѣе: можетъ-быть я не останусь тамъ и году; можетъ статься, и совсѣмъ туда не поѣду. Я второй по линіи. Стоитъ двумъ старикамъ генераламъ выбыть изъ списковъ, я получу полкъ, ворочусь домой и заживу на славу; а до того, моя милая лэди, вы ужъ поберегите Джемса; да не забудьте и моего сынка.
   -- Можете на меня положиться! сказала вдовушка, просіявшая отъ удовольствія. Она взяла руку Клэйва, пожала ее съ минуту, и на его добромъ лицѣ можно было прочесть благословеніе, которое въ глазахъ моихъ всегда дѣлало его однимъ изъ прекраснѣйшихъ лицъ человѣческихъ.
   

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

XIV.
Въ которой братья Ньюкомы еще разъ сближаются.

   Эта лѣтопись, какъ благоразумный читатель самъ безъ сомнѣнія догадывается, писана обдуманно, исподволь, и тогда ужь, когда странствованіе, здѣсь описываемое, кончилось, со всѣми его приключеніями и опасностями -- противными и благопріятными вѣтрами, бурями, подводными камнями, кораблекрушеніями, островами, и тому подобнымъ,-- которыя встрѣтилъ Клэйвъ Ньюкомъ на раннемъ пути своей жизни. Въ подобной лѣтописи, событія слѣдуетъ одно за другимъ, безъ необходимой взаимной связи: одинъ корабль попадается другому; капитанъ одного посѣщаетъ капитана другого и затѣмъ каждый продолжаетъ свой рейсъ. Клэйвъ Ньюкомъ встрѣчаетъ корабль, съ котораго подаютъ сигналъ, что экипажъ безъ хлѣба и воды, и, снабдивъ бѣдствующихъ всѣмъ нужнымъ, нашъ капитанъ оставляетъ ихъ, чтобъ больше съ ними не видаться. Одинъ или два изъ кораблей, съ которыми мы начали путешествіе вмѣстѣ, относятся бурей и гибнутъ въ волнахъ; другіе, страшно поврежденные бурей, входятъ въ гавань или выбрасываются на дивные острова, гдѣ всякаго рода неожиданное благополучіе ожидаетъ счастливыхъ плавателей. Послѣ этого, нѣтъ сомнѣнья, что авторъ этой книги, которому довѣренъ путеводный лохъ Клэйва Ньюкома и на котораго возложена обязанность написать два тома исторіи друга, ведетъ разсказъ по-своему, высказываетъ свои замѣчанія вмѣсто Ньюкома, дѣлаетъ вымышленныя описанія обстоятельствъ и лицъ, съ которыми вовсе не могъ быть знакомъ лично, и такимъ образомъ -- впадаетъ въ погрѣшности, которыя откроетъ какой-нибудь зоркій критикъ. Большая часть описаній въ "Путешествіяхъ Кука," напримѣръ, выдумана, какъ уже доказано, самимъ сочинителемъ книги, докторомъ Гауксъуортомъ: тоже найдете и въ этихъ томахъ, гдѣ передаются разговоры, которыхъ бытописецъ не имѣлъ никакой возможности слышать, гдѣ раскрываются побудительныя причины, которыхъ люди, управлявшіеся ими въ своихъ дѣйствіяхъ, навѣрно никогда не довѣряли автору; слѣдовательно: публика, однажды на всегда, должна быть предупреждена, что въ настоящемъ разсказѣ значительную роль играетъ личная фантазія бытописателя и что онъ слагаетъ свою лѣтопись, какъ умѣетъ, изъ разрозненныхъ бумагъ, изъ дошедшихъ до него разговоровъ, при помощи вѣрнаго или ошибочнаго знанія характеровъ лицъ, участвующихъ въ исторіи. И, по методѣ самыхъ достовѣрныхъ историковъ, собственныя догадки и соображенія сочинителя здѣсь напечатаны тѣмъ же точно шрифтомъ, какъ и самые неоспоримые факты. Я, съ своей стороны, полагаю, что рѣчи, приписываемыя Клэйву, полковнику и прочимъ лицамъ, также неподложны, какъ рѣчи у Саллюстія или Ливія, и только умоляю правдолюбивую публику повѣрить, что событія, здѣсь повѣствуемыя и совершившіяся вѣроятно безъ свидѣтелей, были мнѣ переданы въ послѣдствіи, какъ составителю этой біографіи, или что событія эти такого рода, что должны были совершиться, судя по тому, что, какъ намъ извѣстно, совершилось потомъ. Напримѣръ: когда вы на обломкѣ римскаго камня читаете такія слова: QVE ROMANVS, ваша глубокая антикварная ученость даетъ вамъ право утверждать, что тамъ же были въ то или другое время начертаны слова: SENATYS POPVLVS. Вы берете изувѣченную статую Марса, Вакха, Аполлона или Virorum, и придѣлываете къ ней недостающую руку, отсутствующую ногу или носъ, похищенные временемъ или варварами. Вы разсказываете свою повѣсть, какъ можете, или устанавливаете факты такъ, какъ, по вашему понятію, они долженствовали быть. Такимъ путемъ слѣдовали мистеръ Джэмсъ, жизнеописатель ея величества, Титъ Ливій, профессоръ Алисонъ, Робинсонъ Крузое и всѣ историки. Въ лучшихъ изъ этихъ бытописаній по необходимости должны быть погрѣшности, такъ какъ творцы ихъ больше дѣеписали, чѣмъ могли знать или за достовѣрность чего могли поручиться.
   Возвратимся къ собственнымъ дѣламъ и къ предлежащему намъ предмету. Здѣсь я вынужденъ изложить нѣсколько пунктовъ исторіи по однимъ соображеніямъ и догадкамъ, такъ-какъ не знаю ихъ ни по опыту, ни но наслышкѣ. Позвольте намъ сказать, что Клэйвъ -- Romanus, и мы по необходимости должны будемъ прибавить къ его надписи: Senatus Populusque. Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ пребыванія мистриссъ Маккензи и ея милой дочери въ Лондонѣ, откуда онѣ не думали уѣзжать, несмотря на то, что зашибленная нога мистера Бинни совершенно поправилась и отправляла свою должность какъ нельзя лучше, между полковникомъ и его Паркъ-Лэнской родней совершилось возстановленіе родственной пріязни и любви. Какимъ бы образомъ могли мы знать, что между ними существовала ссора или хоть нѣкоторая холодность? Томасъ Ньюкомъ былъ не такой человѣкъ, чтобъ сталъ разглагольствовать о подобныхъ вещахъ; хотя два-три слова, случайно сорвавшіяся въ разговорѣ съ языка простодушнаго джентльмена, могли дать людямъ, интересующимся его семейными дѣлами, поводъ -- составить о нихъ свое собственное мнѣніе. Послѣ поѣздки полковника и его сына въ Ньюкомъ, Этель была постоянно въ отсутствіи съ своей бабкой. Полковникъ отправился въ Брэйтонъ, чтобъ повидаться съ любимой племянницей, и разъ, два, три, дверь лэди Кью осталась для него запертою. Молотокъ этой двери не могъ быть суровѣе виду старой лэди, когда Ньюкомъ встрѣтилъ ее, въ экипажѣ, при въѣздѣ на крутояръ. Однажды, полковникъ повстрѣчалъ, подъ предводительствомъ берейтора, мистера Уискана, рой прелестныхъ амазонокъ, въ которомъ Этель, по красотѣ, была звѣздой первой величины: правда, она поклонилась ему очень привѣтливо; въ глазахъ ея просвѣчивалась доброта души и любовь; но, когда полковникъ къ ней подъѣхалъ, она приняла такой принужденный видъ, когда заговорилъ о Клэйвѣ -- она такъ смутилась; когда разстался съ нею -- она стала такою грустною, что полковнику оставалось чувствовать горесть и состраданіе. Онъ воротился въ Лондонъ, успѣвъ въ цѣлую недѣлю только разъ повидаться съ своей любимицей.
   Это событіе совершилось въ то время, когда Клэйвъ писалъ вышеупомянутое "Ассейское сраженіе", ни мало не помышляя, среди художническаго искуса, ни о миссъ Этель, ни объ отцѣ своемъ, ни о чемъ другомъ, кромѣ великой картины. Пока "Ассейское сраженіе" подвигалось впередъ, Томасъ Ньюкомъ успѣлъ объясниться съ невѣсткой, лэди Анной. Онъ откровенно высказалъ ей свои надежды на счетъ Клэйва, а она съ такою же откровенностью высказала полковнику, что родственники Этели имѣютъ для этой молодой дѣвицы иные виды, вовсе не схожіе съ видами простодушнаго полковника. Благородная, ранняя страсть, думалъ полковникъ, -- лучшая охрана молодаго человѣка. Любить благородную дѣвушку, выжидать, трудиться и, при помощи счастья, достигать успѣха на избранномъ поприщѣ, чтобъ сдѣлаться достойнымъ руки любимаго предмета,-- вотъ, на что, по его мнѣнью, сынъ его долженъ былъ устремить всѣ свои мысли. Что за бѣда, что молодые люди, такъ любящіе другъ-друга, вступятъ въ бракъ при средствахъ хоть нѣсколько и ограниченныхъ? Скромный уголокъ, гдѣ живутъ счастливые, лучше богатѣйшаго дома въ Мэй-Фэрѣ; благородный молодой человѣкъ, канонъ, слава Богу, сынъ его, -- джентльменъ тѣломъ и душой -- навѣрно можетъ помышлять о рукѣ своей родственницы, безъ обиды для нея; притомъ-же собственная его привязанность къ Этели была тамъ велика, Этель отвѣчала ему такою нѣжностью... Добрый отецъ воображалъ, что само небо покровительствуетъ его родительскимъ предначертаніямъ и только молилъ Бога объ исполненіи ихъ. Онъ уже тѣшилъ себя мыслію: вотъ, кончатся походы; мечъ онъ повѣситъ на стѣну, возлюбленная дочь будетъ увеселять его старость. Онъ думалъ: съ такой женой для сына, съ такой дочерью для него, счастье послѣднихъ дней искупитъ ему годы безпріютнаго дѣтства, одинокой возмужалости, грустнаго заточенія; и онъ передалъ свой простодушный планъ матери Этели, лэди Аннѣ, которую, безъ сомнѣнья, слова его растрогали, потому-что она всегда питала къ нему уваженіе, и среди несогласій, возникшихъ потомъ въ семействѣ, и среди ссоръ, раздѣлившихъ братьевъ, оставалась вѣрною доброму полковнику.
   Но Бэрнсъ Ньюкомъ, эсквайръ, былъ главою дома, управителемъ дѣлѣ отцовскихъ и сэра Брэйана; а Бэрнсъ Ньюкомъ, эсквайръ, ненавидѣлъ своего двоюроднаго брата Клэйва и отзывался о немъ, какъ о нищемъ-живописцѣ, безстыдномъ снобѣ, глупомъ щеголѣ и тому подобномъ; и Бэрнсъ, съ обычною вольностью выраженій, сообщалъ свои мнѣнія дядѣ своему Годсону въ банкѣ, а дядя Годсонъ переносилъ ихъ домой къ мистриссъ Ньюкомъ на Брэйанстонскомъ сквэрѣ; а мистриссъ Ньюкомъ, при первомъ удобномъ случаѣ, высказывала свое мнѣніе объ этомъ полковнику, съ прибавкой душевнаго соболѣзнованія о людяхъ, которые стараются попасть въ аристократію; а полковникъ по неволѣ приходилъ къ убѣжденію, что Бэрнсъ -- врагъ его сыну, и между ними вѣроятно былъ крупный разговоръ, потому-что Томасъ Ньюкомъ взялъ въ это время новаго банкира и, какъ извѣстилъ меня Клэйвъ, страшно разозлился, когда братья Годсонъ написали ему, что онъ трасировалъ лишнее противъ кредита.-- Я увѣренъ, замѣчалъ мнѣ остроумный юноша, что между полковникомъ и Паркъ-Лэнцами -- разладица: онъ сталъ бывать у нихъ очень рѣдко и, обѣщавшись явиться ко Двору, когда представлялась Этель, не поѣхалъ.
   Спустя нѣсколько мѣсяцевъ послѣ пріѣзда племянницы и сестры мистера Бинни на Фицройскій скверъ, братняя вражда между Ньюкомами, должно полагать, уладилась -- по крайней мѣрѣ -- на время, и за нею послѣдовало нѣсколько лицемѣрное примиреніе. Невинною и безсознательной причиной этой благопріятной перемѣны въ мысляхъ трехъ братьевъ была хорошенькая Роза Маккензи, какъ я узналъ изъ разговора съ мистриссъ Ньюкомъ, сдѣлавшей мнѣ честь приглашеніемъ къ столу, и такъ-какъ она не оказывала мнѣ такого гостепріимства болѣе двухъ лѣтъ и при встрѣчѣ чуть не задушила меня своею любезностью; такъ-какъ приглашеніе отъ нея я получилъ въ самомъ концѣ сезона, когда почти всѣ разъѣхались уже изъ города и приглашеніе на обѣдъ уже не могло считаться любезностью,-- я сначала хотѣлъ-было отклонить это приглашеніе и говорилъ о немъ съ величайшимъ пренебреженіемъ, когда мистеръ Ньюкомъ изустно передалъ мнѣ его въ Бейскомъ клубѣ.
   -- Чего хотятъ, сказалъ я, обратясь къ пожилому свѣтскому человѣку, который въ эту минуту находился въ комнатѣ: чего хотятъ эти люди, приглашая человѣка къ обѣду въ августѣ и вспоминая о немъ послѣ двухлѣтняго забвенія?
   -- Любезный другъ, возразилъ мнѣ мой пріятель -- то былъ никто иной, какъ добрый дядюшка маіоръ Пенденнисъ -- я довольно потерся въ большомъ свѣтѣ и ужь не предлагаю себѣ подобнаго рода вопросовъ. Люди забываютъ васъ и опять вспоминаютъ каждодневно. Вы видали лэди Чеддаръ? Я былъ знакомъ съ ея мужемъ сорокъ лѣтъ; жилъ у нихъ на дачахѣ по цѣлымъ недѣлямъ. Она знаетъ меня также хорошо, какъ памятникъ короля Чарльса, что стоитъ у Чарингскаго перекрестка, или еще лучше; а между-тѣмъ забываетъ обо мнѣ на цѣлый сезонъ, и проходитъ мимо, какъ бы меня и на свѣтѣ не было. Что-жъ я дѣлаю, сэръ? Никогда не вижу ея. Даю вамъ слово, что и не вспоминаю о ея существованіи, и если встрѣчаюсь съ ней гдѣ-нибудь за обѣдомъ, замѣчаю ее столько же, сколько актеры на сценѣ замѣчаютъ тѣнь Банко. Чѣмъ же это кончается? Она заѣзжаетъ ко мнѣ -- не дальше какъ въ четвергъ заѣзжала, и сказала, что лордъ Чеддаръ желаетъ ѣхать со мной въ Уильтширъ. Я спросилъ о семействѣ: вы знаете, что Генри Чорнингемъ помолвленъ съ мисъ Реннетъ?-- для Чеддаровъ партія славная. Мы пожали руки другъ-другу, и стали друзьями по прежнему. Я не жду, чтобъ она стала плакать, когда я умру, это разумѣется, промолвилъ почтенный старикъ съ усмѣшкой. Да и я не надѣну слишкомъ глубокаго траура, если съ нею случится что-нибудь въ этомъ родѣ. Вы дѣльно сказали Ньюкому, что не знаете, свободны или нѣтъ, обѣщавъ дать ему отвѣтъ по возвращеніи домой Эти люди не имѣютъ права чваниться передъ нами; а между-тѣмъ чванятся, сэръ, и будутъ чваниться. Нѣкоторые изъ этихъ банкировъ не уступятъ древнѣйшимъ фамиліямъ. Они женятся на дочеряхъ нобельмэновъ и ничего не считаютъ для себя слишкомъ высокимъ. Но я на вашемъ мѣстѣ, Артуръ, пошелъ бы. Я обѣдалъ у нихъ мѣсяца два назадъ; банкирша вспоминала о васъ; говорила, что вы часто бываете съ ея племянникомъ, что оба вы мальчики безпутные; кажется такъ она говорила, или что-то въ этомъ родѣ.-- Да, Боже мой, мадамъ, сказалъ я: мальчики, такъ мальчики и есть.-- А пора ужъ быть людьми, возразила она, покачавъ головой. Странная женщина, чертовски надутая. Обѣдъ адски длинный, глупый, ученый.
   Старикъ на этотъ разъ былъ словоохотенъ и откровененъ и я передаю здѣсь еще нѣсколько замѣтокъ его, касающихся моихъ друзей и знакомыхъ.-- Вашъ индійскій полковникъ, говоритъ онъ: человѣкъ, по-видимому, почтенный.
   Маіоръ совсѣмъ забылъ, что онъ самъ жилъ въ Индіи, и тогда только вспоминалъ объ этомъ, когда заходила рѣчь о какомъ-нибудь знатномъ человѣкѣ, съ которымъ онъ бывалъ тамъ знакомъ. "Онъ, кажется, мало знаетъ большой свѣтъ, и мы съ нимъ не слишкомъ въ короткихъ отношеніяхъ. Куда къ чорту ѣхать обѣдать на Фицройскій скверъ, да притомъ, будь между нами сказано: обѣдъ плохой, а общество и того хуже. Вамъ кстати бывать въ обществахъ всякого сорту: вы литераторъ, а я дѣло другое: Ньюкомъ и я какъ-то не сходимся. Говорятъ, что онъ хотѣлъ женить вашего друга на дочери лэди Анны: славная дѣвочка -- одна изъ самыхъ хорошенькихъ въ нынѣшній сезонъ. Такъ, по-крайней-мѣрѣ, отзываются молодые люди. Ужь это одно показываетъ, какъ чудовищно-мало полковникъ Ньюкомъ знаетъ свѣтъ. Сыну его столько же нелѣпо добиваться такой невѣсты, какъ искать руки какой-нибудь принцессы. Попомни мое слово: они прочатъ миссъ Ньюкомъ за лорда Кью. Эти банкиры безъ ума гоняются за знатными женихами. Дай только молодому Кью остепениться, они какъ разъ выдадутъ дочь за него, а не за него, такъ за кого нибудь другого изъ знати. Отецъ его, Уольгэмъ, былъ слабый молодой человѣкъ; но бабка, лэди Кью -- преумная старуха, престрогая съ дѣтьми, изъ которыхъ одна дочь бѣжала и вышла замужъ за какого-то нищаго. Да, ничто такъ не показываетъ незнанія свѣта, какъ предположеніе бѣднаго Ньюкома, что сынъ его можетъ сдѣлать такую партію. Неужто правда, что онъ готовитъ сына въ художники? Послѣ этого я ужъ не знаю, до чего дошелъ свѣтъ. Въ художники! Въ мое время, ей Богу, это было бы то же, если бъ кому вздумалось готовить сына въ парикмахеры, кондитеры... право такъ!-- И почтенный маіоръ протягиваетъ своему племяннику два пальца и отправляется въ ближайшій клубъ въ Сентъ-Джэмской улицѣ, гдѣ онъ членомъ.
   Добродѣтельная хозяйка дома Брэйанстонскаго сквэра приняла мистера Пенденниса очень вѣжливо и радушно. Не мало было мое изумленіе, когда я нашелъ тамъ цѣлое общество отъ святаго Панкратія; тутъ были: мистеръ Бинни, полковникъ съ сыномъ, мистриссъ Маккензи, необыкновенно хорошенькая въ этотъ день и одѣтая, какъ нельзя лучше; миссъ Роза, въ розовомъ крепѣ, съ жемчужными плечиками, румяными щечками и въ прекрасныхъ свѣтлыхъ локонахъ: свѣжѣе, милѣе трудно было-что нибудь вообразить. Только что мы успѣли раскланяться, пожать другъ другу руку и передать наши замѣчанія о хорошей погодѣ, какъ вдругъ, глядь! смотримъ въ окно гостиной на веселый Брэйанстонскій скверъ: подъѣзжаетъ большая фамильная карета съ фамильнымъ кучеромъ, въ фамильномъ парикѣ -- узнаемъ экипажъ лэди Анны Ньюкомъ и видимъ, какъ изъ него выходятъ: лэди, ея мать, ея дочь и ея супругъ -- сэръ Брэйанъ.-- Да это просто цѣлое семейное собраніе, шепчетъ счастливая мистриссъ Ньюкомъ счастливому бытописателю, разговаривавшему съ ней въ оконной нишѣ: зная вашу дружбу съ братомъ нашимъ, полковникомъ Ньюкомомъ, мы думали сдѣлать ему пріятное -- встрѣчею съ вами. Будьте добры, ведите миссъ Ньюкомъ къ столу.
   Всѣ на перерывъ другъ передъ другомъ старались быть веселыми и любезными.-- Дорогой братецъ, какъ ваше здоровье? говорилъ мистеръ Брэйанъ.-- Любезный полковникъ, какъ я рада васъ видѣть! Какой у васъ свѣжій видъ! говорила лэди Анна. Миссъ Ньюкомъ подбѣжала къ нему съ распростертыми объятіями и такъ приблизила свое прелестное личико къ его лицу, что я, честное слово, думалъ, не поцѣлуетъ ли она его. А лэди Кью, развязно подойдя къ нему съ улыбкой, страшно игравшей вокругъ морщинъ ея лица и крючковатаго носу и измѣннически обличавшей рядъ зубовъ, только что вставленныхъ и вставленныхъ чрезвычайно хорошо подала руку полковнику Ньюкому и отрывисто сказала: полковникъ, мы цѣлый вѣкъ не видались. Потомъ она обращается къ Клэйву, съ такою же любезностью и веселостью, и говоритъ: мистеръ Клэйвъ, позвольте пожать вамъ руку; я такъ много слышала объ васъ хорошаго; слышала, что вы пишете отличныя картины; что вы скоро сдѣлаетесь не только извѣстнымъ, но знаменитымъ.-- Ничто не можетъ превзойдти любезности лэди Анны Ньюкомъ къ мистриссъ Мэккензи: милая вдовушка краснѣетъ отъ удовольствія при такомъ пріемѣ. И вотъ, лэди Анна проситъ представить ее прелестной дочери мистриссъ Мэккензи и шепчетъ на ухо восхищенной матушкѣ: какъ она мила!-- Роза подходитъ, закраснѣвшись и дѣлаетъ книксенъ съ стыдливою граціей,
   Этель была такъ обрадована свиданіемъ съ дорогимъ дядюшкой, что не замѣчала вокругъ себя ничего и никого, пока не подошелъ къ ней Клэйвъ; при видѣ его, глаза ея еще ярче заблистали отъ изумленія и удовольствія. Находясь теперь съ его семействомъ въ Италіи и не ожидая увидѣть эту біографію ранѣе полугода, я долженъ объяснить здѣсь, что мистеръ Клэйвъ гораздо красивѣе, чѣмъ изобразилъ его нашъ рисовальщикъ, и если этотъ злой артистъ вознамѣрится выбрать настоящую сцену для воспроизведенія въ лицахъ,-- его покорнѣйше попросятъ имѣть въ виду слѣдующее: герою этой исторіи угодно, чтобъ его особѣ воздана была полная справедливость. У мистера Ньюкома хранится прелестный, сдѣланный карандашемъ, портретъ Клэйва въ эти годы: портретъ этотъ разъ сопровождалъ полковника Ньюкома туда, куда онъ отправится опять черезъ нѣсколько страницъ, и возвратился съ нимъ на родину. Къ однимъ лицамъ идетъ цвѣтистый костюмъ, къ другимъ -- простой. Клэйвъ, въ молодые годы, принадлежалъ къ орнаментальному классу человѣчества: доставлялъ отличную практику портному, носилъ дорогія кольца, брилліантовыя пуговки, усы, длинные волосы и тому подобное; сама природа назначала ему быть живописнымъ, блистательнымъ и великолѣпнымъ. Онъ всегда восхищался тѣмъ Шотландцемъ въ вальтеръ-скоттовомъ Квэнтинѣ Дорвардѣ, который, чтобъ угостить пріятеля и заплатить за бутылку вина, отламываетъ по нѣскольку звѣньевъ отъ своей золотой цѣпочки. При безденежьѣ, Клэйвъ готовъ былъ отдать товарищу кольцо, брилліантовую булавку. Серебряные несессеры, парчевью шлафроки были для него необходимою принадлежностью въ эту пору его молодости. Людямъ холоднаго темперамента было любо грѣться на солнцѣ его яснаго лицо и беззаботнаго характера. Его смѣхъ веселилъ каждаго, словно вино. Не скажу, чтобъ Клэйвъ былъ слишкомъ остроуменъ; но знаю, что всегда былъ пріятенъ. На его лицѣ часто вспыхивалъ румянецъ, разсказъ о какой-нибудь чертѣ великодушія мгновенно извлекалъ у него слезы изъ глазъ. Онъ инстинктивно любилъ дѣтей; а прекрасный полъ любилъ весь -- отъ годовалой до восьмидесяти-лѣтней. Разъ, на возвратномъ пути изъ Дерби, нашу веселую компанію на эпсомской дорогѣ затерли экипажи; пока мы отцѣплялись, ѣхавшіе впереди начали привѣтствовать насъ поносительными эпитетами и схватили нашихъ лошадей подъ уздцы; Клэйвъ въ одно мгновеніе ока, выскочилъ изъ экипажа и черезъ минуту мы увидали его въ схваткѣ съ полдюжиной враговъ: шляпа съ него слетѣла; волосы развѣвалясь но лицу; голубые глаза метали пламя, губы и ноздри дрожали отъ гнѣва, правая и лѣвая рука работали, такъ, что любо было смотрѣть. Отецъ его сидѣлъ въ экипажѣ, радовался, дивился: и было чему. Полицейскіе розняли бойцевъ. Клэйвъ возвратился въ экипажъ, со страшной раной на сюртукѣ, который былъ располосованъ отъ плеча до пояса. Едва ли видалъ я когда-нибудь полковника Ньюкома въ большемъ торжествѣ. Почтари, пораженные его щедрою дачею на водку, готовы были везти его милость на край свѣта.
   Пока мы набрасываемъ этотъ очеркъ, Этель все стоитъ и смотритъ на Клэйва; застѣнчивый юноша потупляетъ глаза передъ ея взорами. На лицѣ ея играетъ лукавая улыбка. Она проводитъ ручкой по своимъ миленькимъ губкамъ и потомъ по подбородку, съ одной изъ прелестнѣйшихъ ямочекъ, выражая тѣмъ свое удивленіе усамъ и имперіялкѣ мистера Клэйва, Они каштановаго цвѣту, съ золотистымъ отливомъ и не знали еще бритвы. На Клэйвѣ -- узкій галстухъ; передъ рубашки тончайшаго полотна, съ рубиновыми пуговками. Свѣтлые волосы падаютъ до плечъ "мужественно широкихъ".-- Честное слово, любезный полковникъ, говоритъ лэди Кью, посмотрѣвъ на Клэйва и многозначительно покачивая головой: мнѣ кажется, мы были правы.
   -- Ваша милость всегда правы во всѣхъ вашихъ дѣйствіяхъ; но позвольте спросить, въ чемъ именно на этотъ разъ? возразилъ полковникъ.
   -- Въ томъ, что удаляли его отъ себя. Рука Этели отдана вотъ ужь десять лѣтъ. Неужто Анна не говорила вамъ? Какъ она вѣтрена! Но каждой матери пріятно, чтобъ молодые люди ухаживали за ихъ дочерями и умирали отъ любви. Вашъ сынъ рѣшительно прекраснѣйшій юноша во всемъ Лондонѣ. Кто этотъ надутый господинъ у окна? Мистеръ Пен... какъ бишь его? А это правда, что вашъ сынъ много надѣлалъ шалостей? мнѣ сказывали, что онъ отчаянный mauvais sujet.
   -- Я никогда этого за нимъ не замѣчалъ, и не думаю, чтобъ онъ когда-нибудь рѣшился на ложь, на низость, говоритъ полковникъ. Если кто оклеветалъ вамъ моего сына -- да я и догадываюсь кто его клеветникъ -- я....
   -- Эта молодая дѣвица очень мила, замѣчаетъ лэди Кью, останавливая дальнѣйшій порывъ полковника.-- Какъ моложава ея мать! Этель, душечка! полковникъ Ньюкомъ представитъ насъ мистриссъ и миссъ Меккензи;-- и Этель, кивнувъ Клэйву, съ которымъ она говорила двѣ-три минуты, подаетъ руку дядюшкѣ и идетъ къ мистриссъ Мэккензи и ея дочери.
   Если художникъ успѣлъ схватить сходство въ портретѣ Клэйва, пусть онъ возьметъ теперь новый карандашъ и нарисуетъ намъ подобіе Этели. Ей семьнадцать лѣтъ; ростъ выше средняго; лицо ея, нѣсколько важное и гордое, порою блеститъ веселостью или сіяетъ нѣжностью и любовью. Скорая на изобличеніе аффектаціи или притворства въ другихъ, преслѣдовательница пошлости и напыщенности, она теперь гораздо злѣе на языкъ, чѣмъ въ послѣдствіи, спустя нѣсколько лѣтъ страданій, смягчившихъ ея характеръ. Изъ ясныхъ глазъ ея выглядываетъ правда; встаетъ во всеоружіи и мечетъ, можетъ-быть слишкомъ поспѣшно, презрѣніе или отрицаніе, при встрѣчѣ съ лестью, низостью или ложью. При первомъ появленіи въ большой свѣтъ, эта молодая лэди, надо признаться, не была любима многими мужчинами и большинствомъ женщинъ. Простодушные танцующіе юноши, которые тѣснились вокругъ нея, привлеченные ея красотой, скоро приходили въ испугъ и каялись, что ангажировали ее. Одному казалось, что она презираетъ его, другому -- что его пошлая болтовня -- наслажденіе для столькихъ благовоспитанныхъ дѣвицъ -- возбуждаетъ только смѣхъ миссъ Ньюкомъ. Молодой лордъ Крезусъ, за которымъ гонялись всѣ дѣвы и матроны, былъ ошеломленъ, когда увидалъ, что она не обращаетъ на него ни малѣйшаго вниманія, отказываетъ ему два или три раза въ одинъ вечеръ, и танцуетъ десять разъ съ бѣднымъ Томомъ Спрингомъ, девятымъ-сыномъ у отца, пріѣхавшимъ домой на время и только выжидающимъ, какъ бы попасть на корабль, да пуститься въ море. Молодыя дамы боялись ея сарказмовъ. Казалось, она знаетъ, какія пошлости лепечутъ эти дамы своимъ кавалерамъ, въ промежуткахъ вальса, и Фанни, которая манила къ себѣ голубыми глазками лорда Крезуса, какъ преступница, потупила ихъ въ землю, когда глаза Этели устремились на нее; и Цецилія чаще стала брать фальшивыя нотки; и Клара, которая приковывала къ себѣ блестящимъ разговоромъ и остроумной злостью Фредди, и Чарли, и Томми, онѣмѣла и смутилась, когда Этель прошла мимо ея съ своимъ холоднымъ лицомъ; и старая лэди Гукгэмъ, которая навязывалась съ своею Минни то къ молодому гвардейцу Джэку Горджету, то къ пылкому и простодушному Бобу Бетсону изъ Кольдстрима, потихоньку убиралась прочь, когда на сцену выходила Этель, которой присутствіе равно пугало и рыбку и ловца. Что же удивительнаго послѣ этого, если прочія мэйфэрскія нимфы страшились этой суровой Діаны, чей взглядъ былъ такъ холоденъ, чьи стрѣлы были такъ остры?
   Но всѣ тѣ, кому не было причины опасаться стрѣлъ или холодности Діаны, любовались ея красотою; даже знаменитый парижскій мраморъ, въ которомъ Клэйвъ находилъ сходство съ нею, не могъ быть совершеннѣе ея по формамъ. Волосы и брови у ней были черные, какъ смоль:-- послѣднія, по мнѣнію нѣкоторыхъ физіономовъ, были слишкомъ густы, что придавало, будто-бы, суровое выраженіе ея глазамъ и въ слѣдствіе того приводило въ трепетъ преступниковъ и преступницъ, попадавшихъ подъ ея бичъ.-- Между-тѣмъ, цвѣтъ кожи былъ ослѣпительной бѣлизны и щечки также алы, какъ у миссъ Розы, которая имѣла право на эти прелести, какъ блондинка. По чернымъ волосамъ миссъ Этели пробѣгала легкая, натуральная рябь, какою вѣтерокъ подергиваетъ поверхность воды,-- рябь, которой римскія матроны девятнадцать вѣковъ назадъ, и наши красавицы въ недавнее время, пытались подражать съ помощью искусства, папильотокъ и, сколько мнѣ извѣстно, даже желѣзныхъ щипцовъ. Глаза у ней были сѣрые; ротъ довольно большой; зубы такіе же правильные и свѣтящіеся, какъ у самой лэди Кью; голосъ тихій и пріятный; улыбка, когда она озаряла ея лицо и глаза, была сладостна, какъ весеннее солнце; глаза эти часто могли сверкать и бросать молніи, и порою, хоть изрѣдко, дождить. А ея станъ, этотъ высокій, гибкій станъ, скрывается въ простомъ бѣломъ кисейномъ платьѣ, въ которомъ закутаны ея прекрасныя плечи, и которое удерживается вокругъ ея тонкой таліи голубой лентой и низпадаетъ до ногъ (такой нарядъ, если не ошибаюсь, называется demitoilette)... отдадимъ почтительный поклонъ этому изящному образу юности, здоровья и скромности, и будемъ представлять себѣ его сокровенныя прелести такими, какими намъ вздумается. Миссъ Этель поклонилась мистриссъ Мэккензи величественно и холодно окинула ее взоромъ, такъ что вдовушка подняла глаза и смутилась; но Розѣ радушно подала руку и улыбнулась. На эту улыбку миссъ Мэккензи отвѣчала такою же улыбкою и покраснѣла, что въ это время дѣлалось съ нею очень часто и шло къ ней, какъ нельзя болѣе. Что касается мистриссъ Мэккензи, если живописецъ намѣренъ перенести на полотно самую рѣзкую черту, которая была бы не каррикатурой, а дѣйствительностью, искажающею лицо женщины, если онъ хочетъ схватить улыбку широкую и неподвижную, улыбку, на которую смотрѣть смѣшно,-- онъ можетъ срисовать ее съ лица вдовушки, въ томъ видѣ, какъ она была въ продолженіе всего этого лѣтняго вечера, начиная съ дообѣденнаго часу (а въ это время лица обыкновенно бываютъ серьозны), когда она была представлена обществу, когда ее познакомили съ нашими маленькими пріятельницами -- Джуліей и Маріей, такъ похожими на папашу и мамашу, когда сэръ Брэйанъ Ньюкомъ взялъ ее подъ-руку и повелъ въ столовую, когда кто-нибудь говорилъ съ ней, когда Джонъ подавалъ ей блюдо, или джентльменъ въ бѣломъ жилетѣ предлагалъ ей вина, когда она принимала предложеніе или отказывалась отъ него; когда мистеръ Ньюкомъ разсказывалъ ей преглупѣйшую исторію, когда веселый полковникъ кричалъ ей съ другаго конца стола: милая мистриссъ Маккензи, да вы совсѣмъ не кушаете вина сегодня: могу ли имѣть честь выпить съ вами бокалъ шампанскаго?-- когда новый слуга изъ провинціи опрокидывалъ соусникъ ей на плечо; когда мистриссъ Ньюкомъ подала сигналъ вставать изъ-за стола. Тотъ же складъ на лицѣ мистриссъ Мэккензи оставался, я думаю, и въ гостиной, куда послѣ обѣда удалились дамы.-- Мистриссъ Мэккензи совсѣмъ помѣшалась съ обѣда на Брэйанстонскомъ сквэкрѣ, разсказывалъ мнѣ въ послѣдствіи Клэйвъ: лэди Кью и лэди Анна не сходятъ у ней съ языка; она сшила себѣ и дочери бѣлыя кисейныя платья, точь-въ-точь какъ у Этели. Купила гербовникъ и выучила наизустъ родословную всей фамиліи Кью. Не выѣзжаетъ со двора безъ лакея; и на блюдѣ для визитныхъ карточекъ, поставленномъ въ гостиной, карточки лэди Кью всегда всплываютъ на самый верхъ, хоть я спроваживаю ихъ внизъ всякой разъ, какъ вхожу въ комнату. А бѣдняжка лэди Тротпиръ, сентъ-китская губернаторша, и епископъ Тобагскій преданы совершенному забвенію: о нихъ ужь и помину нѣтъ.
   За обѣдомъ, молодая лэди, сидѣвшая подлѣ меня, часто поглядывала на мистриссъ Мэккензи и, кажется, не съ особеннымъ удовольствіемъ. Миссъ Этель сдѣлала мнѣ нѣсколько вопросовъ о Клэйвѣ, а также и о миссъ Мэккензи. Тонъ этихъ вопросовъ, безцеремонный и повелительный, не всякому могъ нравиться:-- Правда ли, что я другъ и школьный товарищъ Клэйва?-- Вѣроятно, я много насмотрѣлся на него? Хорошо его знаю -- и даже очень хорошо? Правда ли, что онъ очень легкомысленъ, вѣтренъ? Кто говорилъ ей объ этомъ? Не въ томъ вопросъ (прибавила она, краснѣя). Вѣдь это неправда, и я долженъ знать все? Нравственность его не испорчена? Онъ добръ, великодушенъ, говоритъ правду? очень любитъ свое искусство? Дарованье у него большое? Она этому очень рада. Отчего люди смѣются надъ его профессіей? Избранное имъ поприще ничѣмъ не хуже поприща ея отца и брата. Не всегда ли художники бываютъ вѣтрены и расточительны? Кажется не чаще, даже рѣже, чѣмъ другіе молодые люди. А что мистеръ Бинни богатъ и намѣренъ оставить все свое имѣніе племянницѣ? Давно ли я ихъ знаю? Такъ ли миссъ Мэккензи добра, какъ кажется? Вѣроятно, не слишкомъ умна и образована? Мистриссъ Мэккензи съ виду очень -- но довольно, благодарю васъ. Бабушка (она очень глуха и ничего же слышитъ) пожурила меня за чтеніе вашей книги и отняла ее; но я ее опять достала и прочла всю. Мнѣ кажется, въ ней нѣтъ ничего худаго. Зачѣмъ вы придаете женщинамъ такіе дурные характеры? Неужто вы не знаете и добрыхъ? Да, двухъ добрыхъ, какихъ мало на свѣтѣ. Онѣ ни мало не себялюбивы, набожны, всегда готовы ни доброе дѣло, живутъ въ провинціи. Зачѣмъ вы ихъ не ввели въ ваше сочиненіе? Зачѣмъ не ввели вы въ свое сочиненіе моего дядюшку? Онъ такъ добръ, что нельзя довольно отплатить ему добромъ. Когда я еще не выѣзжала, я слышала одну изъ вашихъ пѣсенъ: ее пѣла одна молодая лэди, миссъ Амори, дочь лэди Клевринъ. Мнѣ никогда еще не случалось говорить съ сочинителемъ. Я видѣла мистера Лэйона у лэди Попинджой, и слышала его разговоръ. Онъ говорилъ, что очень жарко, и по лицу его было видно, что это правда. Кто теперь знаменитѣйшій писатель? Вы мнѣ разскажете объ этомъ послѣ обѣда... И молодыя лэди удаляются вслѣдъ за матронами, которыя встаютъ изъ-за стола и идутъ вверхъ, въ гостиную. Миссъ Ньюкомъ внимательно наблюдала за поведеніемъ автора, подлѣ котораго она сидѣла, любопытствуя знать, какія могутъ быть привычки у человѣка подобнаго сорту? такъ ли онъ говоритъ и поступаетъ, какъ другіе? и въ какомъ отношеніи авторы отличаются отъ людей, принадлежащихъ къ обществу?
   Достаточно насладившись бордоскимъ и политикой въ нижнемъ этажѣ, джентльмены отправились на верхъ, въ гостиную, чтобъ воспользоваться кофе и усладительной бесѣдой дамъ. Мы предварительно слышали уже на верху бренчанье на фортепіано и знакомые нотки двухъ нумеровъ изъ пяти-нумернаго репертоара миссъ Розы. Когда мужчины вошли въ гостиную, двѣ молодыя лэди сидѣли у стола и разсматривали альбомъ. Фоліантъ содержалъ множество рисунковъ Клэйва, сдѣланныхъ имъ еще въ раннихъ лѣтахъ, для забавы маленькимъ кузинамъ. Миссъ Этели, по-видимому, нравились эти произведенія, которыя и миссъ Мэккензи разсматривала съ большимъ удовольствіемъ. Ей доставляли такое же удовольствіе виды Рима, Неаполя, Марбель-Гилля, въ графствѣ Суссекскомъ и проч., той же коллекціи; съ такимъ же удовольствіемъ разсматривала она какаду и эспаньолку на берлинскомъ узорѣ, съ котораго, въ минуты бездѣлья, мистриссъ Ньюкомъ вышивала подушки и коврики; то же чувствовала она, перелистывая Книгу Красавицъ, Цвѣты прелести, и тому подобное. Для нея гравюры были прекрасны и восхитительны; для нея стихи были восхитительны и прекрасны. Но что ей больше нравилось: стихи ли къ букету фіалокъ, мистера Пимини, или стансы къ вѣнку изъ розъ, миссъ Пимини? Миссъ Мэккензи рѣшительно была не въ состояніи отвѣчать, которому изъ этихъ двухъ образцовыхъ произведеній отдать преимущество. Въ подобныхъ случаяхъ она обыкновенно обращалась къ мамашѣ.-- Душечка, гдѣ-же мнѣ знать? говоритъ мамаша. Я жена стараго служаки и только и знала, что скитаться по свѣту. Я не пользовалась тѣми средствами, какія предоставлены тебѣ. У меня не было учителей рисованія, и учителей музыки, какъ у тебя. Это окончательно ставитъ въ тупикъ бѣдную Розу, которая желала бы лучше, чтобъ мнѣнія доставлялись ей готовыя, точно такъ, какъ подаютъ ей платья, шляпки, носовые платки, башмаки и перчатки, съ приличнымъ наставленіемъ; точно также, какъ выдѣляется ей сахаръ къ чаю, въ извѣстномъ числѣ кусковъ; малиновое варенье къ завтраку, въ опредѣленной мѣрѣ; однимъ словомъ: во всѣхъ нуждахъ тѣлесныхъ и духовныхъ она полагается на маменьку. Розѣ нравится все, что ни есть въ природѣ. Любитъ ли она музыку?-- О, какъ же! Беллини и Донидзетти? О, какъ же! А танцы? У бабушки не бываетъ танцевъ, но она -- Роза -- обожаетъ танцы, а мистеръ Клэйвъ прекрасно танцуетъ.-- При этой оговоркѣ, миссъ Этель улыбается.-- А какъ ей нравится провинція? О, она блаженствуетъ въ провинціи. А Лондонъ? Лондонъ -- прелесть; морской берегъ -- тоже. Она просто не знаетъ, что ей больше нравится: Лондонъ или провинція; а мамаша, которая бы могла рѣшить, слушаетъ объясненіе сэра Брэйана о законахъ и смѣется, смѣется изо всей силы, такъ что шутникъ мистеръ Ньюкомъ, говоритъ Пенденнису: эта женщина ухмыляется словно чешэйрскій котъ. Любопытно было бы знать, кто изъ естествоиспытателей первый открылъ эту особенность въ чешэйрскихъ котахъ?
   И такъ, о мнѣніяхъ миссъ Мэккензи трудно сказать, чтобъ они были вѣрны, или глубоки, или оригинальны; но не подлежитъ никакому сомнѣнію, что у нея добрая душа и счастливый, всѣмъ довольный характеръ. И улыбка, играющая на ея миломъ личикѣ, къ немалой выгодѣ для красоты, выказываетъ двѣ ямочки на розовыхъ щечкахъ. Зубы у ней ровные и бѣлые, волосы прекраснаго цвѣту; а круглая шейка и полненькія плечи бѣлѣе снѣга. Она очень весело и мило лепечетъ съ Джуліей и Маріей (любимицами мистриссъ Годсонъ), пока не сбиваютъ ея съ толку замѣтки этихъ двухъ лэди объ астрономія, ботаникѣ и химіи, которымъ онѣ учатся, -- Mes chères, я ничего не знаю объ этихъ непонятныхъ вещахъ, хоть и желала бы имъ учиться, говоритъ Роза. Этель Ньюкомъ хохочетъ. И она невѣжда въ этихъ предметахъ.-- Радуюсь, что я здѣсь не одна невѣжда, наивно возражаетъ Роза. И дѣти, съ торжествующимъ видомъ говорятъ, что будутъ просить у мамаши позволенія учить ее. Такимъ образомъ, большіе и малые, желаютъ дѣлать ей добро, и кроткое, простодушное созданіе привлекаетъ къ себѣ благорасположеніе людей, которыхъ обольщаетъ ея кротость и миловидность. Служанки на Фицройскомъ-сквэрѣ прислуживаютъ ей съ большей охотой, чѣмъ ея матушкѣ, вѣчно улыбающейся и волнующейся. Дядюшка Джэмсъ особенно любитъ свою Розу. Присутствіе ея въ его кабинетѣ никогда не безпокоитъ его; тогда какъ сестра утомляетъ его избыткомъ благодарности и угодливости. Когда я уходилъ, мнѣ послышалось, будто сэръ Брэйанъ Ньюкомъ сказалъ: Это -- что разумѣлъ онъ подъ словомъ: это, догадаться трудно -- это будетъ очень хорошо. Ея мать, кажется -- женщина очень умная.
   

XXV.
Д
ѣйствіе происходитъ въ трактирѣ.

   Въ этотъ вечеръ я уже не имѣлъ стучая говорить съ миссъ Ньюкомъ, которая забыла прежнее любопытство на счетъ образа жизни художниковъ и ихъ обычаевъ. Кончивъ болтовню съ миссъ Мэккензи, она посѣтила остальные часы вечера дядюшкѣ Ньюкому и заключила словами: И такъ, дядюшка, вы будете у насъ завтра и поѣдете со мной кататься верхомъ, не правда ли? Полковникъ обѣщалъ въ точности исполнить. Потомъ миссъ Ньюкомъ дружески пожала руку Клэйву, подала руку и Розѣ также пріязненно, но нѣсколько съ покровительственнымъ видомъ; очень важно раскланялась съ мистриссъ Мэккензи и отправилась съ отцомъ и матерью. Лэди Кью уѣхала раньше. Мистриссъ Мэккензи въ послѣдствіи увѣряла насъ, что графиня отправилась заснуть послѣ обѣда. Если виною тому была исторія вдовушки о балѣ у тобагосскаго губернатора и о спорѣ за первенство между супругой господина епископа, мистриссъ Ротчетъ и женой главнаго судьи, лэди Баруэйзъ, это не изумило бы насъ ни мало.
   Красивая карета увезла барынь Фицройскаго сквэра и обоихъ индійскихъ джентльменовъ съ компаніей; Клэйвъ и я поплелись домой пѣшкомъ, какъ водится, съ сигарою во рту. Клэйвъ замѣтилъ, что между отцомъ его и банкирами вѣроятно существовала разладица, потому-что они столько мѣсяцевъ не бывали другъ у друга, и полковникъ призадумывался, когда напоминали ему о братьяхъ.-- Мнѣ кажется, говоритъ проницательный юноша, что они вообразили, будто я влюбленъ въ Этель -- полковникъ дѣйствительно спитъ и видитъ, чтобъ я женился на ней -- и это-то причина всей суматохи. Теперь, они полагаютъ, какъ замѣтно, что я влюбленъ въ Розу. Что они такъ торопятся женить меня?
   Спутникъ Клэйва замѣтилъ, что женитьба -- похвальное дѣло, и что благородная страсть предохраняетъ молодаго человѣка отъ пороковъ; Клэйвъ отвѣчалъ: зачѣмъ же вы сами не женитесь?
   Это еще не доказательство, -- справедливо было ему возражено, а просто личный намекъ, вовсе неидущій къ вопросу, о томъ, что женитьба -- похвальное дѣло, и проч.
   Мистеръ Клэйвъ расхохотался.-- Роза -- чудное созданіе, сказалъ онъ. Она всегда весела и незлобна, не смотря на суровое обращеніе мистриссъ Маккензи. Не думаю, чтобъ она была слишкомъ умна; но она необыкновенно мила и красота ея очаровываетъ всякаго. Что касается Этели, послѣ великанши француженки, я не видывалъ женщинъ выше и величавѣе. Выѣзды ко двору и каждый вечеръ въ собранія, гдѣ вокругъ нея увивается толпа молодыхъ безумцевъ, совершенно избаловали ее. А между тѣмъ, какъ она хороша собой! Какъ она держитъ головку, какъ смотритъ изъ подъ черныхъ бровей! Если бъ я писалъ ея волосы, я сдѣлалъ бы ихъ со всѣмъ синими и потомъ навелъ бы еще баканомъ. Да, волосы у ней съ синимъ отливомъ. А какъ изящно головка соединена у нея съ плечами!-- Тутъ Клэйвъ проводитъ въ воздухѣ своей сигарой воображаемую линію.-- Вотъ бы модель для Юдиѳи! Или какъ бы величественна она была въ образѣ Иродіадиной дочери: она сходитъ съ лѣстницы, въ Поль-Веронезовомъ золотистомъ нарядѣ; въ бѣлыхъ рукахъ держитъ блюдо; мускулы рукъ напряжены какъ у парижской Діаны; на лицѣ играетъ дикая улыбка; на блюдѣ, въ крови, лежитъ блѣдная голова: я вижу эту картину, вижу ее, сэръ. И Клэйвъ принимается крутить свои усы, ни дать ни взять, какъ его добрый батюшка.
   Замѣтивъ это сходство, я не могъ удержаться отъ смѣху и сказалъ объ этомъ Клвйву. Клэйвъ, по обычаю, пустился въ похвалы своему отцу, говорилъ, что желалъ бы походить на него; пришелъ въ какое-то восторженное состояніе и въ этомъ состояніи сознался, что, еслибы отецъ велѣлъ ему жениться, онъ женился бы ту же минуту. Отчего жъ не взять Розы? Она такое миленькое созданіе. Или отчего бы не выбрать миссъ Шеррикъ? Что за головка! Точно Тиціанова! Въ день завтрака у дядюшки Гонимэна я наблюдалъ разность въ колоритѣ той и другой. Тѣни на лицѣ Розы наведены жемчужной краской. Портретъ ея пишите молокомъ, сэръ! восклицаетъ восторженный юноша. Замѣчали ли вы у нея тѣнь около глазъ и пурпурный румянецъ на щекахъ? Одинъ Рубенсъ могъ бы подобрать краски; но я не смѣю и вообразить ее вмѣстѣ съ этимъ сластолюбцемъ. Я смотрю на нее, какъ на дикій цвѣтокъ въ полѣ, какъ на играющаго ребенка. Это -- милый, нѣжный младенецъ. Когда я вижу ее на улицѣ, мнѣ бы хотѣлось, чтобъ какой-нибудь уродъ задѣлъ ее, для того только, чтобъ я могъ имѣть удовольствіе приколотить его. Она похожа на пѣвчую птичку, трепещущую, порхающую конопляночку, которую хотѣлось бы взять въ руки, pavidam quaeretem matrem; погладить ей перушки, посадить на палецъ и заставить пѣть. Меррикъ возбуждаетъ совершенно другое чувство -- Шеррикъ блистательна, величествена, сонна...
   -- Глупа, намекаетъ спутникъ Клэйва.
   -- Глупа? Что жь за бѣда! Инымъ женщинамъ это очень идетъ. Что на ваши глаза глупость, я называю спокойствіемъ. Дайте мнѣ спокойную, тихую женщину, женщину бездѣйственную, величественную. Покажите мнѣ прелестную дѣву, съ лиліей въ рукѣ, а не рѣзвую прыгунью -- хохотунью. Живая женщина для меня -- смерть. Взгляните, на мистриссъ Маккензи; посмотрите, какъ она вѣчно киваетъ головой, подмигиваетъ, усмѣхается, подаетъ сигналы, на которые не успѣваешь и затрудняешься отвѣчать. Дня три она мнѣ нравилась; я чуть не влюбился въ нее, то есть, какъ только могъ влюбиться послѣ того -- но что прошло, то прошло: я чувствую, что ужь больше не влюблюсь. Почему же этой Шеррикъ не быть глуповатой, спрашиваю? Вокругъ великой красоты всегда должно царствовать безмолвіе. Когда вы смотрите на звѣзды, на безпредѣльный океанъ, на любую изъ великихъ картинъ природы, вы молчите. Вы смѣетесь въ пантомимѣ, но вы молчите въ храмѣ. Любуясь великой Луврской Венерой, я думалъ: еслибъ ты ожила, богиня, твои милыя уста не раскрылись бы иначе, какъ только для рѣчи медленной и тихой; ты не сошла бы съ своего подножія иначе, какъ для того, чтобы величественно шествовать къ близкому ложу и принять новую позу прекраснаго спокойствія. Выть прекрасной -- этого уже довольно. Если у женщины есть красота, кто можетъ требовать отъ нея больше? Вѣдь вы не требуете отъ Розы, чтобы она пѣла. Я думаю: гдѣ великая красота, тамъ умъ не къ мѣсту. Послушайте, Пенденнисъ, перебилъ самъ себя восторженный юноша: есть у васъ еще сигара? Не пойдти-ли къ Финчу и несыгратъ-ли партію на билліардѣ? Только одну -- вѣдь еще рано. Или пойдемъ въ "Притонъ"? Сегодня середа; тамъ найдемъ всѣхъ нашихъ.-- Мы стучимся въ дверь въ одной старинной, престаринной улицы Coro; старая служанка съ добрымъ, комическимъ лицемъ, отворяетъ дверь, привѣтливо киваетъ намъ и говоритъ: какъ васъ Богъ милуетъ, сэръ; цѣлый вѣкъ васъ не видать, какъ поживаете, мистеръ Ньюкомъ.-- Кто есть у васъ?-- Многое множество.-- Мы проходимъ мимо уютной конторы, за которой сидитъ нарядная пожилая дама, подлѣ большаго огня; на огнѣ кипитъ огромный котелъ; два джентльмена усердно трудятся надъ кускомъ холодной баранины съ вестъ-индскимъ консервомъ; рядомѣсъ мистриссъ Поксъ, хозяйкой, мы узнаемъ Гиксона, скульптора, и Моргана, неустрашимаго прландскаго вождя, сотрудника газеты Morning Press. Проходимъ черезъ корридоръ въ заднюю комнату, и насъ встрѣчаетъ, громкимъ привѣтствіемъ, толпа людей, невидимыхъ изъ-за дыму.
   -- Какъ и радъ, что тебя вижу, мой милый! кричитъ веселый голосъ (который уже больше не будетъ запѣвать въ хорѣ).-- Мы только что говорили о твоемъ несчастіи, добрый юноша, и о неудачномъ нападеніи твоихъ ассейскихъ воиновъ на академію. Видно, ты испугалъ мирную школу варварскими лицами твоего кроваваго побоища. Пенденнисъ, что ни говори, тебя мучитъ жажда. Блистательный щеголь! развяжи-ка бѣлый галстухъ, онъ тебя душитъ. Вотъ, я подамъ тебѣ стаканъ грогу, или, пожалуй, хоть ты вели подать стаканъ себѣ, да и мнѣ, и поразскажи намъ, что знаешь о большомъ свѣтѣ.-- Такъ говорилъ Томъ Сэрджентъ, также одинъ изъ старыхъ товарищей, и также сотрудникъ по газетѣ Morning Press, малый добрый, у котораго была славная библіотека и который, лѣтъ сорокъ назадъ, частенько сидѣлъ у камина въ этомъ старинномъ собраніи, гдѣ обыкновенно сходились живописцы, скульпторы, литераторы, актеры, и проводили пріятные часы въ бесѣдѣ на распашку: не рѣдко, утреннее солнце уже озаряло румяную улицу, а они еще не расходились, и Бетси, потушивъ безполезную лампу, долго еще не запирала дверей собранія.
   Время, кажется, не давнее, а какъ все перемѣнилось! Какъ подумаешь объ этомъ времени, возникаютъ знакомыя лица и слышишь веселые голоса и пѣсни. Здѣсь собирались они, добрые, задушевные товарищи. Въ тѣ дни когда собраніе было собраніемъ, казино не были еще изобрѣтены; клубы были рѣдкою роскошью. Юный Смитъ и Броунъ, изъ Темпля, не ходилъ обѣдать въ Поліантусъ или Мегатеріумъ, не спрашивалъ супу à la Bisque, палтусины au gralin, котлетокъ какъ-ихъ-зовутъ и бутылки С. Эмильонъ, а заказывалъ по-просту бифстексъ да бутылку портвейну: не гнушался въ театрѣ райкомъ и скромной закуской въ трактирѣ. Даже теперь сладко читать у Чарльза Лэма о тогдашнихъ ужинахъ: карты, пуншъ, свѣчи, съ которыхъ приходилось снимать, не прихотливыя блюда! Кто нынче снимаетъ со свѣчи? У кого нынче бываетъ домашній ужинъ, когда обѣдъ въ восемь часовъ? Эти скромныя вечеринки, сохраняющіяся еще въ памяти многихъ изъ насъ, давнымъ-давно исчезли въ прошедшемъ. Двадцать пять лѣтъ -- теперь цѣлое столѣтіе: измѣнилась наша общественная жизнь въ эти пять люстровъ. Самъ Джомсъ Босвель, если бъ ему пришлось побывать въ Лондонѣ, едва ли бы рѣшился войдти въ трактиръ, и едва-ли бы нашелся ему почтенный товарищъ. Это учрежденіе пропало вмѣстѣ съ фіакрами. Не одному взрослому, читающему эту историческую страницу, не пришлось видѣть подобную повозку и развѣ по наслышкѣ извѣстно о пуншѣ, какъ о напиткѣ, услаждавшемъ его предковъ.
   Весельчакъ Томъ Сарджентъ окруженъ въ собраніи дюжиной добрыхъ товарищей. День они трудятся на поприщѣ искусствъ, литературѣ, юриспруденціи, а вечеромъ собираются сюда, для отдохновенія и бѣсѣды. Толкуютъ о литературѣ, политикѣ, картинахъ, театральныхѣ пьесахъ; трунятъ другъ надъ другомъ за стаканами дешеваго напитка; порою, когда особенно веселы, поютъ удалыя старинныя пѣсни; слезныя баллады во славу любви и вина; морскія пѣсни въ честь старой Англіи. Мнѣ кажется будто я теперь слышу, какъ мужествейный голосъ Джэка Брента гремитъ грустный припѣвъ изъ дезертира: "По этой причинѣ, пока еще время, пируйте друзья"; или какъ Мэйкель Перей звонкимъ теноромъ подтягиваетъ ирландскую пѣсню, или Маркъ Уальдоръ реветъ застольную. Этимъ пѣснямъ съ любовью внимали добрые старинные посѣтители собранія. Благоприличіе въ пѣсни соблюдалось свято. Спѣть что-нибудѣ пѣвца просили почтительно; пѣсню его слушали тѣмъ съ большимъ удовольствіемъ, чѣмъ она старѣе. Доброй Томъ Сэрджентъ! какъ времена перемѣнились съ-тѣхъ-поръ, какъ мы съ тобой не видались! Вѣроятно нынѣшній главный сотрудникъ какой-нибудь газеты (Томъ когда-то исправлялъ эту должность) ѣздитъ въ парламентъ въ каретѣ и обѣдаетъ за однимъ столомъ съ министрами.
   Вокругъ Тома сидятѣ важные академики королевской академіи; веселые юноши, только-что избранные въ члены академіи; сотрудники другихъ журналовъ, кромѣ Пелльмэльской газеты; какой-нибудь котораго имя можетъ быть, со временемъ, сдѣлается знаменитымъ; какой-нибудь будущій ваятель; медикъ, котораго патенты еще не родились; и одинъ или двое изъ свѣтскихъ людей, которымъ это цыганское общество нравится больше великолѣпныхъ собраній. Здѣсь бывалъ капитанъ Шандонъ, и остроты его до-сихъ-поръ сохраняются въ преданіи. Оулетъ, философъ, разъ попробовалъ-было читать здѣсь лекцію, но метафизика его должна была умолкнуть передъ громомъ насмѣшекъ. Слаттеръ, который поднималъ носъ, потому что писалъ статейки для "Обозрѣнія", вздумалъ-было пускать пыль въ глаза и въ собраніи, но ему зажали ротъ дымомъ и всеобщими свистками. Дикъ Океръ, который тайно возмущалъ противъ господства Сарджента, разъ захотѣлъ-было придать себѣ важности, приведя съ собой юнаго лорда, но Томъ такъ безпощадно его отдѣлалъ, что даже юный лордъ сталъ смѣяться надъ нимъ. Его милость изволилъ потомъ разсказывать, что его затащили въ какой-то шинокъ, набитый какимъ-то сбродомъ, но что, впрочемъ, онъ вышелъ оттуда восхищенный любезностью Тома. Въ другой разъ онъ ужъ не заходилъ въ Собраніе: вѣроятно, не могъ найдти и мѣста, гдѣ оно было. Вы днемъ пройдете мимо Собранія и не узнаете его.-- Я думаю, говорилъ Чарли Ормондъ, тогда членъ королевской академіи, я думаю, что днемъ вовсе нѣтъ подобнаго мѣста, и когда Бетси тушитъ лампу у дверей послѣ нашего уходу, то и дверь, и домъ, и шинокъ, и Собраніе, и Бетси, и мальчишка, который подаетъ пиво, и мистриссъ Поксъ, и все исчезаетъ.-- Все это исчезло; ужь этого нигдѣ не найдешь ни ночью, ни днемъ, и развѣ только тѣни добрыхъ товарищей еще посѣщаютъ былое Собраніе.
   Шумитъ веселый говоръ и звенятъ стаканы: Клэйвъ и его другъ успѣли отвѣчать на разные распросы добряка Тома Сэрджента, всѣми признаннаго предсѣдателя собранія и сахема этого достопочтеннаго вигвама; дверь отворяется, показывается изъ-за дыму новая фигура; присутствующіе, узнавъ ее, привѣтствуютъ ее громкими восклицаніями.-- Да здравствуетъ Бэйгемъ, говоритъ Томъ:-- Фредерикъ, я душевно радъ, что тебя вижу.
   Бейгэмъ говоритъ, что онъ крайне смущенъ духомъ, и спрашиваетъ бутылку пива, для подкрѣпленія силъ.
   -- Далеко ли ты по свѣту летала,
   Неугомонная, ночная птица?
   Спрашиваетъ отецъ Томъ, у котораго страсть говорить бѣлыми стихами.
   -- Я пришелъ съ Корситорской улицы, говоритъ тихимъ басомъ Бейгэмъ: навѣщалъ одного бѣдняжку арестанта. Это вы, Пенденнисъ? вы его знаете: Чарльзъ Гонимэнъ.
   -- Что съ нимъ? вскрикиваетъ въ изумленіи Клэйвъ.
   -- О, прорицатель, мой дядюшка! баситъ Бейгэмъ. Я не видалъ юноши, но онъ навѣрное тамъ.
   Читатель догадывается, что прошло три года съ того времени, къ которому относятся предъидущія страницы этой лѣтописи, и пока у Томаса Ньюкома истекалъ срокъ отпуска, а у Клэйва отростали усы, судьба другихъ лицъ, прикосновенныхъ къ нашей исторіи, шла своимъ чередомъ, и Фортуна проводила ихъ по ступенямъ естественнаго развитія, цвѣтенія и увяданія. Нашъ разсказъ, въ томъ видѣ, какъ онъ подвигался до-сихъ-поръ, имѣлъ предметомъ веселье, легкія сцены, къ которымъ форма настоящаго времени прилажена насильственно: здѣсь авторъ исполняетъ обязанность хора въ драмѣ, и при случаѣ объясняетъ намеками или положительными указаніями, что случилось въ промежуткахъ актовъ, и отчего дѣйствующія лица въ данную минуту находятся въ такомъ или другомъ положеніи. Въ новѣйшемъ театрѣ, какъ извѣстно, пояснительная роль бываетъ третьестепенною. Эту роль исполняютъ или два прогуливающіеся пріятеля сэра Гарри Кортли, которые разговариваютъ о пріѣздѣ молодаго баронета въ Лондонъ, о скряжничествѣ старика Набоба, дяди молодаго Гарри и о безумной страсти Гарри къ лэди Аннабель, первой любовницѣ. Или исполняетъ ее плутъ Томъ, слуга, болѣе или менѣе нахальный и хитрый, въ сапогахъ съ отворотами, въ ливреѣ съ красными обшлагами и воротникомъ, котораго сэръ Гарри держитъ у себя въ услуженіи, трактуетъ съ непристойною фамильярностью и постоянно заставляетъ ждать жалованья по нѣскольку мѣсяцевъ; или горничная лэди Аннабель, Люцетта, которая, переноситъ любовныя записочки и сама въ нихъ заглядываетъ, знаетъ всѣ семейныя дѣла и поетъ комическія пѣсни между сценами. Наше дѣло теперь войдти въ домашній бытъ Чарлза Гонимэна, заглянуть въ тайны этого достопочтеннаго господина и разсказать, что съ нимъ сталось въ продолженіе послѣднихъ мѣсяцевъ, когда онъ, хотя урывками, но всегда къ удовольствію другихъ, являлся на нашей сценѣ.
   Пока у племянника пробивались усы, а зять тратилъ деньги и время отпуска, надежды мистера Гонимэна мало-по-малу увядали, рѣчи его съ каѳедры блѣднѣли, цвѣтущая когда-то популярность его блекла и разлеталась въ прахъ. Многія причины содѣйствовали къ приведенію его въ настоящее грустное положеніе. Ступайте въ часовню лэди Уильси, вы тамъ не найдете большой толпы. На скамейкахъ -- много пустыхъ мѣстъ; нѣтъ ни малѣйшаго затрудненія достать уютное мѣсто даже у каѳедры, съ которой не видать ужъ лорда Дозли: его милость давно перебрался въ другое мѣсто; многіе изъ замѣчательнѣйшихъ лицъ не являются. Видныя мѣста заняты сосѣдними торговцами, съ ихъ домочадцами; Ридлей съ женою сидитъ у самой каѳедры. Правда, Ридлей -- настоящій нобельмэнъ у Джона Джэмса прекрасная голова, но ужь мистриссъ Ридлей! Кухарка и ключница написаны у ней на кругломъ лицѣ. И пѣніе ужь не то, какъ было прежде. Басъ Белью отсталъ, а съ нимъ и четверо лучшихъ пѣвчихъ, Гонимэнъ въ полномъ правѣ сравнивать себя съ отшельникомъ, въ томъ отношеніи, что гласъ его вопіетъ въ пустынѣ. Теперь мало удостоиваютъ его своимъ присутствіемъ.
   Въ продолженіе этихъ трехъ лѣтъ появились соперники вокругъ Гонимэна, и увели его паству на свои луга. Мы знаемъ, какъ эти простодушныя овцы легко увлекаются въ слѣдъ за другими. Можетъ-статься, по близости, въ киркѣ св. Іакова загремѣлъ новый пасторъ, смѣлый, рѣшительный, свѣтлый, краснорѣчивый, ученый и не педантъ: его мужественный голосъ поражаетъ слушателей; онъ говоритъ о жизни и поведеніи, о добрыхъ дѣлахъ и вѣрѣ; и толпы людей образованнѣйшихъ и умнѣйшихъ, прекраснѣйшимъ образомъ одѣтыхъ и самыхъ себялюбивыхъ на свѣтѣ, приходитъ и слушаетъ его по-крайней-мѣрѣ по два раза каждый. А на свѣтѣ есть столько образованнѣйшихъ и прекраснѣйшимъ образомъ одѣтыхъ людей, что въ киркѣ св. Іакова круглый годъ толпа народу. Между тѣмъ, тихіе старинные храмы кругомъ продолжаютъ звонить въ колоколъ по прежнему; попрежнему растворяютъ свои двери въ воскресные дни, принимаютъ въ себя скромныхъ прихожанъ и смиреннаго пастыря, который цѣлую недѣлю провелъ въ трудахъ, то въ школѣ, то у одра болѣзни, кротко наставляя одного, христіански утѣшая другого.
   Хотя мы рѣдко видались съ Гонимэномъ, потому что бесѣда съ нимъ была не слишкомъ занимательна, а его жеманство скоро становилось невыносимымъ, однакожъ Фредерикъ Бейгэмъ, съ чердака мистриссъ Ридлей, постоянно слѣдилъ за пасторомъ и, по временамъ, сообщалъ намъ о его житьѣ-бытьѣ. Когда мы услышали впервые грустную вѣсть о пасторѣ, вѣсть эта заглушила веселость Клэйва и его товарища; и Фредъ Бэйгэмъ, который всѣ житейскія дѣла велъ съ большою важностью, сказалъ Тому Сэрдженту, что имѣетъ сообщить намъ конфиденціально важную новость. Томъ, еще съ большею серійностью, отвѣчалъ: Ступайте, дѣти, о важномъ лучше переговорить вамъ въ особой комнатѣ, вдали отъ шуму веселой компаніи, и, позвонивъ въ колокольчикъ, приказалъ Бетси принести еще по стакану грогу дли него и для мистера Десбороу.
   И такъ мы перебрались въ другую комнату, гдѣ для насъ зажгли газъ, и Фредерикъ Бэйгемъ за кружкой пива разсказалъ мнѣ о несчастій Гонимэна.-- При всемъ уваженіи къ вамъ, Клэйвъ, началъ Бэйгемъ, при всемъ уваженіи къ чувствамъ вашего юнаго сердца, я долженъ сказать, что вашъ дядя Чарльзъ Гонимэнъ -- дрянной человѣкъ. Я знаю его двадцать лѣтъ, съ-тѣхъ-поръ, надъ былъ въ пансіонѣ его отца. Старая миссъ Гонимэнъ -- женщина порядочная, старикъ Гонимэнъ то же былъ порядочный человѣкъ; но ужъ Чарльзъ и, сестра его просто......
   Я наступилъ подъ столомъ на ногу Фредерику Бэйгему. Онъ какъ будто забылъ, что говоритъ о матери Клэйва.
   -- Гм! о вашей матушкѣ, я -- гм...-- я могу сказать только, что видѣлъ ее. Знать ее я не зналъ. Она выпада замужъ очень въ молодыхъ лѣтахъ, въ какихъ я былъ, когда она оставила Боргембери. Но Чарльзъ рано выказалъ свой характеръ, и надо сказать, характеръ, очень не похвальный, вовсе не образцовый въ отношеніи добродѣтели. У него всегда было великое дарованіе входить въ долги. Онъ занималъ у каждаго изъ воспитанниковъ -- куда онъ тратилъ деньги, не знаю; -- даже у конюха стараго Носача -- извините, такъ мы звали въ шутку вашего дѣда, -- ребятишки, ребятишки и есть -- вы знаете; -- даже у докторскаго конюха занялъ разъ, и я до-сихъ-поръ помню, какъ досталось Чарльзу Гонимэну за этотъ неблаговидный поступокъ.
   "Въ коллегіумѣ, безъ всякой видимой расточительности, онъ всегда былъ въ долгахъ и стѣсненномъ положеніи. Любезный юноша, да послужатъ вамъ наукой онъ и я, если хотите. Взгляните на меня: я, Фредерикъ Бэйгемъ, потомокъ древнихъ витязей, обладавшихъ Тосканою, я стараюсь улизнуть, когда завижу своего сапожника, и мое колоссальное тѣло дрожитъ, когда кто неожиданно дотронется до меня, какъ сдѣлали вы, Пенденнисъ, -- помните -- въ Страндѣ: соломинка могла бы тогда свалить меня съ ногъ! На своемъ вѣку, я много грѣшилъ, Клэйвъ, и знаю свои заблужденія. Спрошу, однакоже, еще бутылку пива, съ вашего позволенія. Бетси, нѣтъ ли у мистриссъ Ноксъ холоднаго мяса, да, знаешь, съ пикулями? Кланяйся ей отъ меня, да скажи, что Фредерикъ Бэйгемъ голоденъ. Возвращаюсь къ разсказу. У Фредерика Бэйгема много недостатковъ и онъ знаетъ ихъ. И Бэйгемъ любитъ иногда прихвастнуть, но все не такъ, какъ Гонимэнъ.
   Клэйвъ не зналъ, какъ понимать это описаніе его родственника; товарищъ Клэйва разразился хохотомъ, и Фредерикъ Бэйгемъ, важно покачавъ головой, снова принялся за свой разсказъ:
   "Не знаю, сколько получилъ онъ отъ вашего отца, но могу сказать, что съ половиной того, что онъ имѣлъ, Фредерикъ былъ бы счастливѣйшимъ изъ смертныхъ. Не знаю также, сколько онъ вытянулъ у бѣдной сестры въ Брэйтонѣ. Онъ все заложилъ Шеррику, какъ вамъ вѣроятно извѣстно; Шеррикъ теперь -- хозяинъ въ его домѣ и можетъ выпроводить его, когда вздумается. Я не считаю Шеррика дурнымъ человѣкомъ. По мнѣ онъ добрый малый; я знаю, что онъ не разъ помогалъ въ бѣдѣ ближнему. Онъ любитъ быть въ обществѣ: что жь тутъ удивительнаго? Вотъ, почему онъ просилъ васъ обѣдать у него. Надѣюсь, что обѣдъ былъ не дуренъ. Хотѣлось бы мнѣ, чтобъ онъ пригласилъ и меня.
   "Моссъ скупилъ его векселя, а зять Мосса, что въ Курситорской улицѣ, завладѣлъ его достопочтенной особой. Вотъ и прекрасно: одинъ прибралъ къ рукамъ все его имущество, другой прибралъ и пастора. Не правда-ли, что странно?
   "Доходы ныньче плохи. Я позабавился на этотъ счетъ съ Шеррикомъ: люблю этого жида. Онъ бѣсится, когда Фредерикъ Бэйгэмъ обращается къ нему съ вопросомъ: а что есть еще незанятыя мѣста на скамейкахъ? Я помню время, когда спекуляціи удавались, когда всѣ ложи, то-есть мѣста на скамейкахъ бывали разобраны на цѣлый сезонъ, и какъ рано не прійди, не найдешь, гдѣ пріютиться. Это избаловало Гонимэна, и онъ сталъ неглижировать. Народъ сталъ скучать. Тутъ мы взялись за пѣніе, Фредерикъ Бэйгемъ первый выступилъ на поприще и сдѣлалъ важное дѣло. Белью только для меня согласился пѣть, и чуть не два года я удерживалъ его. Но Гонимэнъ не сталъ платить ему, и басъ удалился. Шеррикъ вздумалъ поправить дѣло и навязалъ Гонимэну достопочтеннаго Симеона Раукинса, красноволосаго толстяка, который заикался и гнусилъ по-ланкашэйрски! По милости этого Раукинса, третья часть посѣтителей отстала отъ насъ. Правда. Раукинсъ былъ человѣкъ добрый и даже способный, но ужь вовсе не на своемъ мѣстѣ (Фредерикъ Бэйгемъ говорилъ это съ назидательною важностью): я объ этомъ высказалъ Шеррику въ первый же день, какъ услышалъ Раукинса. Посовѣтуйся онъ со мной объ этомъ предметѣ, и сберегъ бы ему порядочную сумму, въ тысячу разъ больше того, изъ-за чего у насъ произошла съ нимъ въ это время размолвка -- размолвка изъ-за бездѣлицы -- изъ того, что и не платилъ три мѣсяца за квартиру. Что касается Гонимена, онъ просто плакалъ. Вашъ дядя мастеръ на слезы, Клэйвъ Ньюкомъ. Онъ часто ходилъ къ Шеррику и со слезами наглазахъ умолялъ его -- прогнать Раукинса, и напрасно. Слѣдовательно, надо сказать въ пользу Чарльза, что дѣла его пришли въ упадокъ не отъ одной его вины; Шеррикъ -- главный затѣйщикъ.
   И такъ, сэръ, бѣдный Чарльзъ задумалъ поправить дѣла женитьбой на мистриссъ Кромби: она любила его отъ души и дѣло сладилось бы, не смотря на изступленіе ея сыновей. Но у Чарльза, сэръ, такая страсть къ хвастовству и лжи, что онъ будетъ вамъ лгать, хоть бы это лжи не было ни капли пользы. Онъ хвасталъ, что отъ должности получаетъ тысячу двѣсти фунтовъ стерлинговъ, да своего имѣетъ столько же; а какъ пошло дѣло на чистоту, такъ и оказалось, что онъ солгалъ и вдовушка съ-тѣхъ-поръ не захотѣла смотрѣть на него. Женщина она была добрая, знала хозяйство и завѣдывала шляпнымъ магазиномъ цѣлыя десять лѣтъ. Славный былъ магазинъ. Я познакомилъ Чарльза съ хозяйкой. Дядя мой, епископъ, всегда закупалъ у ней, и издѣлія этого магазина долгое время покрывали эту смиренную голову, говорилъ Фредерикъ Бэйгемъ, ударяя себѣ въ широкій лобъ: я увѣренъ, прибавилъ онъ со вздохомъ, что Чарльзъ непремѣнно женился бы на Кромби, если бъ только не вздумалъ лгать. Она не нуждалась въ деньгахъ и желала только имѣть порядочнаго мужа, съ которымъ бы можно было показаться въ общество.
   "Но какъ Гонимэнъ поступилъ съ бѣднякомъ Ридлеемъ и его женой, этого ужь я никакъ не могу ему простить. Вы знаете, я свелъ его съ Ридлеями и присовѣтовалъ ему нанять у нихъ квартиру. Я думалъ, что для ихъ же пользы, и удружилъ имъ; нечего сказать! Чарльзъ всегда говорилъ мнѣ, что счеты съ Ридлеями у него чисты, а между тѣмъ не только но платилъ имъ за квартиру, но у нихъ же еще занималъ деньги; давалъ обѣды и заставлялъ Ридлеевъ платитъ за вино; повыгонялъ всѣхъ жильцовъ-плательщиковъ изъ дому. Все это онъ разсказывалъ мнѣ со слезами на глазахъ, когда и, по его приглашенію, пришелъ сегодня къ нему въ Львиный вертепъ и засталъ его въ бѣдствіи. Не знаю, сколько именно онъ долженъ, потому что на его слова полагаться нельзя; никогда не скажетъ правды. Но вообразите, что за добряки эти Ридлеи вѣдь и не заикнулись никогда Фредерику Бейгему о долгѣ!-- Мы бѣдны, говорятъ они, но съ голоду не умремъ; а мистеръ Гонимэнъ намъ вѣрно заплатитъ, сказала мнѣ сегодня же мистриссъ Ридлей. Эти слова, сэръ, затронули мое сердце; я обнялъ и поцѣловалъ старушку. Въ эту минуту вошли молодой Джонъ Джэмсъ, съ картиной подъ мышкой, и миссъ Каннъ, и оба удивились. Но старушка возразила, что цѣловала мистера Фредерика тогда ужь, когда Джона Джемса не было еще на свѣтѣ. И правду сказала эта добрая женщина. Значитъ, я поступилъ благородно и великодушно, когда, увлекшись чувствованіями, обнялъ и поцѣловалъ ее.
   Тутъ вошла Бетси и доложила, что ужинъ ждетъ мистера Бэйгема. Становилось уже поздно; мы оставили Фредерика ужинать и, распростившись съ мистриссъ Ноксъ, Клэйвъ и я отправились каждый восвояси.
   

XXVI.
Въ которой продаются лошади полковника Ньюкома.

   Я не изумился, увидя у себя рано утромъ слѣдующаго дня полковника Ньюкома, которому Клэйвъ успѣлъ уже сообщить важную вѣсть, слышанную наканунѣ отъ Бэйгема. Всякой, кто сколько-нибудь зналъ полковника, догадался бы, что цѣль его -- выкупить своего шурина. Не знакомый ни съ юристами, ни съ судьями, ни съ ихъ обрядами, онъ рѣшился обратиться за совѣтами въ Подворье Ягненка, и въ этомъ случаѣ показалъ нѣкоторое благоразуміе, потому что я зналъ свѣтъ и его обычаи больше, чѣмъ мой простодушный кліентъ. Я могъ выговорить для несчастнаго арестанта или, лучше, для полковника Ньюкома, гораздо выгоднѣйшія условія противъ тѣхъ, какія предложили бы, безъ моего посредства, кредиторы Гонимэна.
   Считая благоразумнѣйшимъ не допускать свиданія между нашимъ добрымъ Самаритяниномъ и мнимою жертвою бездѣльниковъ, которую онъ намѣревался спасти, я оставилъ его бесѣдовать съ Уаррингтономъ въ Подворьѣ, а самъ поспѣшилъ въ арестантскую, гдѣ заключенъ былъ баловень Мэйфэра. Когда я вошелъ къ нему, онъ взглянулъ на меня -- и болѣзненная улыбка заиграла у него на лицѣ. Достопочтенный пасторъ былъ не бритъ и только-что позавтракалъ. На грязномъ подносѣ, на которомъ принесенъ былъ завтракъ, стояла опорожненная рюмка водки; засаленный романъ изъ чэнсри-лэнской библіотеки лежалъ на столѣ; но Гонимэнъ занятъ былъ не чтеніемъ романа, а сочиненіемъ одного или нѣсколькихъ длинныхъ-предлинныхъ писемъ, тѣхъ выработанныхъ, цвѣтистыхъ, краснорѣчивыхъ обозрѣній, тѣхъ щедро подчеркнутыхъ документовъ, въ которыхъ четкимъ курзивомъ обнажаются происки мошенниковъ непростительная, -- чтобъ не употребить фразы болѣе суровой,-- холодность друзей, на которыхъ можно было возлагать надежду; оскорбительные поступки Соломоновъ; непостижимое уклоненіе отъ уплаты денегъ Смита, на котораго онъ расчитывалъ, какъ на англійскій банкъ; наконецъ, непреложная достовѣрность -- возвратить съ усерднѣйшею, нечего и говорить, благодарности, ссуду извѣстнаго числа фунтовъ стерлинговъ никакъ не далѣе субботы слѣдующей недѣли. Все то, что не одному изъ читателей, въ продолженіе житейскаго опыта, вѣроятно случалось читать во многимъ рукописямъ, было, какъ слѣдуетъ, изложено бѣднымъ Гонимэномъ. На столѣ, въ стаканѣ, лежала облатка, а внизу, въ передней, безъ сомнѣнія стоялъ гонецъ, для препровожденія письма по принадлежности. Этого рода письма всегда отправляются съ нарочнымъ, который упоминается въ постскриптѣ. Когда вы получаете письмо, онъ всегда сидитъ въ прихожей, гдѣ этотъ "молодой человѣкъ ждетъ отвѣта, какой вамъ угодно будетъ дать".
   Разумѣется, Гонимэнъ не вполнѣ объяснилъ положеніе своихъ дѣлъ посреднику, которому поручалось похлопотать по этимъ дѣламъ. Ни одинъ должникъ не сознается во всѣхъ долгахъ вдругъ, а постепенно открываетъ ихъ своему дѣльцу или благодѣтелю, переводя его такимъ образомъ отъ сюрприза къ сюрпризу и, послѣ счета съ портнымъ, знакомя его со счетомъ сапожника. Я былъ убѣжденъ, что балансъ Гонимэна не совсѣмъ точенъ. Долги, за которые онъ арестованъ, составляли, по его словамъ, бездѣлицу.-- Моссу изъ Унрдоръ-Стрита сто двадцать -- да я ему переплатилъ, помнится, тысячу по этому самому дѣлу, восклицаетъ Гонимэнъ. Бездушный Вестъ-индскій торговецъ услыхалъ о моемъ несчастьѣ, и вотъ весь этотъ народъ будто скликнулся и бросается, словно коршунъ на свою добычу! Уаддилонъ, портной, предъявляетъ претензію на девяносто восемь фунтовъ стерлинговъ -- а сколько практики доставилъ я ему своими рекомендаціями? Сапожникъ Тоббинсъ, его сосѣдъ въ Джерминъ-Стритѣ, требуетъ сорокъ одинъ фунтъ; вотъ и все тутъ; даю вамъ честное слово, что все. Мѣсяца черезъ два, подучивъ доходъ съ прихода, я покончилъ бы весь расчетъ съ этими живодерами; иначе меня ожидаютъ совершенное и безвозвратное разореніе, стыдъ, уничиженіе и безвыходная тюрьма. Я это знаю; я это перенесу: я былъ непростительно малодушенъ, Пенденнисъ; я могу сказать mea culpa, mea maxima culpa, и могу -- перенести наказаніе. Въ лучшія минуты жизни рѣчь его не бывала трогательнѣе. Онъ отвернулъ голову и закрылся носовымъ платкомъ, далеко не такъ бѣлымъ, какимъ бывало прикрывалъ волненіе своихъ чувствованій въ часовнѣ лэди Уиттьльси.
   Въ какой постепенности кающійся грѣшникъ исповѣдалъ намъ прочіе грѣхи; какъ получили мы нѣкоторое понятіе о счетахъ съ мистриссъ Ридлей, о сдѣлкахъ его съ мистеромъ Шеррикомъ -- было бы излишне здѣсь разсказывать.-- Посланникъ полковника Ньюкома пришелъ къ тому заключенію, что помогать подобному человѣку совершенно напрасно, и что Морская тюрьма была бы самымъ благодѣтельнымъ убѣжищемъ для этого беззаботнаго мота. Въ тотъ же самый день мистеры Уаддилошъ и Тоббинсъ переговорили съ своимъ с. джемскимъ сосѣдомъ, мистеромъ Брэсомъ, и отъ этого лавочника тогда же подано было взысканіе за перчатки, шейные и носовые платки, въ такомъ количествѣ, какого не посовѣстился бы самый отчаянный щеголь-гвардеецъ. Мистеръ Уаррингтонъ былъ на сторонѣ мастера Пенденниса и настаивалъ, чтобы дѣло шло законнымъ порядкомъ.-- Къ чѣму помогатъ человѣку, говорилъ онъ, когда онъ не хочетъ самъ себя беречь? Пускай заколъ высосетъ изъ него долги; а когда молодецъ выйдетъ изъ тюрьмы, такъ дайте ему двадцать фунтовъ стерлинговъ, да доставите ему мѣсто капеллана на островѣ Мэнѣ.
   По сумрачному лицу полковника я догадывался, что эти предположенія были ему не по душѣ. Во всякомъ случаѣ, сказали мы: обѣщайтесь намъ, что вы сами не заплатите за него ни пенни; что вы не будете имѣть дѣла съ кредиторами Гонимэна, и, предоставите имъ поступить, какъ имъ вздумается: вѣдь они знаютъ людей лучше вашего.-- Лучше моего, молодой человѣкъ! вскрикнулъ Ньюкомъ: ужь если я въ мои лѣта не знаю людей, такъ когда же и знать ихъ?-- А по нашему мнѣнью, проживи человѣкъ Іоиловы вѣки, и тогда мальчишка проведетъ его, какъ нельзя лучше.
   -- Не стану скрывать отъ насъ, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія, сопровождавшагося табачнымъ дымомъ трехъ-членнаго совѣта, не стану скрывать, что у меня есть въ запасѣ капиталецъ, отложенный,-- даю вамъ честное слово -- не на случай нужды, а такъ, на прихоти: часть этого запаса я считаю обязанностью посвятить на облегченіе положенія бѣднаго Гонимэна. Капиталъ не великъ и предназначенъ былъ на -- но все равно: деньги есть. Хорошо было бы, если бъ Пенденнисъ побывалъ у этихъ торгашей, да уговорилъ ихъ сдѣлать кой-какую уступку. Вѣдь счеты ихъ, навѣрно, преувеличены. Что касается мистриссъ Ридлей и мистера Шеррика, они люди добрые; мы съ ними повидаемся, и такимъ образомъ, съ Божьей помощью, опять поставимъ на ноги этого несчастнаго Чарльза. Въ Священномъ Писаніи читали же мы о блудномъ сынѣ: его не казнили, а встрѣтили человѣколюбиво. И за вами есть долги, объ оставленіи которыхъ придется молиться.
   Въ расчеты мистера Шеррика мы не имѣли нужды входить. Этотъ джентльменъ велъ дѣла съ Гонимэномъ на чистоту. Онъ съ усмѣшкой сказалъ намъ: Вы не воображаете, чтобъ я далъ въ долгъ этому молодцу хоть шиллингъ безъ достаточнаго обезпеченія? Дамъ пятьдесятъ, сто шунтовъ стерлинговъ. Вотъ одна изъ его росписокъ, съ ручательствомъ застольнаго пріятеля -- какъ его зовутъ?-- Бэйгема. Не правда ли? Не получить мнѣ этихъ денегъ! Я далъ взаймы подъ залогъ всего, что онъ имѣетъ, продолжаетъ Шеррикъ, и далъ потому, что считалъ это выгоднымъ. Такъ и было сначала. Всѣ любили Гонимэна. Вся знать съѣзжалась къ нему. Подъ конецъ вышло, что спекуляція плохая. Когда я ангажировалъ на свой театръ мадмоазель Бравуру, въ первыя три недѣли не было ни одного мѣста пустаго. На слѣдующій годъ, она едва доставляла мнѣ двадцать фунтовъ сбора въ цѣлую недѣлю. То же случилось съ Поттелемъ и драмой; сначала все обстояло благополучно, а потомъ разсыпалось. Все это спекуляція. Я на своемъ вѣку дѣлалъ спекуляціи на всемъ: и на театрахъ и на подрядахъ, и на векселяхъ, и на газѣ, и на страховыхъ акціяхъ, и пр. Бѣдняжка Гонимэнъ! я не хотѣлъ дѣлать ему зла, а между тѣмъ, кажется, поступилъ дурно, навязавъ ему этого красноволосаго Раукинса. Думаю, что Раукинсъ въ конецъ испортилъ дѣло. Но и не могу же знать всего, господа. Я не такъ воспитанъ, чтобъ знать людей на сквозь. Послушавъ Раукинса въ Гампстэдѣ, я думалъ, что это кладъ. Я, знаете, бродилъ туда и сюда, какъ бывало ѣздилъ по провинціямъ, когда завѣдывалъ театромъ, и искалъ годныхъ мнѣ людей. Выпьемъ-ка по рюмкѣ хересу за здоровье Гонимэна. Ну, ужь вашъ полковникъ! Золотой человѣкъ! Мнѣ вѣчно приходилось имѣть дѣло съ продувными людьми: въ городѣ и въ провинціи, между лордами и простолюдьемъ; и встрѣтивъ такого человѣка, я какъ бы освѣжился. Для него я готовъ сдѣлать все. Ваша пелль-мэлльская газета идетъ славно. Я пробовалъ было издавать газеты, да все не удачно; не знаю отчего. Пробовалъ и въ духѣ тори, и въ духѣ умѣренныхъ, и въ духѣ неумѣренныхъ, и все шло. Теперь вотъ у Гонимэна всѣ мои деньги пропали: надо бы подумать, какъ бы ихъ выручить? Надо бы заставить Гонимэна писать.
   Наслушавшись назидательной бесѣды Шеррика, я разстался съ нимъ, много успокоенный на счетъ судьбы бѣднаго Гонимэна. Портной и сапожникъ его легко умилостивились, а Моссъ, убѣдясь, что пасторъ не имѣетъ никакого состоянія и долженъ быть обращенъ къ банкротскому суду, если только Моссъ не согласится на полюбовную сдѣлку, и видя, что мы уполномочены на это, склонился на наши предложенія и возвратилъ намъ гербовый листъ съ подписью Гонимэна. Наши переговоры чуть-было не кончились ничѣмъ, благодаря преждевременной вспышкѣ Клэйва, который, при одномъ изъ условій, пришелъ въ негодованіе и погрозился выбросить юнаго Мосса въ окно; но отъ этого неблагоприличнаго,-- по выраженію Мосса,-- и не свойственнаго благородному человѣку обращенія со стороны Ньюкома, не произошло ничего, кромѣ этого замѣчанія, да замедленія въ переговорахъ, и въ слѣдующее же воскресенье Гонимэнъ былъ опять въ часовнѣ Уиттльси.
   По счету мистриссъ Ридлей, и, надо сказать, предлинному, было уплачено сполна и безъ всякихъ возраженій; но полковнику стало тошно отъ выраженій восторженной благодарности Гонимэна, и онъ очень холодно принялъ увѣренія пастора въ раскаяніи.-- Вотъ, сынокъ, сказалъ Клэйву отецъ: видишь, до чего доводятъ человѣка долги: онъ начинаетъ торговать истиной, обирать бѣднаго. Подумай, какой позоръ -- бѣгать отъ своей прачки, унижаться передъ портнымъ, ѣсть хлѣбъ бѣдняка, Клэйвъ, мнѣ кажется, покраснѣлъ, и пришелъ въ смущеніе.
   -- Батюшка, сказалъ онъ: я -- я долженъ со страхомъ сознаться, что и на мнѣ есть долги -- правда, не большіе; однако жъ фунтовъ сорокъ: двадцать-два за сигары и пятнадцать Пенденнису, и... и -- это ужасно какъ сокрушаетъ меня.
   -- Глупый мальчикъ, возразилъ отецъ: я зналъ о долгѣ за сигары, и заплатилъ его на прошедшей недѣлѣ. Все, что мое -- твое; ты это знаешь. Пока есть у меня гинея, половина принадлежитъ тебѣ. Смотри же, чтобъ до послѣдняго шиллинга было заплачено не дальше -- не дальше какъ черезъ недѣлю. Сходи-ка, спроси Бинни не могу ли я видѣться съ нимъ въ кабинетѣ. Мнѣ нужно съ нимъ переговорить. Когда Клэйвъ вышелъ, полковникъ сказалъ мнѣ умоляющимъ голосомъ: Ради Христа прошу васъ, Артуръ, воздерживайте моего сына отъ долговъ, когда я уѣду. Мнѣ должно отправиться на дняхъ въ Индію.
   -- На дняхъ, полковникъ? Вѣдь вамъ дана отсрочка на годъ, сказалъ я.
   -- Такъ; но безъ жалованья;, а дѣло Гонимэна повытянуло у меня небольшія деньжонки, которыя я припасъ на издержки въ Европѣ, издержки вышли значительнѣе, чѣмъ я предполагалъ. Я перебралъ у брата все, даже слишкомъ, и присужденъ былъ обратиться къ моимъ агентамъ въ Калькуттѣ. Годомъ раньше или позже -- если только не умрутъ старшіе меня и я не получу повышенія, съ окладомъ полнаго полковника и съ назначеніемъ сюда -- годомъ раньше или годомъ позже, какая разница? Клэйвъ въ мое отсутствіе отправится на континентъ, для усовершенствованія себя въ художествѣ; будетъ посѣщать знаменитѣйшія школы живописи. Когда-то я думалъ: какъ бы пріятно было поѣхать мнѣ вмѣстѣ съ нимъ. Но, Пенденнисъ, человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ. Теперь я воображаю, что ребенокъ не станетъ лучше отъ того только, что будетъ постоянно привязанъ къ отцовскому поясу. Вы, молодые люди, умнѣе меня, я не учился вашимъ идеямъ, не читалъ вашихъ книгъ. Часто мнѣ кажется, что я лишній въ вашемъ обществѣ. Я возвращаюсь туда, гдѣ есть у меня друзья, гдѣ я еще что-нибудь да значу. Въ нашемъ полку есть доброе лицо или два, которые просіяютъ, когда опять увидятъ Томаса Ньюкома. Да благословитъ васъ Богъ, Артуръ. Вы, молодые люди, здѣсь такіе холодные на взглядъ, что съ перваго разу старикъ и не понимаетъ, какъ сойдтись съ вами. На первыхъ порахъ, когда я воротился домой, Джэмсъ Бинни часто толковалъ со мною о васъ, и говорилъ, что навѣрно вы смѣетесь надъ нами. Но нѣтъ, вы не смѣялись, я знаю. Благослови васъ Всемогущій, пошли вамъ добрую жену, и сдѣлай изъ васъ добраго человѣка. Я купилъ часы, и хотѣлъ бы, чтобъ вы носили ихъ на память обо мнѣ и моемъ сынѣ, съ которымъ вы были такъ дружны, когда оба вы были мальчиками и учились у Капуциновъ. Я взялъ его за руку и пробормоталъ нѣсколько несвязныхъ словъ любви и уваженія. Не заслуживалъ ли Томасъ Ньюкомъ этихъ чувствованій отъ всякого, кто его зналъ?
   Рѣшившись на отъѣздъ, нашъ добрый полковникъ безъ шуму, но дѣятельно принялся сбираться въ дорогу. Въ послѣдніе дни своего пребыванія у насъ, онъ оказывалъ мнѣ еще болѣе расположенія, чѣмъ прежде, говорилъ даже, что считаетъ меня какъ бы за роднаго сына и надѣется, что буду поступать, какъ старшій братъ и попечитель Клэйва. Ахъ, но кто же будетъ опекуномъ надъ самимъ попечителемъ? У младшаго брата было гораздо больше благоразумныхъ качествъ, чѣмъ у старшаго. Свѣтъ еще не очерствилъ Клэйва, не успѣлъ даже избаловать его. Однакожь я замѣчаю, что уклоняюсь отъ его исторіи къ исторіи другаго, и потому возвращусь къ настоящему предмету этой книги.
   Полковникъ Ньюкомъ особенно былъ доволенъ и тронутъ поведеніемъ своего друга Бинни, съ-тѣхъ-поръ, какъ полковникъ рѣшился на отъѣздъ.-- Джэмсъ одинъ изъ благороднѣйшихъ людей, любезный Пенденнисъ, и я за честь себѣ считаю быть ему обязаннымъ и сознаваться въ этомъ. Какъ тебѣ извѣстно, я нанялъ этотъ домъ у нашего пріятели -- аффериста Шеррика, и отвѣчаю за уплату денегъ до окончанія срока найма. Джемсъ принялъ на себя эту обязанность. Помѣщеніе слишкомъ велико для него, но онъ говоритъ, что квартира ему понравилась и онъ оставляетъ ее за собой, съ тѣмъ, что у него будутъ жить сестра и племянница. Добрый Джэмсъ говоритъ, что Клэйвъ -- тутъ голосъ говорящаго замѣтно дребезжитъ -- Клэйвъ по прежнему будетъ членомъ семейства, и Богъ да благословитъ добраго. Джэмсъ нѣсколько богаче, чѣмъ я воображалъ почти на лэкъ рупій -- и вотъ вамъ замѣтка мистеръ Артуръ: Бинни признался мнѣ, что если племянница его, миссъ Роза выберетъ себѣ жениха, который и ему понравится, онъ оставитъ ей значительную часть своего имѣнія.
   Тутъ настоящій наперсникъ полковника сказалъ, что онъ распорядился своими сердечными дѣлами иначе, на что полковникъ многозначительно замѣтилъ: Я такъ и думалъ. Одна птичка прошептала мнѣ на ухо имя какой-то миссъ А. Я зналъ ея дѣда, сговорчиваго и почтеннаго старичка, у котораго мнѣ случалось занимать деньги, когда я былъ субалтернъ-офицеромъ въ Калькуттѣ. Скажу вамъ за тайну, любезнѣйшій мой другъ: мнѣ было-бы очень желательно, чтобъ извѣстный вамъ молодой человѣкъ замѣтилъ добрыя, прекрасныя качества души миссъ Мэккензи, и чтобъ она взаимно полюбила его. Если бъ вы, молодые люди, по раньше разставались съ холостой жизнью, да выбирали себѣ добродѣтельныхъ женъ, какова -- и увѣренъ -- миссъ Амори, -- грѣхи молодости убыли бы по счету. Мы не были бы развратны, какъ большая часть молодежи, не были бы холодны и себялюбивы,-- что также очень дурно. И я молюсь объ одномъ, чтобы Клэйвъ могъ стать на якорь прежде, чѣмъ соблазнъ успѣетъ вовлечь его въ житейскія бури, и чтобъ онъ нашелъ жену такую добрую, какъ племянница Бинни. Въ первое время по пріѣздѣ домой, я строилъ для него другіе планы, но плановъ этихъ не удалось привести къ желанному концу. Зная горячій характеръ сына и постоянно слѣдя за поведеніемъ шалуна, я боюсь, чтобъ женщина не навлекла ему горя, и потому желалъ бы по скорѣе увидать его внѣ опасности.
   Такимъ образомъ любимою мыслью двухъ стариковъ было -- чтобъ молодые люди женились и блаженствовали, какъ принцъ и принцесса въ волшебной сказкѣ, и милая мистриссъ Мэккензи -- не говорилъ я, что въ первое время по пріѣздѣ къ брату, она не скрывала любви своей къ полковнику?-- милая мистриссъ Мэккензи готова была отказаться отъ собственныхъ видовъ для счастья душечки Розы. Мы, бывало, смѣялись и говорили, что лишь только отецъ Клэйва за двери, къ Розѣ пріѣдетъ младшая сестра, Джоси. Но Джоси, подъ руководствомъ бабки, повела себя гораздо благоразумнѣе: писала письма, въ которыхъ распрашивала объ операхъ, о лондонской Башнѣ, галереяхъ восковыхъ фигуръ, и, не прошло году, вышла за мужъ за Боджи, старосту при церкви мистера М'Крау.
   На дняхъ напечатано въ Morning Post объявленіе о продажѣ, по случаю отъѣзда одного офицера въ Индію, трехъ его лошадей. Въ объявленіи подробно описаны ростъ ихъ, масть, родословная, и въ концѣ прибавлено: спросить конюха, на конюшнѣ, No 150, Фицройскій сквэръ.
   Комитетъ Директоровъ пригласилъ подполковника Ньюкома къ обѣду, который давался генералъ-маіору сэру Ральфу Сперьеру, кавалеру ордена Бани, назначенному главноначальствующимъ въ Мандрасъ. Клэйвъ также получилъ приглашеніе.-- Пили и за здоровье моего отца, говорилъ Клэйвъ, и въ благодарность, дорогой старичекъ произнесъ превосходнѣйшій спичъ.
   Онъ, Клэйвъ и и совершили странствованіе къ Капуцинамъ. День былъ праздничный; школьниковъ не было и мы имѣли свободу гулять, гдѣ хотѣли. Одинъ изъ Капуциновъ, котораго мы всѣ узнали, сопровождалъ насъ въ прогулкѣ. Нѣсколько времени мы просидѣли въ комнаткѣ капитана Скарсдели, служившаго когда-то въ Индіи, подъ старость вышедшаго въ отставку и удалившагося въ это мирное убѣжище. Мы бесѣдовали, какъ бесѣдуютъ школьные товарищи и влюбленные, о предметахъ интересныхъ только для школьныхъ товарищей и влюбленныхъ.
   Полковникъ простился со своими знакомыми, старыми и молодыми; побѣжалъ къ Ньюкому, благословилъ мистриссъ Мэккензи и провелъ день съ Джэкомъ Броуномъ; перебывалъ во всѣхъ школахъ, гдѣ воспитывались его маленькіе protégés, чтобы представить самыя свѣжія и достовѣрныя извѣстія о юныхъ питомцахъ родителямъ ихъ и родственникамъ въ Индіи; прожилъ недѣлю въ Марбель-Гиллѣ, и стрѣлялъ куропатокъ, безъ чего, какъ говорилъ Клэйвъ, можно было съ тоски умереть; отсюда отправился въ Брэйтонъ, чтобъ провести нѣсколько времени съ миссъ Гонимэнъ. Что касается Брэйановъ, то съ роспускомъ парламента, изъ нихъ ни одинъ не оставался въ городѣ: Бэрнсъ, по обыкновенію, поѣхалъ на болота въ Шотландію, куда за нимъ не послѣдовали ни дядя, ни кузенъ. Прочіе отправились за границу. Сэру Брэйану нужно было пользоваться Ахенскими водами; братья разстались друзьями; лэди Анна и вся молодежь пожелали ему счастливаго пути. Мнѣ помнится, что сэръ Брэйанъ проводилъ полковника изъ гостиной въ Паркъ-Лэнѣ до самаго подъѣзда, и смотрѣлъ, какъ братъ садился въ кэбъ, точно такъ, какъ онъ провожаетъ старую лэди Бэджсъ, когда она пріѣзжаетъ въ банкъ, для повѣрки своихъ счетовъ. Но Этель не захотѣла ограничиться такимъ прощаньемъ, и слѣдующимъ утромъ на Фицройскій сквэръ подкатилъ экипажъ; изъ экипажа вышла дама подъ воалемъ и пробыла минутъ пять у полковника. Когда полковникъ провожалъ ее къ экипажу, на глазахъ у него были слезы.
   Мистриссъ Мэккензи, видѣвшая всю эту сцену изъ окна столовой, шутила надъ полковникомъ и спрашивала, кто его зазнобушка? Ньюкомъ очень серіозно отвѣчалъ, что никому не позволитъ говорить легкомысленно объ этой молодой лэди, которую онъ любитъ, какъ родную дочь. Розѣ, по видимому, похвалы эти не нравились. Это было за день до нашего отъѣзда въ Брэйтонъ. Квартира миссъ Гонимэнъ отведена была мистеру Бинни и его дамамъ. Клэйву и ея любезнѣйшему полковнику назначены были комнаты дверь въ дверь. Чарльзъ Гонимэнъ сошелъ въ часовню и произнесъ одну изъ удачнѣйшихъ своихъ рѣчей. Тутъ же былъ и Фредъ Бэйгемъ: наружность его въ эти минуты была особенно благородна и величественна. Я готовъ думать, что онъ имѣлъ нѣкоторыя объясненія съ Томасомъ Ньюкомомъ и, благодаря его содѣйствію, поставленъ былъ, хотя на время, въ обстоятельства довольно сносныя: кто изъ знавшихъ полковника не пользовался его благодѣяніями? кто изъ видѣвшихъ его, не благословлялъ его? Фредъ Бэйгемъ былъ глубоко растроганъ рѣчью Чарльза въ которой мы легко понимали всѣ намеки. Слезы ручьемъ текли по щекамъ мягкосердаго Фреда, какъ у кающагося грѣшника. Роза и ея матушка рыдали вслухъ, къ великому изумленію дебелой миссъ Гонимэнъ, которая не имѣла ни малѣйшаго понятія о подобныхъ слезныхъ изліяніяхъ, и къ не малому смущенію бѣдняжки Ньюкома, которому досадно было слышать похвалы, воздаваемыя ему въ этомъ священномъ зданіи. Добрый Джэмсъ Бинни также заходилъ въ часовню, и какъ ни различно выражались или сдерживались чувствованія присутствующихъ, между ними навѣрно не было ни одного, который бы не принесъ въ храмъ смиренной молитвы и кроткаго сердца. Для нашего любезнаго друга звонъ праздничнаго колокола на родинѣ былъ послѣднимъ на долгое время. Когда мы вышли на берегъ, океанъ, окрашенный лазурью неба, шумно билъ въ прибрежье, и гребни безчисленныхъ волнъ золотились отъ солнца. Я, какъ сейчасъ, вижу на этомъ берегу добраго старика и сына, прильнувшаго къ нему.
   Полковникъ былъ очень обрадованъ посѣщеніемъ мистера Ридлея и привезеннымъ имъ извѣстіемъ (лордъ Тодморденъ владѣть домомъ и паркомъ въ Суссексѣ, откуда мистеръ Ридлей пріѣхалъ проститься съ полковникомъ Ньюкомомъ). Ридлей говорилъ, что никогда не забудетѣ благосклоннаго расположенія къ нему полковника; что его милость изволила призрѣть его съ самыхъ юныхъ лѣтъ, сдѣлалъ его своимъ управляющимъ и во всѣхъ отношеніяхъ былъ къ нему всегда щедръ и милостивъ.-- Я и мистриссъ Ридлей, прибавилъ старикъ, осмѣливаемся рекомендовать вамъ, сэръ, сына нашего, мистера Джона Джемса Ридлея молодаго человѣка добраго и благонадежнаго. Смѣю доложить, что, если мистеръ Клэйвъ поѣдетъ за границу, мы были бы счастливы, если бъ Джэнъ Джемсъ поѣхалъ съ нимъ. А деньги, которыя вы изволили заплатить намъ такъ аккуратно, мы отдадимъ ему на дорогу: эту превосходную мысль подала намъ мистриссъ Каннъ. А милордъ изволили заказать Джону Джэмсу картину, щедро заплатилъ ему за трудъ, и пригласилъ моего сына обѣдать за однимъ столомъ, съ его особой, которой и вѣрою и правдою служилъ тридцать пять лѣтъ.-- Голосъ измѣнилъ Ридлею на этомъ мѣстѣ спича, явно подготовленнаго, и старикъ не могъ произнесть болѣе ни слова. Полковникъ дружески пожалъ ему руку; а Клэйвъ вскочилъ, забилъ въ ладоши и сказалъ, что онъ ничего такъ не желалъ, какъ ѣхать во Францію и Италію вмѣстѣ съ Джономъ Джэмсомъ.-- Но мнѣ не хотѣлось разорять моего милаго отца, и такъ ужь разтратившагося, говорилъ Клэйвъ: и притомъ, я полагалъ, что Джонъ Джэмсъ, при независимости его характера, не согласится быть моимъ спутникомъ.
   Полковникѣ взялъ мѣсто заблаговременно. Теперь онъ ѣдетъ сухимъ путемъ; а тамъ, до Александріи, отправится на одномъ изъ преданныхъ кораблей Индійской и Восточной компаніи. Багажъ у него скромный, и безъ особеннаго убѣжденій Клэйва, онъ не взялъ бы съ собою ничего, кромѣ стараго мундира, который служилъ ему нѣсколько лѣтъ. Клэйвъ и отецъ его поѣхали въ Соутэмптонъ сами по себѣ. Фредъ Бэйгемъ и я сѣли въ дилижансъ. Мы выпросили позволеніе дождаться отъѣзда полковника, чтобъ пожелать ему счастья на дорогу. Вотъ наступилъ день для отхода корабля. Мы осмотрѣли каюту, полюбовались шумомъ и суетой, какіе обыкновенно бываютъ на кораблѣ, въ день отплытія. Но наши мысли сосредоточивались на одномъ человѣкѣ, что, безъ сомнѣнія, было и со многими въ этотъ день. Кружки знакомыхъ собирались на палубѣ, озаренной солнцемъ, и напутствовали отъѣзжавшихъ благословеніями. Они не замѣчаютъ вокругъ себя корабельной суетни, шума, производимаго экипажемъ и офицерами, занятыми каждый своею обязанностью; шаговъ и пѣсенъ людей у вымбовки, наконецъ звонка, возвѣщающаго, что минута отплытія все ближе и ближе. Мать и сынъ, отецъ и дочь, мужъ и жена, торопятся воспользоваться не многими остающимися мгновеніями и жмутъ другъ другу руку. Мы видѣли, какъ Клэйвъ и отецъ стояли у колеса и разговаривали между собой. Когда они сошли внизъ, одинъ пассажиръ попросилъ меня взять подъ руку жену его, чуть не упавшую въ обморокъ, и отвести на берегъ. За нами послѣдовалъ Бэйгемъ, неся на рукамъ двухъ дѣтей дамы, а мужъ ея остался на кораблѣ. Раздался послѣдній звонокъ, и крикъ: Господа, на берегъ! Корабль давно уже началъ дрожать, колеса его -- ударяли по водѣ и труба выбрасывала свои черные сигналы къ отплытію. Мы все еще стояли на докѣ, и видѣли, какъ Клэйвъ, блѣдный, поднялся на палубу. Когда онъ ступилъ на землю, за нимъ отняли доску, по которой онъ прошелъ послѣдній.
   Потомъ, при трехъ громкихъ возгласахъ толпы съ дока, матросовъ на такелажѣ и пассажировъ на палубѣ, гордый корабль заноситъ первый взмахъ опредѣленнаго ему бѣга, и устремляется къ океану. Вонъ онъ, вонъ онъ, кричитъ Фредъ Бэйгемъ, махая шляпой. Счастливый ему путь, счастливый путь! Я едва разглядѣлъ у борта корабля нашего добраго друга, посылавшаго намъ прощальный поклонъ, какъ вдругъ дама, которую мужъ поручилъ мнѣ свести съ коробля на берегъ, лишилась чувствъ у меня на рукахъ. Бѣдняжечка! И ее не пощадила судьба. О, муки разрозненныхъ сердецъ, скорбныя сожалѣнія, жестокія разставанья! Не придетъ ли вамъ конецъ послѣ немногихъ лѣтъ, когда глаза осохнутъ отъ слезъ, и чужды будутъ намъ и печаль и воздыханія?
   

XXVII.
Юность и Счастіе.

   Хотя Томасъ Ньюкомъ возвращался въ Индію изъ денежныхъ расчетовъ, находя, что для жизни на родинѣ доходовъ его мало, однакожь онъ могъ считаться человѣкомъ достаточнымъ и при отъѣздѣ изъ Европы имѣлъ два лака рупій въ разныхъ индійскихъ торговыхъ домахъ.-- Еще хоть тысячку въ годъ, въ добавокъ къ процентамъ съ двухъ лаковъ, думалъ онъ,-- и мы будемъ въ состояніи жить на родинѣ, ни въ чемъ не нуждаясь. Клэйву, когда женится, дамъ десять тысячъ фунтовъ капитала, да буду выдавать ему на прожитокъ фунтовъ по пяти сотъ въ годъ изъ своего содержанія. Если онъ еще за женой получитъ порядочное приданое,-- живи цѣлый вѣкъ припѣваючи и пиши себѣ картины, сколько душѣ угодно.-- Ньюкомъ нешутя не вѣрилъ, чтобы сынъ его могъ добывать деньги живописью, и смотрѣлъ на страсть Клэйва, какъ на прихоть какого-нибудь человѣка, который рисуетъ отъ нечего дѣлать. Муза живописи изъ тѣхъ женщинъ, которыхъ положеніе въ обществѣ хорошенько еще неопредѣлено. Образованный свѣтъ позволяетъ молодому человѣку забавляться ею, но привязаться къ ней душой и тѣломъ, отказаться для нея отъ всякихъ другихъ шансовъ, заклеймить себя ея именемъ -- это -- въ глазахъ многихъ почтенныхъ особъ -- показалось бы столько же неприличнымъ, какъ женитьба сына какого-нибудь джентльмена на танцовщицѣ.
   Ньюкомъ оставилъ въ Англіи сто фунтовъ годоваго доходу, съ тѣмъ чтобы капиталъ поступилъ къ сыну, по достиженіи имъ совершеннолѣтія. Кромѣ того, онъ предоставилъ Клэйву значительную ежегодную сумму, которую обязаны были уплачивать его лондонскіе банкиры: а если и этого будетъ мало, -- говорилъ добрый полковникъ, можешь трассировать на мистровъ Франкъ и Мерриуэтзеръ, въ Калькуттѣ: подпись твою они уважутъ также точно, какъ мою.-- До отъѣзда, полковникъ представилъ Клэйва лондонскимъ корреспондентамъ этого банкирскаго дома, Джолли и Бэнсъ, въ Фогъ-Кортѣ, близъ Лиденголи: мистеръ Джолли, миѳъ сказанной фирмы, женатый на лэди Джуліи Джолли, имѣетъ паркъ въ Кентѣ, привязанъ къ евангелическимъ интересамъ, пользуется уваженіемъ въ собраніяхъ Экзитеръ-Голля, зналъ бабку Клэйва, то есть, мистриссъ Ньюкомъ, и всегда былъ о ней высокаго понятія. Бэнсъ представляетъ торговый домъ въ Редженѣ-паркѣ, съ эмигративнымъ тяготѣніемъ къ Бельгравік; дочери -- музыкантши; герръ Мошелесъ, Бенедктъ, Элла, Осборнъ постоянно у нихъ обѣдаютъ; миссъ Евфиміи Бэнсъ посвящена ея покорнѣйшимъ и много обязаннымъ слугой, Фердинандомъ Блицемъ, написанная имъ соната; Бэнсъ надѣется, что молодой его другъ, Клэйвъ Ньюкомъ не откажется бывать у нихъ по-чаще, на Іоркской Террасѣ; увѣряетъ его, что молодыя дѣвушки всегда будутъ ему рады и разсказываетъ домашнимъ о странной причудѣ полковника Ньюкома, который, имѣя состояніе, чтобы давать сыну до полуторы-тысячи въ годъ на содержаніе, хочетъ сдѣлать его художникомъ. Евфимія и Флора обожаютъ артистовъ и совершенно заинтересованы молодымъ человѣкомъ.-- Пока я говорила съ его отцомъ въ гостиной, говоритъ мистриссъ Бэнсъ, онъ все писалъ каррикатуры и нарисовалъ банковскую торговку апельсинами, которая попалась на глаза Клэйву и перешла на оберточную бумагу въ Фогъ Кортѣ.-- Напрасно онъ рисуетъ, сказалъ добродушный мистеръ Бэнсъ: мнѣ кажется всѣ его картины не доставятъ ему ни пенни.
   -- А любитъ онъ музыку, папаша? спрашиваетъ миссъ. Какая жалость, что онъ не былъ у насъ, на послѣднемъ вечерѣ; а теперь сезонъ ужъ прошелъ!
   -- И мистеръ Ньюкомъ уѣзжаетъ изъ города. Онъ сегодня заходилъ ко мнѣ за векселями; говоритъ, что ѣдетъ черезъ Швейцарію и въ Италію; живетъ въ Чарлоттъ Стритѣ на Фицройскомъ сквэрѣ. Нашелъ же гдѣ поселиться. Запиши-ка его имя въ свою книжку, да проси его обѣдать въ будущій сезонъ.
   Клэйвъ, до отъѣзда, запасся мольбертами, кистями, ящиками съ красками, выбравъ все лучшее, что только можно найдти у мистровъ Сонъ и Исаакъ. У Джона Дмэмса глаза запрыгали, когда онъ увидалъ эти изящныя снадобья художества; эти глянцовыя папки, эти палитры -- загляденье; эти лоснящіеся ряды цилиндриковъ съ красками, которые чуть не говорили: Возьми, пожми меня. Да, еслибъ ящики съ красками могли сдѣлать живописца, если бъ палитры могли дать умѣнье рисовать, я, не теряя минуты, побѣжалъ бы къ мистрамъ Сонъ и Исааку! Но, увы! эти изящныя снадобья также мало дѣлаютъ художника, какъ клобукъ -- монаха.
   Доказательствомъ тому, что Клэйвъ предполагалъ не-шутя заниматься своей профессіей и даже жить ею, служитъ слѣддующій случай. Онъ приготовилъ четыре эскиза, со сценами охоты, и продалъ ихъ въ эстаминомъ магазинѣ, въ Геймаркетѣ, по семи шиллинговъ и шести пенни за штуку. Восторгъ его, при полученіи отъ мистера Джонса полутора соверена, былъ безпредѣльной.-- Я легко сдѣлаю полдюжины такихъ эскизовъ въ одно утро, говорилъ онъ: двѣ гинеи въ день составитъ двѣнадцать, положимъ хоть десять гиней въ недѣлю: вѣдь, въ воскресенье я не стану работать, да среди недѣли дамъ себѣ отдыхъ. Десять гиней въ недѣлю -- пятьсотъ фунтовъ въ годъ. Да этого мнѣ за-глаза довольно, и я не буду имѣть нужды въ пособіи добраго старика-отца. Онъ написалъ отцу пламенное письмо, исполненное счастья и любви, и отецъ долженъ былъ получить его черезъ мѣсяцъ по пріѣздѣ въ Индію и навѣрно прочелъ его своимъ калькуттскимъ и барракпорскимъ друзьямъ, Клэйвъ пригласилъ многихъ изъ собратій по художеству на большой пиръ въ честь тридцати шиллинговъ. Мѣстомъ пирушки избрана была гостиница Кингсъ Армсъ, въ Кенсингтонѣ -- любимый пріютъ не одного поколѣнія артистовъ. Тутъ были Гэндишъ, и Гэндишиты, и десятокъ избранныхъ умовъ академіи Клинстонской улицы; а Джонъ Джэмсъ исправлялъ должность вицепрезидента, съ Фредомъ Бэйгемомъ, въ качествѣ помощника, для говоренія спичей и разрѣзываньи баранины. Нечего сказать: много было пропѣто пѣсенъ и много выпито бокаловъ за здоровье гостей, и едва ли во всемъ Лондонѣ было въ этотъ день собраніе веселѣе нашего. Люди высшаго круга давно уже оставили Лондонъ, паркъ былъ пустъ, когда мы прбѣзжали черезъ него, и листья кенсянгтонскихъ садовъ начинали уже опадать, истомленные лондонскимъ сезономъ. Во всю дорогу домой черезъ Найтъ-бриджъ и паркъ, мы пѣли пѣсни и ковентгарденскіе извощики останавливались у шинка и дивились нашему хору. Теперь шинка уже нѣтъ; нѣтъ и веселыхъ хоровъ въ полночь.
   Потомъ Клэйвъ и Джонъ Джэмсъ отправились на пароходѣ въ Антверпенъ. Кто любитъ картины, можетъ себѣ представить, въ какомъ восхищеніи были молодые люди, когда очутились въ одномъ изъ живописнѣйшихъ городовъ свѣта. Здѣсь воображеніе перенесло ихъ прямо въ шестнадцатое столѣтіе; гостиница, въ которой они остановились (несравненный Грандъ Лабуреръ, твои старинныя стѣны сравнялись съ землей, твои пріютные утолки уже не существуютъ!) показалась имъ отелемъ, гдѣ Квентинъ Дорвердъ впервые увидалъ свою возлюбленную; здѣсь, въ каждомъ окнѣ домовъ съ высокими шпицами и на опрятныхъ крыльцахъ мерещились имъ рыцари Веласкеца или бургомистры Рубенса; имъ виднѣлась биржа, биржа шестнадцатаго вѣка; для полноты картины не доставало только лицъ съ бородами и брыжжами, рапиръ и штановъ по колѣно. Здѣсь проснуться отъ звона колоколовъ значило пробудиться къ сладостному ощущенію жизни и счастья; здѣсь монахини, настоящія монахини, ходили по улицамъ и каждая фигура на площади де Мейръ, и каждая молельщица въ киркѣ, стоящая на колѣняхъ и одѣтая въ черное, или входящая въ исповѣдную (настоящую исповѣдную!) служила милымъ сюжетомъ для альбома. Еслибъ Клэйвъ вездѣ рисовалъ такъ много, какъ въ Антверпенѣ, мистры Сонъ и Исаакъ имѣли бы порядочный доходъ отъ снабженія его однѣми красками.
   Послѣ Антверпена, корреспондентъ Клэйва получаетъ письмо изъ брюссельскаго Hotel de Suede, съ краснорѣчивымъ панегирикомъ повару и удобствамъ этой гостиницы, гдѣ, по мнѣнію сочинителя письма, вино не находитъ себѣ равнаго во всей Европѣ. Все это сопровождается описаніемъ Ватерлоо и очеркомъ Гоугоумонта, гдѣ Джонъ Джэмсъ представленъ въ образѣ французскаго гренадера, бѣгущаго отъ Клэйва, который, въ лейбъ-гвардейскомъ мундирѣ, преслѣдуетъ его на сокрушительномъ конѣ.
   Затѣмъ слѣдуетъ письмо изъ Бонна. Затѣмъ стихи о Драхенфельзѣ, не слишкомъ высокаго достоинства; отчетъ о бывшемъ ученикѣ капуциновъ, Крэйчтонѣ, поступившемъ въ боннскій университетъ; о коммерціи, о попойкахъ; о дуэли тамошнихъ студентовъ.-- И кого же я встрѣтилъ здѣсь?-- говоритъ мистеръ Клэйвъ: тетушку Анну, Этель, миссъ Квигли и малютокъ -- цѣлый отрядъ, подъ предводительствомъ Куна. Дядя Брэйанъ остановился въ Ахенѣ. Онъ поправился отъ болѣзни. Моя кузина, ей Богу, становится со дня на день прекраснѣе.
   -- Когда они не въ Лондонѣ, продолжаетъ писать Клэйвъ: или когда Бэрнсъ или лэди Кью не караулятъ ихъ, они дѣлаются совсѣмъ другими. Помнишь какими холодными казались они намъ въ послѣднее время, и какъ мой добрый отецъ оскорблялся ихъ обращеніемъ. Теперь совсѣмъ другое: они такъ милы со мной, какъ нельзя больше. Вотъ, что случилось на холмѣ въ Годесбергѣ: Джонъ Джэмсъ и я взбирались на развалины, сопутствуемые нищими, которые обираютъ тебя кругомъ и занимаютъ теперь мѣсто разбойниковъ, обитавшихъ здѣсь въ старое время; вдругъ появляется цѣлая вереница ословъ и раздается голосокъ: Ба, это Клэйвъ! ура, Клэйвъ! По склону холма спускается оселъ; на спинѣ его виднѣются бѣлые панталончики, и глядь: передъ нами появляется и хохочетъ во все горло маленькій Альфредъ!
   Онъ поворотилъ осла и готовъ былъ снова подниматься на холмъ, вѣроятно, чтобъ извѣстить родныхъ; но оселъ заупрямился, забрыкалъ, и Альфредъ полетѣлъ на камни. Въ ту самую минуту, какъ мы поднимали его, къ намъ приблизилась вся компанія. Миссъ Квигли хмурилась на старомъ пони, бѣлой масти; тетушка сидѣла на ворономъ конѣ, который посѣдѣлъ отъ старости. Потомъ подоспѣли -- два осла, нагруженные дѣтьми, подъ преводительствомъ Куна; за ними появилась Этель, тоже на ослѣ, съ пучкомъ полевыхъ цвѣтовъ въ рукѣ, въ большой соломенной шляпѣ съ малиновыми лентами, въ бѣлой муслиновой кофточкѣ, опоясанной малиновой же лентой. Ноги закутаны были шалью, которую поправлялъ Кунъ. Когда Этель остановилась, оселъ наклонился и сталъ щипать листья на изгородѣ. Вѣтви набросили тѣнь на ея бѣлую одежду и лицо. Глаза ея, волосы и лобъ также подернуты были тѣнью, но свѣтъ озарялъ ея правую щеку, плечо и руку, ослѣпительной бѣлизны, пучекъ голубаго, желтаго и краснаго маку, который она держала, и такъ далѣе.
   -- Джонъ Джэмсъ говоритъ: мнѣ кажется, птицы запѣли громче, когда она приблизилась. Оба мы согласились, что въ Англіи нѣтъ женщины красивѣе ея, не столько по формамъ, которыя все еще слишкомъ тонки и нѣсколько угловаты, сколько по колориту. Безъ колорита я не уважаю ни женщины, ни картины. А румянецъ и бѣлизна! Lilia nusta rosis! А какіе черные волосы и величественныя брови! Мнѣ кажется, будто розы снова разцвѣли послѣ того, какъ мы видѣли ихъ въ послѣдній разъ въ Лондонѣ, когда онѣ увядали отъ ночнаго воздуха, отъ свѣчей и душныхъ бальныхъ залъ.
   -- Я очутился середи стада ословъ, несущихъ на себѣ цѣлую толпу родственниковъ; Джонъ Джэмсъ скромно стоялъ на заднемъ планѣ; нищіе дополняли группу; а Кунъ управлялъ всѣми голосомъ, жестами, проклятіями и хлыстомъ. Нарисуйте Рейнъ, сверкающій въ дали у Семи Горъ, и поставьте Этель главною фигурой: если вы уловите ея подобіе, всѣ другія свѣтила покажутся второстепенными. Вы можете обрисовать ея форму, но никогда не передадите ея колорита; колоритъ недоступенъ для кисти. Вы проведете черту какъ хотите, но не совладѣете съ окружающимъ воздухомъ. Никакая желтая краска не замѣнитъ солнечнаго сіянія; никакой голубецъ не можетъ спорить съ лазурью неба. То же самое въ живописи: мнѣ кажется, живописецъ употребляетъ краски только какъ условные знаки извѣстнаго колорита. Вотъ кирпичный порошокъ, который мы согласились принять за представителя румянца; приглядитесь хорошенько: можете ли вы сказать, чтобъ этотъ порошокъ сколько-нибудь походилъ на румянецъ, переливающійся на оживленной щечкѣ, какъ солнечный лучъ играетъ на цвѣтистомъ лугу? Вглядитесь въ этотъ румянецъ, въ эту игру луча, и посмотрите, какое тутъ разнообразіе нѣжныхъ красокъ, какое множество цвѣтовъ, сливающихся въ одинъ оттѣнокъ! Да, намъ слѣдовало бы разбить всѣ наши красочныя стклянки и ограничиться одними только чертами: черты ощутимы; мы можемъ схватить ихъ; но краски, краски дли насъ невозможны; онѣ неуловимы.
   Я передаю здѣсь эти мысли Клэйва не по причинѣ внутренняго ихъ достоинства -- въ послѣдующихъ письмахъ Клэйва мнѣ случалось встрѣчать и противорѣчіе имъ и подтвержденіе, -- но потому, что онѣ показываютъ пламенную, увлекающуюся душу молодаго человѣка, который всѣ красоты искусства и природы, одушевленныя и неодушевленныя, въ особенности первыя, встрѣчалъ съ восторженностью, незнакомой натурамъ болѣе холоднымъ. При видѣ прекраснаго ландшафта, прекрасной картины, красивой женщины, этотъ простодушный юный сенсуалистъ пьянѣлъ отъ удовольствія. Казалось, онъ втягивалъ въ себя веселость и хмѣль, по мѣрѣ того, какъ глазъ его упивался зрѣлищемъ, и хотя у него было правиломъ, что всякой обѣдъ хорошъ и онъ могъ съ прекраснѣйшимъ настроеніемъ духа ѣсть хлѣбъ и сыръ, и пить простое пиво, однако же, я убѣжденъ, что въ бутылкѣ хорошаго портвейну онъ находилъ нѣкоторое удовольствіе, какого не могутъ ощущать другіе.
   Весна молодости есть пора писанія писемъ. Юноша, въ цвѣтѣ силъ и здоровья, съ кипяткомъ въ крови, которому улыбаются и свѣтъ, и жизнь, и природа, по-неволѣ оглядывается кругомъ, и ищетъ друга, съ которымъ бы онъ могъ подѣлиться своими сладостными ощущеніями, потому-что безъ друга, раздѣляющаго ихъ, они были бы не полны. Я болѣе всякого другого былъ пригоденъ въ этомъ отношеніи для юноши -- мечтателя; онъ охотно надѣлялъ меня титуломъ друга въ обществѣ и повѣреннаго на-единѣ; одарялъ этого повѣреннаго несчетнымъ множествомъ добродѣтелей и дарованій, которыя существовали, вѣроятно, въ одномъ воображеніи мечтателя; сѣтовалъ, что у повѣреннаго нѣтъ сестры, на которой бы онъ, Клэйвъ, могъ жениться, и расточалъ мнѣ тысячи простодушныхъ увѣреній въ дружбѣ и преданности, которыя здѣсь упоминаются, какъ признаки характера молодаго человѣка, а не какъ доказательства моихъ добрыхъ качествъ. Книги, подаренныя настоящему жизноописателю преданнѣйшимъ его другомъ, Клэйвомъ Ньюкомомъ, до-сихъ-поръ носятъ на заглавныхъ листахъ слѣды ребяческой руки и юной восторженности. Въ своей библіотекѣ Клэйвъ хранилъ экземпляръ Вальтера Лоррена, переплетенный и позолоченный съ такою роскошью, что авторъ краснѣлъ за свое произведеніе, которое въ послѣдствіи случалось ему видѣть на полкахъ книжныхъ лавокъ, въ изданіяхъ, доступныхъ самому скромному карману. Клэйвъ вспылилъ противъ газетнаго критика, который осмѣлился тиснуть невыгодный отзывъ объ этомъ сочиненіи, и чуть не вызвалъ его на дуэль, встрѣтясь съ нимъ разъ вечеромъ въ собраніи. По закону природы, дружба Клэйва пережила этотъ восторженный періодъ; но чувствованія обоихъ друзей не охладѣли, не смотря на то, что миновала пора мечтательности и роскошныхъ переплетовъ, съ золотымъ обрѣзомъ. Слѣдующая часть исторіи преданнаго юноши почерпнута изъ множества писемъ его къ возлюбленному другу. Свѣдѣнія, здѣсь собранныя, могутъ служить напоминаніемъ о былыхъ дняхъ тѣмъ изъ старшихъ его читателей, которые случайно перелистываютъ страницы романа, а, въ повѣсти о его заблужденіяхъ, страстяхъ и дѣйствіяхъ, читатели молодые могутъ найдти напоминаніе о своихъ собственныхъ.
   Въ отсутствіи графини, а можетъ-быть и Бэрнса, барьеръ между Клэйвомъ и этимъ семействомъ, казалось, былъ уничтоженъ. Молодые люди, любившіе его, могли видѣться съ нимъ такъ часто, какъ только выдумывалось ему бывать у нихъ. Они сбирались въ Баденъ: хочетъ ли ѣхать туда и онъ? Баденъ на пути въ Швейцарію; Клэйвъ могъ ѣхать въ Страсбургъ, Базель и такъ далѣе. Ему пріятно было отправиться съ кузинами, и путешествовать въ орбитѣ такой милой дѣвушки, какъ Этель Ньюкомъ. При Клэйвѣ, Джонъ Джэмсъ игралъ всегда роль второстепенную, и такимъ образомъ всѣ они проѣхали вмѣстѣ черезъ Кобленцъ, Майнцъ и Франкфуртъ, совершая путь каждому извѣстный, рисуя горы и замки, которые каждый изъ насъ рисовалъ на своемъ вѣку. Красота Этели привлекала взоры всѣхъ пассажировъ на всѣхъ пароходахъ; Клэйвъ гордился тѣмъ, что находился въ обществѣ такой милой особы. Далѣе семейство путешествовало въ двухъ изъ тѣхъ экипажей, какіе, бывало, стучали по континентальнымъ дорогамъ лѣтъ, двѣнадцать назадъ, и высаживали у гостиницъ дюжины Англичанъ и Англичанокъ.
   Путешествіе, съ начала до конца было исполнено, удовольствія и новизны; векселя, которыми мистеръ Бенсъ въ Фогъ-Кортѣ снабдилъ Клэйва Ньюкома, эсквайра, доставляли молодому джентльмену возможность пользоваться въ дорогѣ всѣми удобствами комфорта. Правда, онъ не рѣшался нанять камердинера, такъ какъ по общему его съ Джономъ Джэмсомъ приговору, два странствующіе артиста не имѣли права на такую аристократическую принадлежность; однакожь, они позволилъ себѣ купить въ Франкфуртѣ уютную, маленькую бричку (юноша имѣлъ вкусы человѣка comme il faut, былъ уже знающимъ въ винѣ, и въ гостиницахъ приказывалъ подавать лучшаго), и бричка путешествуетъ въ компаніи съ караваномъ лэди Анны, то нѣсколько позади, чтобъ избавиться отъ пыли, то впереди громадной колесницы, въ которой сидятъ дѣти и пасмурная гувернантка лэди Анны Ньюкомъ, охраняемые огромнымъ лондонскимъ лакеемъ, который смотритъ на Рейнъ и Неккеръ, на горы и долы, на села и развалины, съ одинаковымъ равнодушіемъ, маленькій Альфредъ и маленькій Эгбертъ никогда не прочь отъ того, чтобы выбраться изъ колесницы и изъ-подъ надзора миссъ Квигли, и станцію-двѣ, ѣдутъ въ бричкѣ Клэйва. Дѣвочки не рѣдко плачутъ и просятъ позволенія воспользоваться тою же привиллегіею. Надо признаться, что вѣроятно и Этель охотно бы отказалась отъ своего мѣста въ караванѣ, гдѣ ее окружаютъ мамашины собаки, книги, чемоданы, картонки съ шляпами, и прочій багажъ, безъ котораго нѣкоторыя англичанки высшаго круга не могутъ путешествовать; но миссъ Этель уже взрослая дѣвушка, она выѣзжаетъ въ свѣтъ, она представлена ко двору, и потому ей уже не прилично ронять свое достоинство и сидѣть не въ великолѣпномъ экипажѣ. Я, съ своей стороны, съ; удовольствіемъ воображаю молодаго человѣка, какъ онъ ищетъ удовольствій, наслаждается своимъ праздникомъ, и едва-ли что пріятнѣе, какъ смотрѣть на счастливаго юношу, вольнаго какъ птичка, и великодушнаго, съ довольствомъ и веселостью на лицѣ, живаго, дѣятельнаго, признательнаго за услуги и благородно пользующагося привилегіей юности -- быть счастливымъ и наслаждаться. Пой, рѣзвая птичка, пока длится весна; цвѣти, милый цвѣтокъ юности, пока сіяетъ солнце! Завтра не будетъ хуже отъ того, что ты былъ счастливъ сегодня, если настоящій день не опозоренъ поступкомъ, за которой придется тебѣ краснѣть въ наступающій. Джонъ Джэмсъ также имѣлъ свою долю въ наслажденіи; очаровательныя сцены вокругъ него не ускользали отъ зоркаго его глаза; онъ глоталъ удовольствіе молча; просыпался всегда съ зарею, и работалъ если не руками, такъ глазами и сердцемъ. Отрадно созерцать, и подобную, дѣйствительно-чистую, душу, кроткое,-- благоговѣйное созданіе, надѣленное сладостными дарами, смиренное и робкое, но въ дѣлѣ правды и справедливости непреклонное, благодарное Богу и человѣку, нѣжное, полное терпѣнія и, вѣрности. Клэйвъ,-- по прежнему былъ его героемъ, покровителемъ, пышнымъ принцемъ и вождемъ. Кто такъ твердъ духомъ, прекрасенъ, великодушенъ, уменъ, какъ Клэйвъ? Слышать пѣніе Клэйва, когда онъ сидитъ съ нимъ, за работой, совершать съ нимъ пріятный путь, среди прекрасныхъ, ландшафтовъ, озаренныхъ солнцемъ, все это доставляло Джону Джэмсу живѣйшее наслажденіе: онъ не обладалъ быстрымъ умомъ, однакожъ улыбался глазами на остроты Клэйва, иногда призадумывался надъ ними и разражался хохотомъ спустя нѣсколько минутъ, представляя такимъ образомъ новый источникъ для забавы веселыхъ путниковъ; маленькій Альфредъ хохоталъ отъ хохота Джона Джэмса. Такъ начинался и, оканчивался день веселаго странствованія, при неумолчныхъ шуткахъ, возвышавшихъ удовольствія пути и при вѣчно измѣняющихся, вѣчно очаровательныхъ улыбкахъ природы, сопровождавшихъ странствователей.
   Такимъ образомъ, по знакомой дорогъ, они доѣхали до города, прекраснѣйшаго изъ всѣхъ, гдѣ удовольствіе раскидываетъ свой шатеръ; куда люди веселые и грустные, дѣловые и безъ дѣла, степенные и вѣтреные, пріѣзжаютъ для забавы, дѣла, или отдыха куда лондонскія красавицы, протанцовавъ и прококетничавъ цѣлый сезонъ, собираются, чтобъ опять потанцовать и пококетничать; куда стекаются хорошо одѣтые плуты изо всѣхъ частей свѣта; гдѣ я видалъ, какъ суровые лондонскіе законники забываютъ парики и Темпль, и пытаютъ свое счастье противъ Фортуны и мосье Беназэ; гдѣ упрямые прожектеры стакиваются, глубокомысленно обдумываютъ вѣрную карту, ставятъ ее за-банкъ, проигрываются и занимаютъ сто франковъ для возвратнаго пути восвояси; гдѣ даже добродѣтельныя дамы рискуютъ мелкими кушами и подбираютъ выигрышь дрожащею рукой, рядомъ съ дамами, которыя вовсе не добродѣтельны и даже не носятъ имени добродѣтельныхъ; гдѣ молодые моты иногда срываютъ банкъ, и производятъ опустошеніе, какого не могъ бы произвесть самъ Геркулесъ; гдѣ вы встрѣчаете загадочныхъ графинь и княгинь, которыхъ мужья почти всегда находятся въ отсутствіи, въ своихъ обширныхъ помѣстьяхъ -- въ Италіи, Испаніи, Піемонтѣ -- и Богъ вѣсть гдѣ еще лежатъ ихъ владѣнія, между тѣмъ какъ стаи любезниковъ увиваются около этихъ странствующихъ Пенелопъ, ихъ благородныхъ супругъ; испанскіе гранды ордена Золотаго руна, французскіе графы, польскіе князья, итальянскіе принцы, которымъ числа нѣтъ, наполняютъ позолоченныя залы табачнымъ дымомъ, и бранятся на всѣхъ языкахъ, проклиная тотъ двойку, тотъ пятерку. Въ этомъ Вавилонѣ вы навѣрно услышите знаменитое англійское односложное слово, которымъ вещи, люди, счастье, даже глаза, обрекаются власти адскихъ божествъ. Да, гдѣ же его не слыхать? D -- the luck, говоритъ лордъ Кью, когда проигрываетъ кучи червонцевъ. D -- the luck, говоритъ Броунъ, который держалъ пять франковъ противъ его милости. Согро di Bacco! говоритъ графъ Феличе, котораго всѣ мы помнимъ курьеромъ. Ah, corbleu, кричитъ виконтъ де-Флоракъ, когда съ нимъ разстается послѣдній луидоръ. Однимъ словомъ, каждый проклинаетъ неудачу на своемъ родномъ языкѣ. Вотъ усладительный хоръ...
   Что лордъ Кью въ Баденѣ, тутъ нѣтъ ничего удивительнаго. Но изумляйтесь, если бъ вы услыхали о немъ на балѣ въ Бэкингэмскомъ дворцѣ, или въ караульнѣ, или у третьяго нильскаго водопада, или на ньюмаркетскомъ митингѣ. Онъ вездѣ бываетъ; дѣлаетъ все, что угодно; знаетъ всякого. На прошедшей недѣлѣ онъ выигралъ Богъ вѣсть сколько тысячъ луидоровъ въ банкѣ: по-видимому, Броунъ выбралъ одинъ изъ несчастнѣйшихъ дней для понтировки противъ его милости. Онъ ужинаетъ съ одинаковымъ аппетитомъ и весёлостью, какъ послѣ великой побѣды, такъ и послѣ отчаяннаго пораженія; а намъ извѣстно что выигрывать съ великодушіемъ, требуетъ гораздо больше твердости духа, чѣмъ проигрывать. Сонъ его не возмущается ни тѣмъ событіемъ, ни другимъ. Онъ готовъ играть въ кегли цѣлое утро, рѣзвиться съ дѣтьми послѣ двѣнадцати часовъ (онъ въ дружбѣ съ половиною дѣтей въ Баденѣ); онъ охотно оставитъ зеленое сукно и откажется отъ риска и его потрясеній, чтобъ съиграть партію въ копѣечный вистъ съ генераломъ Фоджи или протанцовать контрдансъ съ миссъ Фоджи въ танцовальномъ залѣ. Отъ принца такого-то, знаменитѣйшаго гостя въ Баденѣ, до Броуна, маркера, который впрочемъ считаетъ себя не изъ послѣднихъ, лордъ Кью -- любезный товарищъ каждому; для каждаго у него есть ласковое слово, отъ каждаго -- ему ласковый привѣтъ.
   

XXVIIІ.
Гд
ѣ Клэйвъ начинаетъ видѣть свѣтъ.

   Въ обществѣ, собравшемся въ Баденѣ, Клэйвъ нашелъ двухъ-трехъ старыхъ знакомыхъ; между прочими и парижскаго своего друга, мосье де-Флорака, хотя въ положеніи не такъ блистательномъ, въ какомъ видѣлъ его въ послѣдній разъ на Бульварѣ. Флоракъ сознавался, что Фортуна была очень не благосклонна къ нему въ Баденѣ. И дѣйствительно: она не только опорожнила его кошелекъ, но опустошила чемоданъ и шкатулку съ брилліантами и сундукъ съ бѣльемъ: все это пошло на карту противъ мелкихъ кушей мосье Беназэ. Эта кампанія была для меня Москвою, mon cher, говорилъ Клэйву Флоракъ. Я разбитъ на голову проклятымъ Беназэ; я не выигралъ ни одного сраженія. Я проигралъ деньги, багажъ, мои военные снаряды, все, кромѣ чести, которую, впрочемъ, мосье Беназэ не принимаетъ за ставку: согласись онъ на это, сотни изъ здѣшнихъ гостей пустили бы ее на карту. Иногда мнѣ приходило въ голову отправиться домой; матушка, ангелъ милосердія; она приняла бы своего блуднаго сына и заколола бы для меня самаго жирнаго теленка. Но что прикажете дѣлать? Не терплю телятины. Притомъ же мой почтенный братецъ страшный Жидъ въ извѣстныхъ отношеніяхъ; сущій Беназэ: Правда, я не разъ скорбѣлъ душой -- но о томъ только, что выпадалъ нечетъ, или на оборотъ. Проклятое авось преслѣдовало меня какъ угрызеніе совѣсти, и когда выпадала черная, я желалъ самому превратиться въ красную. Въ другомъ отношеніи у меня вовсе нѣтъ раскаянія; и игрокъ; такимъ сотворила меня природа, какъ она же создала моего братца святошей. Архіепископъ страсбургскій намъ родственникъ; я видѣлъ его, когда былъ въ Страсбургѣ, въ послѣднее странствованіе въ Mont de Piété. Я сознался ему, что готовъ унесть у него золотую табакерку съ брилліантами", и отдать въ закладъ, чтобъ достать денегъ на карты: добрый прелатъ, улыбнулся и велѣлъ своему слугѣ припрятать табакерку. Не хотите ли обѣдать со мной? Содержатель гостинницы, гдѣ я живу, былъ управителемъ у нашего кузена, герцога иврійскаго, и готовъ мнѣ вѣрить въ долгъ сколько угодно. Впрочемъ, я не употребляю во зло его благородной довѣренности. Любезнѣйшій! у меня на столѣ каждый день бываетъ столько серебряныхъ кувертовъ, что послушайся я, внушеній сатаны, -- завтра же я могъ бы поправить свое состояніе; но я говорю сатанѣ: vade retro. Такъ пойдемте же, пообѣдаемъ: у Дюлюка кухня отличная.
   Эти простодушныя признанія произносилъ джентльменъ, лѣтъ сорока отъ роду, который въ Парижѣ и большомъ европейскомъ свѣтѣ разъигрывалъ роль молодаго человѣка такъ долго, что ужь не умѣлъ, или не хотѣлъ браться за другую. У него не было недостатка въ ловкости; характера онъ былъ прекраснѣйшаго; воспитанъ превосходно; сохранялъ веселость даже послѣ своей московской кампаніи. Всѣмъ извѣстно было, что онъ не трусъ; а дурная репутація, вѣроятно, преувеличивала его склонность къ фанфаронству и подобнаго рода качествамъ. Если бы мать его не была еще въ живыхъ, онъ можетъ-быть не вѣрилъ бы въ добродѣтель ни единой женщины. Но эту женщину онъ боготворилъ, и говорилъ съ нѣжностью и восторгомъ объ ея неизмѣнной любви, терпѣніи и добротѣ.-- Взгляните на этотъ медаліонъ, сказалъ онъ: это ея портретъ; я съ нимъ никогда не разлучаюсь, никогда! Разъ онъ спасъ мнѣ жизнь въ одномъ дѣлѣ за -- за женщину, нестоившей пороху, который я сжегъ для нея съ бѣднымъ Жюлемъ. Пуля его попала вотъ сюда, въ жилетъ, перебила ребро и уложила въ постель, съ которой я бы и не всталъ, если бъ не этотъ медаліонъ. Да, моя матушка -- настоящій ангелъ. Я увѣренъ, что небо не откажетъ ни въ чемъ этой святой душѣ, и слезы ея омоютъ мои грѣхи.
   Клэйвъ улыбнулся.-- Я думаю, что госпожѣ де-Флоракъ приходится довольно плакать, сказалъ онъ.
   -- Enormément, мой другъ! я каюсь! каюсь чистосердечно; но демоны осаждаютъ меня -- здѣшнее аффенталерское вино имѣетъ вкусъ очень пріятный -- страсти разрываютъ меня, юный другъ, мой! Игра гибельна, но не такъ гибельна, какъ женщина. Подвиньте ко мнѣ эти раки: они такъ жирны и сочны.-- Пусть мой примѣръ будетъ вамъ наукой; избѣгайте того и другаго. Я видѣлъ, какъ вы увивались вокругъ зеленыхъ столовъ, и глаза ваши сверкали при видѣ грудъ золота; я замѣтилъ, какъ вы заглядывались на нашихъ баденскихъ красавицъ. Берегитесь этихъ сиренъ, молодой человѣкъ! Возьмите меня себѣ въ менторы, избѣгая того, что я дѣлалъ -- само-собою разумѣется. Вы еще не пробовали играть? И не пробуйте; а стали играть, такъ примите за правило: не отъигрываться. Игра должна быть дѣломъ не расчета, а вдохновенія. Мой расчетъ былъ непреложенъ, и что вышло? Кошелекъ -- пустъ; комоды -- пусты; нессесеръ отправился въ Страсбургъ. Гдѣ моя шуба, Фредерикъ?
   -- "Parbleu! rous le savez bien, monsieur le vicomte! отвѣчалъ Фредерикъ, прислуживавшій за столомъ Клэйву и его другу.
   -- Отличнѣйшая соболья шуба, цѣною въ три тысячи франковъ, которую я выигралъ въ билльярдъ. Эта шуба теперь въ Страсбургѣ въ Mont de Piété, гдѣ ее точутъ презрѣнные черви. Двѣсти франковъ и этотъ ярлыкъ, вотъ все, что остается теперь представителемъ шубы. А сколько у меня рубашекъ, Фредерикъ?
   -- Eh, parbfeu, monsieur le vicomte sait bien que nous avons toujours vingt quatre chemises, говоритъ сквозь зубы Фредерикъ.
   Monsieur le vicomte вскакиваетъ изъ-за обѣденнаго стола.-- Двадцать четыре рубашки, кричитъ онъ, а я сижу цѣлую недѣлю безъ луидора въ карманѣ! Belitre! Nigaud!" -- Виконтъ выдвигаетъ ящикъ за ящикомъ, но слѣдовъ излишества въ бѣльѣ, о которомъ говорилъ слуга, не оказывается ни въ одномъ: пасмурная рожа Фредерика скривляется пасмурной улыбкой.
   -- О, вѣрный мой Фредерикъ, прощаю тебя! Мосье Ньюкомъ пойметъ мою невинную плутню. Фредерикъ служилъ въ одной ротѣ со мной и съ-тѣхъ-поръ остается при мнѣ. Онъ -- Калебъ Бальдерстонъ, а я -- Равенсвудъ. Да, я Эдгардъ. Подай-ка намъ кофе да сигаръ, мой Бальдерстонъ.
   -- Plait il, monsieur le vicomte? говоритъ французскій Калебъ.
   -- Ты не понимаешь по-англійски; не читаешь Вальтеръ-Скотта! восклицаетъ его господинъ. Я разсказывалъ мосье Ньюкому твою исторію и мои бѣдствія. Поди, достань-ка намъ кофе, Nigaud!
   За чашкой развеселяющаго напитка, старшій изъ собесѣдниковъ добродушно сознается своему гостю, почему онъ предпочитаетъ пить кофе лучше въ отелѣ, чѣмъ въ большомъ Café de la Rédonte, и заключаетъ цитатой: duris urgens in reluis ogeslass, произнося ее настоящимъ французскимъ выговоромъ.
   Клэйва чрезвычайно забавляла веселость виконта послѣ всѣхъ его неудачъ и московской кампаніи. Ему пришло на мысль, что онъ не дурно употребилъ бы одинъ изъ векселей мистера Бена, оказавъ пособіе этому герою. Можетъ-статься, къ этому-то концу и стремились всѣ признанія Флорака, хотя неисправимый сорокалѣтній юноша -- надо отдать ему справедливость -- готовъ былъ довѣрять свои похожденія каждому встрѣчному, который бы только хотѣлъ слушать: и точное положеніе его гардероба, и исторію его заложенной шубы, несесера, перстней и часовъ были извѣстны всему Бадену.
   -- Вы совѣтуете мнѣ жениться и устроиться, сказалъ Клэйвъ, выслушавъ длинный панегирикъ виконта прелестямъ молодой англичанкѣ, съ которою онъ видѣлъ Клэйва прогуливающимся въ саду: отчего-же вы не женитесь и не устроитесь?
   -- Э, mon cher, да я уже женатъ. Вы этого не знаете? Я женатъ съ іюльской революціи. Да. Тогда мы были бѣдны; такими же остаемся и теперь. Мои кузены, сыновья герцога иврійскаго и его внукъ были еще живы. Не видя никакого спасенія, преслѣдуемый жидами-кредиторами, я женился на виконтессѣ де-Флоракъ. Понимаете, я далъ ей громкое имя, въ замѣнъ пошлаго миссъ Гигъ: извѣстна ли вамъ эта манчестерская фамилія? Она была тогда зрѣлыхъ лѣтъ. Виконтессѣ теперь -- но довольно того, что я женатъ на ней пятнадцать лѣтъ, а она не думаетъ еще умирать. Союзъ нашъ былъ несчастливъ, другъ мой; мадамъ Поль-де-Флоракъ -- реформатка -- не англиканской церкви, а диссидентка, не знаю какого сорту. Нѣсколько времени послѣ женитьбы, на которую я рѣшился чисто по расчету, мы жили въ отелѣ Флораковъ. Гостиная виконтессы всегда была полна стариковъ, несносныхъ до смерти. Виконтесса нападала на моего бѣднаго отца, когда онъ, сидя въ инвалидныхъ креслахъ, не могъ избавиться отъ нея; матушку мою, эту святую женщину, безпрестанно попрекала за то, что единственными предметами ея заботъ были для нея одни дѣти. Насъ, католиковъ, сохраняющихъ обычаи обряды отцовъ, звала Римлянами, обижала мою родительницу, загромождала спальню аббата книгами. Ахъ, другъ мой, какой добрый король быль Карлъ IX, и какая мудрая государыня была его мать! Мы жили нѣсколько времени въ разводѣ; богатство ея было черезъ-чуръ преувеличено. Кромѣ уплаты моихъ долговъ, я не обязанъ ей ничѣмъ. Желательно бы было, чтобъ я могъ сказать то же о другихъ. Не прогуляться ли? Mauvais sujet! Я вижу, что васъ такъ и тянетъ къ зеленому сукну.
   Клэйва вовсе не тянуло къ зеленому сукну; но собесѣднику его не сидѣлось ни у сукна, ни вдали отъ него. Послѣ выигрыша, говорилъ мосье де-Флоракъ, лучше всего проигрышъ, а послѣ проигрыша всего лучше смотрѣть на игру. И такъ, онъ и Клэйвъ отправились въ Редутъ, гдѣ лордъ Кью игралъ съ толпой озадаченныхъ аматеровъ и бездыханныхъ понтеровъ, дивившихся его смѣлости и счастью. Клэйвъ, сказавъ, что вовсе не понимаетъ игры, вынулъ пять наполеондоровъ изъ кошелька, и умолялъ Флорака пустить ихъ выгоднѣйшимъ образомъ въ рулетку. Флоракъ сталъ-было возражать; однако жь золото скоро пошло на столъ, гдѣ росло и множилось изумительно, такъ-что черезъ четверть часа Флоракъ подалъ Клэйву цѣлую горсть золотыхъ монетъ. Тутъ Клэйвъ, краснѣя, предложилъ Флораку половину выигрыша, предоставляя ему заплатить долгъ, когда вздумается. Въ этотъ вечеръ Фортуна необычайно благосклонствовала супругу миссъ Гиггъ: черезъ часъ онъ насильно заставилъ Клэйва принять обратно ссуду, а два дня спустя, явился уже съ запонками, разумѣется, и съ рубашками, освобожденными изъ плѣненія, часами, перстнями и цѣпочками; а при отъѣздѣ въ бричкѣ изъ Страсбурга, видѣли его въ пресловутой собольей шубѣ.-- Что касается меня, -- писалъ Клэйвъ, я положилъ обратно въ кошелекъ пять наполеондоровъ, съ которыхъ началъ игру; а выигрышъ высыпалъ на столъ, гдѣ онъ сначала удвоился, потомъ учетверился и наконецъ исчезъ со стола, къ величайшему моему успокоенію. Послѣ этого лордъ Кью пригласилъ меня ужинать и мы провели пріятный вечеръ.
   Это было первымъ и послѣднимъ появленіемъ мистера Клэйва въ роли игрока. Джонъ Джэмсъ нахмурился, когда услыхалъ объ этихъ продѣлкахъ молодаго человѣка. Парижскій пріятель Клэйва вовсе не нравился англійскому его спутнику; не нравились ему и друзья парижскаго пріятеля, Испанцы, Италіянцы, съ громкими титулами, съ блестящими орденами, и дамы, принадлежавшія къ ихъ обществу. Случайно онъ встрѣтилъ въ этой компаніи Этель, въ сопровожденіи кузена ея, лорда Кью. Тутъ не было ни одной женщины, которая не была бы героиней какой-нибудь скандалезной исторіи. Тутъ была графиня Калипсо, за которой ухаживалъ герцогъ Улиссъ; тутъ была маркиза Аріадна, съ которой принцъ Тезей поступилъ такъ безчестно, и которая обратилась къ Бахусу за утѣшеніемъ въ скорби. Тутъ была мадамъ Медея, которая рѣшительно убила старика-отца поведеніемъ своимъ съ Язономъ: она дѣлала все для Язона -- достала ему золотое руно отъ матери, и теперь встрѣчаетъ его каждый день прогуливающагося подъ ручку съ блондинкой невѣстой. Джонъ Джэмсъ сравнивалъ Этель, кружившуюся среди этого сбора, съ дамой среди раута у Комуса, Тутъ были Фавны и Сатиры; тутъ были беззаботные язычники, пьющіе и танцующіе, играющіе и охотящіеся; хохочущіе на шутки, которыхъ не слѣдовало бы произносить; издѣвающіеся надъ честными, простыми людьми, которые проходятъ подъ окнами ихъ палаццо -- нарушители порядка и спокойствія. Ахъ, если бъ мистриссъ Броунъ, которая уложила дѣтей спать въ отелѣ, знала исторію того достопочтеннаго по наружности человѣка, который сидитъ теперь съ нею рядомъ, и черезъ терпѣливую спину котораго она отважно протягиваетъ руку, чтобъ взять обратно свою двухфранковую монету, между-тѣмъ, какъ колонны собственныхъ его луидоровъ смѣло идутъ въ бой съ Фортуной -- какъ бы она отскочила отъ плеча, къ которому прикасается! Этотъ человѣкъ, такой почтенный и благовоспитанный, такъ хорошо одѣтый, съ такими бѣлыми руками, много погубилъ довѣрчивыхъ сердецъ, разорвалъ многія узы, написалъ много ложныхъ обѣщаній, далъ множество ложныхъ клятвъ; отвергъ безжалостно множество слезныхъ моленій и бросилъ ихъ въ огонь; тысячи разъ передергивалъ карты, поддѣлывалъ игральныя кости, не разъ развѣдывался пистолетомъ или кинжаломъ съ такимъ же хладнокровіемъ и ловкостью, съ какою теперь строитъ батальоны своихъ червонцевъ.
   Ридлей убѣгалъ подобныхъ негодяевъ по внушенію своей робкой и кроткой натуры; но Клэйвъ, надо сознаться, былъ не такъ щекотливъ. Во-первыхъ, онъ не зналъ тайны ихъ темныхъ дѣлъ, и его ясная душа, незатѣненная еще заботами, помрачившими ее въ послѣдствіи, сіяла на всѣхъ одинаково. Свѣтъ былъ для него гостепріимнымъ домомъ; каждый день -- удовольствіемъ; вся природа -- веселымъ праздникомъ; онъ не встрѣчалъ характера, въ которомъ бы видѣлъ несогласіе съ собственнымъ; претензіи возбуждали въ немъ только смѣхъ, а лицемѣрія онъ не могъ бы понять, хотя бы дожилъ до столѣтней старости; ночь приносила ему долгій сонъ, а утро -- радостное пробужденіе. Съ этими завидными привиллегіями юности, какія сравнятся наслажденія старости? какіе сны честолюбія? какіе дары Фортуны и славы? Счастливый, радушный характеръ Клэйва сіялъ у него на лицѣ, и всякой, кто его видѣлъ, чувствовалъ къ нему благорасположеніе. Подобно непорочнымъ дѣвамъ сказки и баллады, съ улыбкою странствующимъ въ мрачныхъ лѣсахъ и силою своихъ прелестей покоряющимъ драконовъ и львовъ, юноша до-сихъ-поръ беззаботно и безбѣдно странствовалъ по свѣту; еще ни одинъ великанъ не сбилъ его съ пути; ни одинъ людоѣдъ не прикоснулся къ нему жадными зубами, и -- величайшее счастье для человѣка съ пламенной душой -- ни одна коварная чародѣйка или хитрая сирена не завела его въ свою пещеру, не заманила въ свои волны -- куда такъ часто увлекаются молодые простячки, и гдѣ они гибнутъ тѣломъ и душой.
   Клэйвъ пробылъ въ Баденѣ не долго, потому-что, какъ мы уже сказали, скоро наступала зима, а цѣлью молодыхъ художниковъ былъ Римъ; однакожь онъ провелъ въ этихъ очаровательныхъ мѣстахъ много дней, о которыхъ въ послѣдствіи онъ и другая еще особа, вѣроятно, вспоминали не разъ, какъ объ одномъ изъ счастливѣйшихъ періодовъ своей жизни. Въ бумагахъ полковника Ньюкома, къ которымъ имѣлъ доступъ фамильный біографъ, находится два письма Клэйва, писанныя въ это время изъ Бадена, и исполненныя радостныхъ чувствованій и любви. Письмо No 1 гласитъ: "Здѣсь Этель самая милая дѣвица. На балахъ, всѣ принцы, графы, герцоги, Парѳяне, Мидяне и Эламиты только и думаютъ какъ бы потанцовать съ нею. Она посылаетъ дядюшкѣ увѣренія въ искренней любви". Противъ словъ: "милая дѣвица" написано бойкой женской рукой односложное слово: "дрянь"; а противъ словъ "искренней" любви поставлена той же рукой звѣздочка, и внизу страницы примѣчаніе: Да, посылаю, Э. Н.
   Въ письмѣ No 2, двѣ первыя страницы плотно исписаны рукою Клэйва и содержатъ отчетъ о его занятіяхъ, и интересныя подробности о жизни въ Баденѣ, о тамошнемъ обществѣ, о встрѣчѣ съ парижскимъ знакомцемъ, мосье де-Флоракомъ и о пріѣздѣ кузины Флорака, герцогини иврійской, которой титулъ наслѣдуетъ виконтъ. Въ письмѣ и помину нѣтъ о страсти Флорака къ игрѣ; но Клэйвъ добродушно сознается, что поставилъ на карту пять наполеондоровъ, удвоилъ ихъ, учетверилъ, потомъ спустилъ весь выигрышъ и отошелъ отъ стола съ прежними пятью фунтами стерлинговъ и съ обѣщаніемъ никогда больше не играть, Этель, заключаетъ онъ: поглядываетъ на меня изъ-за плеча. Она находитъ меня такимъ восхитительнымъ созданіемъ, что не можетъ быть спокойна безъ меня. Она поручаетъ мнѣ сказать, что я лучшій изъ сыновей и кузеновъ, что я, однимъ словомъ, душ...-- Окончаніе этого важнаго слова не дописано, и вмѣсто его поставлены женской рукой какія-то каракульки. Въ полинялыхъ чернилахъ, на желтой бумагѣ, которая можетъ-быть странствовала взадъ и впередъ по океанамъ, которая десятки лѣтъ, можетъ-быть, лежала запертая въ ящикахъ, между-тѣмъ какъ друзья ваши отходили одинъ за другимъ въ вѣчность и голова ваша покрывалась сѣдиной,-- кто не отрывалъ подобныхъ этому воспоминаній, съ которыхъ прошедшее улыбается вамъ такъ грустно, на мгновеніе всплывая изъ Гадеса, чтобъ потомъ снова потонуть въ холодныхъ тѣняхъ, можетъ быть съ слабымъ, чуть-чуть внятнымъ звукомъ знакомаго когда-то голоса, эхомъ знакомаго когда-то смѣху? Недавно я взглянулъ на стѣну неаполитанскаго музея, гдѣ геркуланскій мальчишка, восемьнадцать столѣтій назадъ, начертилъ гвоздемъ фигуру воина. Я воображалъ ребенка передъ собой: видѣлъ какъ онъ, окончивъ свои гравюры, оборачивается и смотритъ на меня съ улыбкой. Кто изъ насъ, тридцатилѣтнихъ, не имѣлъ своей Помпеи? Глубоко подъ пепломъ лежитъ жизнь юноши -- беззаботность, удовольствіе, страсть, и милая радость. Вы открываете старинную шкатулку съ письмами; разглядываете свои дѣтскія каракульки или письма отъ матери къ вамъ, когда вы были въ школѣ, и сердце ваше надрывается. О, скоро ли наступитъ день, когда грады и веси обнажатся, и кровли раскроются, и каждая щелка сдѣлается явною передъ свѣтомъ горнимъ, отъ форума до лупанара!
   Этель беретъ перо.-- Любезный дядюшка, говоритъ она, пока Клэйвъ, призадумавшись, смотритъ въ окно, позвольте мнѣ приписать вамъ двѣ, три строки на его письмѣ, хоть мнѣ извѣстно, что вы никого не слушаете съ такимъ удовольствіемъ, какъ его. Желала бы я обрисовать его вамъ такъ, какъ онъ стоитъ теперь у окна, будто живая картина здоровья, веселости и доброты. Всѣ его любятъ: онъ всегда простъ, всегда веселъ, всегда всѣмъ доволенъ. Онъ рисуетъ съ каждымъ днемъ лучше, и дружба его къ мистеру Ридлею, прекрасному молодому человѣку и отличному художнику, превосходящему самого Клайва, въ высшей степени пламенна и дѣлаетъ величайшую честь вашему сыну. Вы велите Клэйву не продавать своихъ картинъ, не правда ли? Я знаю, что въ этомъ нѣтъ худаго, но вашъ сынъ можетъ имѣть притязаніе на положеніе выше художника. Для Ридлея это -- возвышеніе, для него же это -- паденіе. Артистъ, органистъ, піанистъ, все это люди прекрасные, слова нѣтъ; но вы знаете, они не нашего круга, а Клэйвъ долженъ принадлежать къ нашему.
   Мы встрѣтили его въ Боннѣ на пути сюда, гдѣ мы собираемся на баденскій, что я называю, конгрессъ. Глава дома Кью здѣсь, и все время, которое остается ему отъ кегель, отъ куренья сигаръ, отъ картъ по вечерамъ, отъ герцогини иврійской, отъ мадамъ де-Крюшкассэ и разнохарактерной толпы здѣшнихъ гостей, онъ любезно посвящаетъ мнѣ. Лордъ и лэди Доркингъ здѣсь, съ миленькой дочерью, Кларой Пуллейнъ; сюда же ѣдетъ Бэрнсъ. Дядя Гобсонъ возвратился въ Ломбардскую улицу на смѣну. Я думаю, вы скоро услышите о леди Кларѣ Ньюкомъ. Бабушка, которая должна была предсѣдательствовать на баденскомъ съѣздѣ и до-сихъ-поръ господствуетъ надъ домомъ Кью, задержана въ Киссингенѣ припадкомъ ревматизма: мнѣ жаль бѣдной тетушки Джуліи, которой нельзя оставить больную. Вотъ всѣ наши новости. Я вижу, что исписала цѣлую страницу; мужчины пишутъ плотнѣе насъ. Я ношу дорогую брошку, которую вы мнѣ дали; часто и безпрестанно думаю объ васъ дорогой, добрый дядюшка. Любящая васъ Этель".
   Кромѣ рулетки и картъ, въ Баденѣ занимаются многими другими интересными играми, которыя разъигрываются не на зеленомъ столѣ. Эти невинныя развлеченія и jeux de société могутъ происходить вездѣ: въ аллеѣ парка, на пикникѣ въ старинномъ замкѣ, или въ красивенькой охотничьей хижинѣ, на балѣ въ редутѣ, въ игорныхъ залахъ, за спиною игроковъ, которыхъ зрѣніе поглощено одними только кучами червонцевъ и картами, или въ саду передъ конверсаціонными комнатами, гдѣ тысячи народу пьютъ и болтаютъ, ротозѣйничаютъ и курятъ, между-тѣмъ какъ австрійскій оркестръ, въ маленькомъ музыкальномъ павильонѣ, разъигрываетъ восхитительнѣйшіе мазурки и вальсы. Здѣсь вдовушка выставляетъ на показъ трауръ и стрѣляетъ свѣтлыми глазками въ богатаго холостяка, пожилаго или юношу -- все равно. Тамъ ухищренная многолѣтнимъ опытомъ барыня ловитъ въ свои сѣти молодаго простачка, у котораго больше денегъ, чѣмъ ума, и мы, зная его слабость и ея искусство, можемъ навѣрное держать пари, что птичка попадется. Тутъ мама, можетъ-быть небогатая деньгами, но обильная другимъ, болѣе привлекательнымъ металломъ, ставитъ свою дѣву-дочь на-банкъ противъ лѣсовъ и луговъ графа Федекера; или лордъ Леклэндъ на банковые билеты миссъ Багъ рискуетъ своей дворянской короной, изъ которой всѣ брилліанты давно вынуты и заложены. Такимъ образомъ, среди нашихъ непосредственныхъ знакомцевъ, разъигрывались двѣ-три забавныя игорки, въ сторонѣ отъ пошлаго зеленаго сукна, за которымъ ратовалъ разный сбродъ: до него намъ нѣтъ и дѣла. Намекъ обо всемъ этомъ представленъ читателю въ предидущемъ извлеченіи изъ письма миссъ Этели Ньюкомъ: кромѣ того, тутъ играли и страсти, о которыхъ скромная молодая дѣвушка-Англичанка не могла и догадываться. Впрочемъ, не будемъ слишкомъ поспѣшны и одумаемся прежде, чѣмъ станемъ гордиться нашею добродѣтелью. Тарифъ британской добродѣтели составленъ удивительно. Спасибо обществу, которое начертало эти законы! Комары изгнаны изо всѣхъ портовъ, или допускаются въ нихъ, не иначе, какъ послѣ внимательнѣйшаго осмотра, и то съ неохотой, а верблюдамъ входъ открытъ вездѣ. Законъ не допускаетъ извѣстныхъ статей багажа, а между тѣмъ они открыто провозятся передъ глазами потворствующихъ стражей, и носятся всѣми, каждый день, безъ зазрѣнія совѣсти и стыда. Стыдъ? Да, что такое стыдъ? По законамъ англійскаго общественнаго устройства, добродѣтель часто считается постыдною, а стыдъ -- почетнымъ. Ваша правда, если она разнствуетъ съ правдою сосѣда, производитъ охлажденіе друзей, вызываетъ слезы матери -- возбуждаетъ гоненіе свѣта. Любовь позволяется только при извѣстныхъ ограниченіяхъ, которыя убиваютъ ея сладостную свободу. Проступокъ въ мужчинѣ такъ легокъ, что облагается грошевою пеней, тогда какъ въ женщинѣ онъ такъ тяжелъ, что никакое раскаяніе не смываетъ его. Развѣ вы никогда не слыхали о бѣдномъ, впавшемъ въ руки разбойниковъ, странникѣ, которому не хочетъ помочь ни одинъ фарисей?-- О бѣдной женщинѣ, постигнутой еще большимъ бѣдствіемъ, кающейся и плачущей, которую толпа готова побить каменьями? Я часто хожу въ этомъ баденскомъ саду, когда заходящее солнце золотитъ окрестные холмы, когда оркестръ гремитъ веселыми звуками, когда счастливыя дѣти хохочутъ и бѣгаютъ въ аллеяхъ, когда игорныя зала блестятъ лампами, когда толпы искателей удовольствія бродятъ, курятъ, волочатся и жужжатъ; хожу и спрашиваю себя: тотъ ли виновнѣе, кто болѣе другаго провинился? Кто виновнѣе -- этотъ ли мотъ, что сидитъ въ дурномъ обществѣ, играетъ въ кости и упивается шампанскимъ, или тотъ скупецъ, что завидуетъ ему? Эта ли поникшая головой вдовушка, что украдкой бѣжитъ съ своимъ бѣднымъ малюткой, или та злая, старая, безукоризненная лэди, что косится на нее, идя подъ-ручку съ лордомъ?
   Въ прошедшемъ маѣ, когда всѣ стекались на художественную выставку, Этель Ньюкомъ приглашена была посмотрѣть картины старухой бабкой, суровою лэди Кью, которая все еще намѣревалась владычествовать надъ всѣмъ семействомъ. Дѣвушка была не въ духѣ, и вѣроятно между нею и бабкой произошелъ крупный разговоръ,-- я разумѣю такой, какой можетъ происходитъ въ образованномъ семействѣ. Обѣ онѣ подошли къ картинѣ Гонта, представляющей одну изъ тѣхъ фигуръ, которыя онъ умѣетъ изображать съ такою мастерской истиной и поразительностью -- безпомощную, вѣроятно безпріютную молодую дѣвушку. Необыкновенная вѣрность деталей и внушающая жалость красота выраженія ребенка, привлекли вниманіе старой лэди Кью, которая была отличнымъ судьей въ произведеніяхъ искусства, и она нѣсколько минутъ стояла передъ картиной, рядомъ съ Этелью. Дѣйствительно: едва ли можно было вообразить что-нибудь проще и трогательнѣе; вдругъ Этель захохотала, и бабка, приподнявъ голову отъ костыля, на который упиралась, увидала саркастическое выраженіе въ глазахъ дѣвушки.
   -- У тебя нѣтъ вкусу къ картинамъ; есть, мнѣ кажется, только къ живописцамъ, сказала лэди Кью.
   -- Я смотрѣла не на картину, возразила съ прежней улыбкой Этель, а на этотъ зеленый билетъ въ углу.
   -- Продана, сказала лэди Кью. Разумѣется, что продана; всѣ картины Гонта сейчасъ раскупаются. "Здѣсь нѣтъ ни одной изъ нихъ, на которой-бы не было зеленаго билета. Онъ -- удивительный художникъ. Не знаю, въ какомъ родѣ онъ превосходнѣе: въ комическомъ или трагическомъ.
   -- Я думаю, бабушка, вотъ объ чемъ, сказала Этель: когда насъ, молодыхъ дѣвушекъ, вывозятъ и выводятъ на показъ, не мѣшало бы наклеивать намъ на спину такіе же зеленые билеты съ надписью: Продана. Это предупредило бы много хлопотъ и торговъ. Подъ конецъ сезона пріѣхалъ бы хозяинъ и повезъ бы насъ домой.
   Бабушка сказала только:-- Этель, ты помѣшалась! и прихрамывая, поплелась къ картинѣ Каттермоля.-- "Какой великолѣпный колоритъ! Какой романтическій сумракъ! какая легкая кисть и искусная рука!" Лэди Кью умѣла цѣнить картины, понимала поэзію и плакала надъ хорошимъ романомъ. Въ этотъ день, молодой Даукинсъ, совершенствующійся художникъ, который ежедневно приходилъ въ галлерею и по цѣлымъ часамъ любовался собственнымъ своимъ произвеніемъ, испугался, замѣтивъ, что на углу его картины нѣтъ зеленаго билета, и указалъ этотъ недостатокъ хранителю картинъ. Пэйзажъ Даукипса дѣйствительно былъ проданъ, деньги получены, и потому большой бѣды тутъ не было. Въ тотъ же самый вечеръ, когда фамилія Ньюкомовъ собралась къ обѣду въ Паркъ-лэнѣ, Этель появилась съ яркимъ зеленымъ билетомъ, наколотымъ на бѣломъ муслиновомъ платьѣ, и на вопросъ, что значитъ эта странная Фантазія, сдѣлала реверансъ лэди Кью, посмотрѣла ей прямо въ лицо и потомъ поворотясь къ отцу, сказала: Я -- живая картина, папа. Я -- 46 нумеръ съ художественной выставки.
   -- Душечка, что ты подъ этимъ разумѣешь? спрашиваетъ мамаша, а лэди Кью, съ необыкновеннымъ проворствомъ подскочивъ съ помощью коротковатаго костыля къ миссъ Этели, сорвала съ ея груди билетъ, и навѣрно ударила бы ее по уху, если бы не было тутъ ея родителей, и если бы не пожаловалъ въ эту минуту лордъ Кью.
   Этель цѣлый вечеръ толковала о картинахъ и не хотѣла слышать ни о чемъ другомъ; бабушка ушла разсерженная. Она обо всемъ пересказала Бэрнсу, и когда всѣ разъѣхались, то-то поднялась въ домѣ суматоха, съ лукавой улыбкой говорила мадамъ Этель, разсказывая эту исторію: Бэрнсъ готовъ бы былъ убить и съѣсть меня, но я не боялась Бэрнса".-- Изъ этого небольшаго анекдота, пересказаннаго жизнеописателю, спустя нѣсколько лѣтъ послѣ событія, особою, которой онъ называть не намѣренъ, жизнеописатель заключаетъ, что въ домѣ сэра Брэйана Ньюкома бывали жаркіе споры, жестокія гостиныя битвы, которымъ, можетъ-статься, служили поводомъ извѣстныя картины извѣстнаго живописца, и въ которыхъ противъ миссъ Ньюкомъ дѣйствовали соединенныя силы всего семейства. Что подобныя побоища совершаются и въ другихъ семействахъ, кто станетъ утверждать или оспаривать? Кто изъ пріѣхавшихъ къ обѣду, встрѣченный любезнымъ хозяиномъ съ радушнымъ рукоплесканіемъ, и милою хозяйкой съ очаровательной улыбкой, смѣетъ подумать, что мистеръ Джонсонъ, полчаса назадъ, на верху, бранился изъ своего кабинета съ мистриссъ Джонсонъ, зато, что она заказала палтусину вмѣсто лососка; кто смѣетъ подумать, что мистриссъ Джонсонъ, такъ умильно бесѣдующая въ эту минуту съ лэди Джонсъ о своихъ и ея милыхъ дѣтяхъ, кричала такъ, что чуть не лопнули у нея глаза, когда горничная зашпиливала на ней платье, и экипажи съ гостями въѣхали во дворъ? Слуги знаютъ всѣ эти исторіи; а намъ, въ гостиныхъ, онѣ неизвѣстны. Послушайте, съ какимъ почтеніемъ Джонсонъ проситъ присутствующаго пастора благословить трапезу!
   Каковы бы ни были эти семейныя ссоры, что прошло, то прошло, и останемся при слѣдующемъ убѣжденіи: хорошо или дурно, только миссъ Этель Ньюкомъ выбрала себѣ цѣль, и имѣла духу настоять на своемъ. Она рѣшилась сдѣлаться графиней Кью, потому-что ей хотѣлось быть графиней Кью; задумай она выйдти за-мужъ за Куна, она и тутъ настояла-бы на своемъ, сдѣлалась-бы мистриссъ Кунъ, заставила-бы родителей признать его зятемъ, стала-бы звать его милымъ Фрицомъ, какъ наименованъ Кунъ при крещеніи. Клэйвъ былъ для нея только фантазіей, если даже и это правда, а не страстью: она предпочитала его палитрѣ графскій титулъ.
   И такъ, діатриба, которую мы позволили себѣ на-счетъ дѣвъ, ни въ какомъ отношеніи не примѣняется къ лэди Аннѣ Ньюкомъ, которая, недавно, подписала адрессъ къ мистриссъ Стоу, вмѣстѣ съ тысячьми другихъ добродѣтельнѣйшихъ матронъ Британіи; но еслибы читатель случайно спросилъ: -- Не на счетъ-ли Танкреда Пудлейна, графа Доркингскаго, и Сигизмунды, супруги его, разсказалъ ты свою сказку, о, поэтъ?-- сконфуженный нравоописатель нашелся бы вынужденнымъ сознаться, что колпакъ въ-пору этимъ благороднымъ особамъ, съ которыми, впрочемъ, вамъ не прійдется часто встрѣчаться.
   И хоть я очень желалъ бы отправиться въ Индію, зайдти въ домъ брамина, полюбоваться пупками, и пурдами и таттьями, и милыми смуглыми дѣвами, съ большими глазами, съ большими кольцами въ носу, съ раскрашенными лбами, тонкими таліями, въ кашмировыхъ шаляхъ, въ кникобскихъ шарфахъ, въ туфелькахъ съ загнутыми носками, въ парчевыхъ шальварахъ, съ драгоцѣнными пряжками; хоть бы я хотѣлъ повѣдать тайны восточной жизни -- и кому бы этого не хотѣлось изъ читавшихъ въ юности арабскія ночи?-- но я нахожу неудобнымъ для подобнаго предпріятія такое время, когда браминъ дома умеръ, жены его ревутъ, жрецы убѣждаютъ его вдову то грозными рѣчами, то ударами, и наконецъ влекутъ ее, остолбенѣлую, но послушную, на могильный костеръ мужа и предаютъ въ объятія трупа. Такъ точно, хоть я люблю, даже мысленно, бродить по великолѣпнымъ заламъ графскаго дома, гдѣ можно найдти все: и пиршества, и рѣдкія картины, и красавицъ, и безконечныя полки съ книгами, и хорошее общество; однакожь бываютъ времена, когда визитъ не пріятенъ. Къ такимъ временамъ принадлежитъ случай, когда въ этихъ великолѣпныхъ палатахъ родители готовятъ дочь свою на продажу; унимаютъ ея слезы угрозами, убиваютъ въ ней горесть усыпительными средствами, просятъ и умоляютъ ее, пока не приведутъ ее наконецъ въ такое состояніе, въ которомъ бѣдное юное существо дѣлается годнымъ для смертнаго одра, приготовленнаго ими. Когда его и ея милость заняты такимъ дѣломъ, я боюсь заходить въ ихъ палаты, и скорѣе готовъ пообѣдать овощами, чѣмъ откормленнымъ воломъ, котораго поваръ ихъ жаритъ цѣликомъ. Впрочемъ, есть люди менѣе щекотливые: родственники, какъ само-собой разумѣется, не откажутся пожаловать; не будетъ недостатка ни въ цвѣтахъ, ни въ освѣщеніи, ни въ бѣлыхъ бантахъ; потянутся ряды экипажей; потомъ будетъ завтракъ; на улицѣ загремитъ музыка, ребятишки прокричатъ пойдутъ безконечные спичи; польются, безъ-сомнѣнія, такія же слезы, и прочтется приличная обстоятельству рѣчь, и молодая удалится украдкой, сниметъ съ себя покрывало, вѣнки, померанцовые цвѣты, ожерелья, и надѣнетъ простое, болѣе соотвѣтственное случаю платье, дверь отворится на-стежь; появится Сутти; у входа остановится громада на четырехъ колесахъ, запряженная четверней, толпа крикнетъ ура и дѣло совершилось,
   Этотъ обрядъ у Англичанъ такъ безсмысленъ, что напрасно было бы описывать его подробности, и если женщины для того, чтобы, какъ вы называете, пристроиться, каждый день продаютъ себя при одобреніяхъ собственнаго чувства, родителей и свѣта, къ чему мнѣ гоняться за оригинальностью и пускаться въ сѣтованія объ нихъ? Подобные, холодные факелы Гименея не бываютъ ли часто удовлетворительнѣе самыхъ яркихъ, самыхъ пламенныхъ свѣтильниковъ любви? Совершенно такъ! Не станемъ же плакать, когда всѣ смѣются; будемъ скорбѣть о несчастной герцогинѣ, когда дочь ея, лэди Атланта, бѣжитъ съ докторомъ: тутъ есть о чемъ плакать; будемъ скорбѣть объ отцѣ лэди Ифигеніи, когда этотъ достопочтенный глава семейства вынужденъ принести въ жертву свою возлюбленную дочь; но на судьбу самой жертвы живописецъ, понимающій свѣтскія приличія, долженъ набросить покрывало. Жертва совершена, и такъ-чѣмъ меньше объ ней станемъ говорить, тѣмъ лучше.
   Такими обстоятельствами сопровождалось дѣло, о которомъ, въ должной послѣдовательности напечатаны были, не много спустя, извѣстія въ газетахъ подъ заманчивой рубрикой: "Бракъ въ большомъ свѣтѣ"; оно же послужило настоящимъ поводомъ къ маленькому семейному съѣзду въ Баденѣ, о которомъ мы теперь повѣствуемъ. Всѣмъ намъ, по-крайней-мѣрѣ, каждому, кто хоть сколько-нибудь знакомъ съ адрессъ-калеидаремъ, извѣстно, что въ началѣ своей жизни, лордъ Кью, виконтъ Рустерскій, старшій сынъ графа Доркингскаго, и достопочтенный Чарльзъ Бельсайзъ, по-просту Джэкъ Бельсайзъ, были офицерами въ одномъ изъ гвардейскихъ кирасирскихъ полковъ его величества. Они проводили безсонныя ночи, какъ другіе молодые люди; веселились, какъ веселятся всѣ умные джентельмены; шалили, какъ нельзя больше, и не было конца ихъ ребяческимъ шалостямъ. Лорда Кью счастье надѣлило большимъ запасомъ шалостей, чѣмъ сколько выпало на долю благородныхъ его товарищей. Домъ графа Доркингскаго съ давнихъ лѣтъ находился въ незавидномъ положеніи; человѣкъ свѣдущій въ этомъ дѣлѣ, маіоръ Пенденнисъ, разсказывалъ мнѣ много назидательнаго о подвигахъ дѣда виконта Рустерскаго на охотѣ, за бутылкой, за картами. Разъ онъ просидѣлъ два дня и двѣ ночи сряду съ Чарльзомъ Фоксомъ за игорнымъ столомъ, и сколько они оба проиграли, страшно сказать; за-частую игралъ съ лордомъ Стейномъ, и сошелъ съ поля этихъ полуночныхъ побоищъ настоящимъ страдальцемъ, какъ всѣ подобные ему. Потомки понесли наказаніе за безразсудства предка, и Чантиклеръ, одинъ изъ лучшихъ замковъ по всей Англіи, бывалъ блистателенъ не больше одного мѣсяца въ году. "Все имѣніе заложено до самыхъ оконъ замка. Доркингъ не смѣетъ вырѣзать хлыста, ни убить воробья въ своемъ собственномъ паркѣ, говорилъ, бывало, трагическимъ тономъ старый маіоръ: онъ живетъ одной капустой, виноградомъ, ананасами и сборомъ съ желающихъ осмотрѣть замокъ и сады, которые до-сихъ-поръ считаются великолѣпнѣйшими не только въ графствѣ, но даже во всей Великобританіи. Когда Доркингъ пріѣзжаетъ въ Чантиклеръ, Баллардъ, женатый на его сестрѣ, ссужаетъ ему сервизъ и посылаетъ къ нему свою прислугу. Четыре повара, четыре служанки и шесть лакеевъ, съ дворникомъ, тянутся изъ Лондона и остаются здѣсь мѣсяцъ. Съ отъѣздомъ послѣдняго барскаго экипажа, слуги усаживаются въ повозку и отправляются назадъ въ городъ. Жалко смотрѣть, сэръ, жалко смотрѣть."
   Въ молодости лорда Кью, имена его и двухъ благородныхъ его друзей появлялись на безчисленныхъ экземплярахъ гербовой бумаги, съ ручательствомъ денежныхъ уплатъ на счетъ будущихъ благъ: изъ этихъ обязательствъ лордъ Кью исполнилъ свои самымъ честнымъ образомъ; но изъ обоихъ товарищей его по военной службѣ ни одинъ не былъ въ состояніи сдѣлать того же. Говорили, что дядя Рустера, Баллардъ, давалъ ему пенсіонъ. Что касается до Джэка Бельсайза, то чѣмъ онъ жилъ, какъ онъ толстѣлъ и смѣялся, на что онъ могъ такъ хорошо одѣваться, откуда у него брался шиллингъ на кэбъ или сигару,-- было для всѣхъ загадкой. Молодые люди выдавали себя за родственниковъ, но такія притязанія могъ опровергнуть всякой, кто сколько-нибудь зналъ гербовникъ.
   Когда графъ Доркингъ выдавалъ старшую дочь за достопочтеннаго Денниса Галлоугласса, архидіакона Бюллнитюбберскаго (нынче виконтъ Галлоугласскій и Килльброгскій, епископъ Баллишенонскій), въ чантиклерсконъ замкѣ происходили большія празднества, на которыя были приглашены родственники жениха и невѣсты. Въ числѣ ихъ пріѣхалъ и бѣдный Джэкъ Бельсайзъ, и вотъ причина слезъ, проливавшихся въ Баденѣ въ этотъ періодъ нашей исторіи. Клара Пуллейнъ была тогда миленькою шестнадцати-лѣтней дѣвочкой, а Джэкъ -- красивымъ гвардейцемъ лѣтъ двадцати шести. Какъ молодую дѣвушку всегда и въ особенности предостерегали отъ Джэка, выдавая его за самого отчаяннаго негодяя, какъ ей никогда не позволяли садиться за столъ рядомъ съ нимъ, или прогуливаться съ нимъ, или играть съ нимъ на билліардѣ, или вальсировать съ нимъ, какъ надъ ней подсмѣивались, когда Джэкъ промолвитъ ей слово, или подниметъ ея перчатку, или коснется ея руки въ котильонѣ, или она словитъ его, играя въ жмурки; какъ ни у того ни у другой не было ни шиллинга, и оба были хороши собой,-- то не удивительно, что Клара всегда ловила Джэка, играя въ жмурки, постоянно сталкивалась съ нимъ въ кустахъ и корридорахъ, и проч. и проч. и проч. Она не первая влюбилась въ широкую грудь и тонкую талію Джэка; и находила, что усы у него -- очаровательнѣйшіе во всей кирасирской бригадѣ его величества -- что дѣйствительно и было.
   Не знаемъ, сколько было пролито слезъ въ обширныхъ и безмолвныхъ залахъ Чантиклера, когда все общество разъѣхалось, а четыре повара, четыре дѣвушки, шесть лакеевъ, и временной дворецкій отправились въ Лондонъ, отстоящій едва на сорокъ миль отъ великолѣпнаго замка. Да и какъ знать? Гостей нѣтъ; двери заперты; всюду таинственность, только пара восковыхъ свѣчей разсѣваетъ мракъ въ уединенной комнатѣ, -- и то неохотно; прочее составляютъ закоптѣлые полотняные чахлы на мебели и люстрахъ, свернутые турецкіе ковры, сухощавые предки на стѣнахъ, хмурящіеся въ полумракѣ. Воображенію -- полная свобода рисовать его милость, сидящаго съ одной свѣчей за старыми, безконечными грудами бумагъ; ея милость, съ другой свѣчей, за старымъ, престарымъ романомъ, гдѣ, можетъ статься, мистриссъ Редклифъ описываетъ такой же скучный замокъ; и наконецъ бѣдную Клару, которая вздыхаетъ и плачетъ середи этого погребальнаго великолѣпія, одинокая и скорбящая, какъ Оріана запертая въ теремѣ: -- бѣдная малютка Клара!
   Шарабанъ лорда Кью повезъ молодыхъ людей въ Лондонъ; его милость правилъ, а слуги сидѣли внутри. Джэкъ занималъ мѣсто позади, съ двумя грумами, и преунывно трубилъ на рожкѣ. Въ дорогѣ, онъ не бралъ ни куска въ ротъ. Молчаливость его въ клубахъ обратила на него общее вниманіе; но скоро сигары, бильярдъ, служебныя обязанности, и то и другое, нѣсколько разшевелили его, и Джэкъ сталъ прежнимъ Джэкомъ. Начался сезонъ, первый лондонскій сезонъ лэди Клары Пуллейнъ, и Джэкъ ожилъ, какъ нельзя лучше. Онъ не пропускалъ ни одного бала, ни одной оперы. Когда онъ появлялся въ комнату, туже минуту можно было узнать, здѣсь или нѣтъ та особа, которую онъ желалъ встрѣтить: кто зналъ тайну, тому не трудно было подмѣтить въ парѣ чужихъ глазъ огненные сигналы, отвѣчавшіе на пламенные взгляды Джэка. Ахъ, какъ онъ былъ хорошъ на своемъ конѣ, весь въ красномъ, облитый золотомъ и сталью! О, Джэкъ! вырви ее вонъ изъ той коляски, гдѣ она сидитъ рядомъ съ этой надутой, разрумяненой вдовой; посади ее позади себя на воронаго коня -- и лети съ нею! Коляска катится по С-тъ-Джэмскому парку; Джэкъ сидитъ одинъ, съ опущенною саблей, развѣ только одна alra cura на крестцѣ позади его; а портной Оттъ, въ толпѣ, думаетъ, что, испугавшись его, бѣдный Джэкъ поникъ головой. Лэди Клара Пуллейнъ дѣлаетъ визиты съ матерью, графиней Доркингъ, а Джэкъ въ этотъ вечеръ арестованъ за то, что ушелъ съ дежурства, чтобы встрѣтить ее въ оперѣ.
   Подвиги Джэка извѣстны въ судѣ несостоятельныхъ должниковъ, куда онъ часто являлся подъ настоящимъ именемъ Чарльза Бельсайза, продѣлки котораго язвительно оглашались негодующими моралистами современныхъ газетъ. "Плеть" бичевала его преусердно. "Хлыстъ", достопочтенный редакторъ котораго самъ сидѣлъ въ долговой тюрьмѣ, являлъ себя въ отношеніи къ Джэку, самымъ строгимъ блюстителемъ добродѣтели; а "Грошовый голосъ" муштровалъ его безъ всякой жалости. Я здѣсь не для того, чтобъ бичевать виновныхъ; я не измѣняю своей партіи; мое смиренное перо нападаетъ на противную сторону; мы имѣемъ дѣло съ добродѣтельными и достопочтенными людьми: вѣдь бѣднымъ больно достается каждый день и безъ насъ. Одно существо оставалось вѣрнымъ Джэку, не смотря на всѣ его шалости, заблужденія и безразсудства, и это существо была милая молодая дѣвушка чантиклерскаго замка; вокругъ ея-то юной любви вились его роскошные усы. Пусть свѣтъ вопіетъ на лорда Кью за то, что онъ посылаетъ въ тюрьму свой экипажъ и даетъ у Гриньона большой обѣдъ Джэку въ день его освобожденія: я ни за что не стану ссориться съ ею милостью. Онъ и многіе другіе провели веселый вечеръ. Говорятъ, что Кью произнесъ превосходную рѣчь, и Джэкъ Бельсайзъ заливался слезами, слушая ее. Бэрнсъ Ньюкомъ искренно желалъ, чтобъ господинъ судья продлилъ Джэку срокъ ареста еще года на два, и, выходилъ изъ себя, неистовствовалъ и бранился, когда заходила рѣчь объ освобожденіи его.
   Чтобъ этотъ несчастный блудный сынъ женился на Кларѣ Пуллейнъ и вмѣсто вѣнка повергъ къ ея стопамъ свои заемныя письма, объ этомъ нельзя было и думать. Благородный отецъ его, лордъ Гэйгэтъ бѣсился на него; старшій его братъ не хотѣлъ его видѣть; онъ давно уже отказался отъ такой надежды на его благосклонность, и вотъ, однажды, пришелъ къ нему большой пакетъ, за чантиклерскою печатью, съ письмомъ отъ К. П. и сотнею записочекъ, писанныхъ неуклюжимъ почеркомъ самого Джэка, переданныхъ по принадлежности не вѣсть гдѣ и когда, за контрдансомъ, на балахъ, въ букетахъ, и повѣствовавшихъ о любви, страсти и пламени Джэка. Сколько разъ онъ справлялся въ полковой библіотекѣ съ лексикономъ, чтобъ узнать, какъ пишется вѣчный, съ ѣ или е, а обожаю,-- съ а или о. И вотъ они, эти нескладныя изліянія его добраго, тоскующаго сердца; вотъ онѣ двѣ убійственныя строки, подписанныя литерой К. и содержащія просьбу, чтобъ Джэкъ съ своей стороны возвратилъ или сжегъ записочки К. Отдадимъ ему справедливость, и скажемъ, что онъ добросовѣстно сжегъ до единой, вмѣстѣ съ своей напрасно потраченной бумагой. Онъ не сохранилъ ни одной бездѣлицы, которую она дала или позволила ему взять на память о себѣ. Роза, перчатка, носовой платочекъ, которые она бросила ему когда-то,-- сколько слезъ пролилъ онъ надъ ними! Колечко золотистыхъ волосъ -- все было сожжено имъ, кромѣ одного: маленькой -- премаленькой пряди волосъ, которые по цвѣту, могли принадлежать его сестрѣ. Кью видѣлъ, какъ все это совершалось и, можетъ быть бѣжалъ прочь, когда Джэкъ дошелъ до самой послѣдней части жертвы и бросилъ волосы въ огонь, куда онъ желалъ бы бросить и сердце свое и жизнь.
   Такимъ образомъ, Клара стала свободною, и въ тотъ годъ, когда Джэкъ вышелъ изъ тюрьмы и уѣхалъ за границу, танцовала въ Лондонѣ цѣлый сезонъ, изъ вечера въ вечеръ, и всякой радовался, что она развязалась съ этимъ негодяемъ Джэкомъ Бельсайзомъ. Тутъ-то Бэрнсъ Ньюкомъ, эсквайръ, соучастникъ богатой банкирской фирмы братья Гобсонъ и Ньюкомъ, сынъ и наслѣдникъ сэра Брэйана Ньюкома, ньюкомскаго баронета, и члена парламента, прямой потомокъ Брэйана Ньюкома, убитаго при Гастингсѣ, и лейбъ-брадобрея при Эдуардѣ-Исповѣдникѣ, и проч. обратилъ взоры свои на лэди Клару Пуллейнъ, дѣвицу, правда, блѣдную, болѣзненную, но съ голубыми глазами, нѣжнымъ цвѣтомъ лица и очень миленькую собой: зная предъидущую ея исторію также хорошо, какъ и вы, только что прочитавшіе ее, онъ удостоилъ ея милость брачными на нее видами.
   Ни одинъ изъ членовъ этихъ достопочтеннѣйшихъ семействъ не возражалъ противъ затѣвавшейся торговой сдѣлки, исключая, можетъ-быть, бѣдной Клары, этой безгласной рыбки, которая должна была дѣлать что ей прикажутъ и могла спрашивать развѣ только о томъ, à quelle sauce elle seraiI mangée. У лэди Доркингъ была цѣлая насѣсть цыплятъ, готовыхъ занять мѣсто Клары. Генни, шестнадцати лѣтъ, Бидди -- четырнадцати, Аделаида... всѣхъ не перечесть. Какъ же могла она отказать молодому человѣку, не слишкомъ пріятному -- это правда, не слишкомъ любезному, не слишкомъ знатнаго происхожденія, по-крайней-віѣрѣ по отцу; но впрочемъ жениху очень выгодному и наслѣднику огромнаго богатства? Ньюкомы, съ своей стороны, очень рады этому браку. Бэрнсъ, надо сознаться, становится эгоистомъ, и набирается привычекъ холостой жизни, которыя жена исправитъ. Лэди Кью крѣпко стоитъ за предполагаемую партію. При родственномъ содѣйствіи лорда Стейна и лорда Кью, племянниковъ ея, и лорда Доркинга, тестя Бэрнса, засѣдающихъ въ палатѣ лордовъ, отчего не попасть туда же Ньюкомамъ, и не занять прежняго мѣста, которое, какъ всѣмъ извѣстно, принадлежало имъ во времена Ричарда III? Бэрнсъ и отецъ его сами себя убѣдили въ существованіи Ньюкома, убитаго при Босвортѣ, вмѣстѣ съ королемъ Ричардомъ. Такимъ-образомъ, всѣ партіи были довольны. Леди Анна сочинила премиленькіе стихи на вшествіе бѣлой лани въ рощи ньюкомскія, и удостоилась похвальнаго отзыва отъ лэди Кью.
   Проведя годъ за границей, Джэкъ Бельсайзъ возвратился въ Лондонъ на сезонъ. Лэди Клары не случилось въ Лондонѣ; здоровье ея было слабо, и нѣжные родители увезли ее въ южную Европу; такимъ-образомъ, дѣла шли покойно и все обстояло благополучно.
   Такъ, но когда дѣла шли такъ покойно, и все обстояло такъ благополучно, когда барыни обѣихъ фамилій встрѣтились на баденскомъ съѣздѣ и между ними возникли такія пріязненныя отношенія, когда Бэрнсъ и папа его, баронетъ, оправившійся отъ болѣзни, были на пути изъ Ахена, а лэди Кью передвигалась изъ Киссингена къ Бадену, изъ какихъ благъ, Джэкъ Бельсайзъ, блѣдный, встревоженный, бросилъ свое счастье въ Гамбургѣ, которое, говорятъ, доставляло ему картами большія деньги, и какъ безумный скакалъ въ Баденъ? Съ густой и длинной бородой, въ шляпѣ съ широками полями, Онъ походилъ ни больше ни меньше, какъ на живописца или италіянскаго разбойника. Ничего не подозрѣвавшій Клэйвъ, сохранявшій въ памяти веселый обѣдъ, которымъ Джэкъ угостилъ его когда-то въ С. Джэмсѣ, за столомъ гвардейцевъ, простодушный Клэйвъ, встрѣтивъ Джэка при въѣздѣ въ городъ, радушно привѣтствовалъ его и пригласилъ къ обиду. Джэкъ не отказался, и Клэйвъ сообщилъ ему всѣ мѣстныя новости; разсказалъ, какъ поживаютъ въ Баденѣ Кью, и лэди Анна Ньюкомъ, и Этель; не забылъ сказать и объ ожидаемомъ пріѣздѣ Бэрнса.-- Онъ и мнѣ не слишкомъ нравится, сказалъ, съ улыбкой, Клэйвъ, когда Бельсайзъ помянулъ его имя. И такъ, Бэрнсъ ѣдетъ жениться на этой миленькой лэди Кларѣ Пуллейнъ. Хитрый юноша, этотъ Клэйвъ: я смѣю думать, что онъ тщеславился своимъ знаніемъ большаго свѣта, и радовался мысли, что Джэкъ Бельсайзъ признаетъ его за человѣка принятаго въ лучшемъ обществѣ.
   Джэкъ выпилъ пропасть шампанскаго, и послѣ обѣда, когда въ открытыя окна квартиры Клэйва, въ уютномъ, чистенькомъ Hôtel de France послышалась музыка, Джэкъ предложилъ ему прогуляться. Флоракъ былъ тутъ же. Онъ чрезвычайно развеселился, когда упомянули имя лорда Кью, и оказалъ: Ce petit Kioul М. le Duc d4vry, mon oncle, l'honore d'une amitié toute particulière. Эти три господина отправились на прогулку; садъ былъ набитъ народомъ; музыка премило играла: "Родина, милая родина", и первые, которыхъ они встрѣтили, были лорды Кью и Доркингъ; подъ ручку съ достопочтеннымъ перомъ шла дочь его -- леди Клара.
   Джэкъ Бельсайзъ, въ бархатномъ кафтанѣ, въ широкой шляпѣ, надвинутой на лобъ, съ бородой по поясъ, былъ, безъ сомнѣнія, не узнанъ съ перваго разу благороднымъ лордомъ Доркингскимъ, и лордъ, съ обычною ему вѣжливостью и любезностью, раскланялся только съ прочими двумя господами, какъ вдругъ, лэди Клара, взглянувъ, вскрикнула и упала на песчаную дорожку безъ памяти. Тутъ старый графъ узналъ Бельсайза, и Клэйвъ слышалъ, какъ графъ сказалъ:-- Негодяй, какъ ты смѣлъ пріѣхать сюда?
   Бельсайзъ, какъ сумасшедшій бросился поднимать Клару, называя ей по имени, а старый Доркингъ подбѣжалъ и схватилъ его.
   -- Не трогайте, милордъ, сказалъ тотъ, отталкивая старика.-- Чортъ тебя возьми, Джэкъ, держи языкъ, реветъ Кью. Клэйвъ бѣжитъ за стуломъ, и является цѣлая дюжина. Флоракъ подскакиваетъ ее стаканомъ воды. Бельсайзъ бѣжитъ къ очнувшейся дѣвушкѣ, а отецъ, забывая на минуту терпѣніе и не владѣя собой, дрожа всѣмъ тѣломъ, поднимаетъ палку, и говоритъ -- Опять! оставь ее, бездѣльникъ.-- Лэди Кларѣ опять дурно, говоритъ капитанъ Бельсайзъ.-- Я живу въ Hotel de France. Если ты тронешь меня, старикъ -- прибавляетъ шопотомъ Джэкъ, я убью тебя. Желаю вамъ добраго утра, и съ этими словами, прямо и пристально посмотрѣвъ на безчувственную дѣвушку, онъ приподнялъ шляпу и пошелъ прочь. Лордъ Доркингъ машинально снимаетъ съ себя шляпу и безсмысленно смотритъ въ слѣдъ Джону. Онъ далъ знакъ Клэйву слѣдовать за нимъ, и толпа гуляющихъ тѣснится вокругъ молодой лэди.
   Вотъ забавный эпизодъ баденскаго съѣзда!
   

XXIX.
Въ которой Бэрнсъ прі
ѣзжаетъ свататься.

   Этель давно уже знала, что праздновать ей не долго, и что съ пріѣздомъ ея папа и Бэрнса, кончатся для нея и смѣхъ, и шутки, и рисованье, и прогулки съ Клэйвомъ; и такъ она старалась пользоваться временемъ, пока свѣтитъ солнце, рѣшившись съ твердымъ духомъ выдержать непогоду.
   Сэръ Брэйанъ Ньюкомъ и старшій сынъ его пріѣхали въ Баденъ въ тотъ самый вечеръ, когда Джэкъ Бельсайзъ совершилъ недавно разсказанный подвигъ. Разумѣется, что необходимо было сообщить жениху объ этомъ происшествіи. Его знакомые, которые имѣли случай изучить его характеръ и прислушаться къ его рѣчи, могутъ себѣ представить вспышку перваго и невоздержность послѣдней: онъ просто разразился фейерверкомъ самой разнообразной брани. Мистеръ Ньюкомъ бросалъ эти ракеты проклятій, тогда только, когда бывалъ разсерженъ; а сердился онъ довольно часто.
   Что касается обморока лэди Клары, Бэрнсъ смотрѣлъ на это очень снисходительно.-- Бѣдная, милая Клара, говорилъ онъ, имѣетъ наклонность къ обмороку, и нѣтъ ничего удивительнаго, что она была взволнована при видѣ этого негодяя, послѣ адскаго его поступка съ нею. Если бъ я тутъ былъ -- эти слова сопровождаются цѣлою строкой брани -- я раздавилъ бы бездѣльника.
   -- Умилосердись, Бэрнсъ, вопіетъ лэди Анна.
   -- Къ счастью, что Бэрнса не было, говоритъ Этель: не то, между нимъ и капитаномъ Бельсайзомъ произошла бы схватка ужасная.
   -- Я не боюсь никого, Этель, сердито говоритъ Бэрнсъ, съ прибранкой.
   -- Ищи соперника по себѣ, Бэрнсъ, говоритъ миссъ Этель, которая набралась школьныхъ фразъ у маленькихъ братьевъ и часто употребляла ихъ очень кстати: капитанъ Бельсайзъ тебѣ не чета.
   Какъ Джэкъ Бельсайзъ по росту и силѣ годился быть не только офицеромъ, но фланговымъ солдатомъ въ отборномъ полку, въ которомъ онъ прежде служилъ, а братецъ Бэрнсъ былъ самымъ щедушнымъ молодымъ джентельменомъ, то самая мысль о рукопашной схваткѣ между ними казалась смѣшною. Подобнаго роду мысль, вѣроятно, мелькнула и въ головѣ сэра Брэйана, потому-что баронетъ нашелъ нужнымъ сказать съ обычною ему торжественностью:-- Важность случая, Этель, важность случая придаетъ силу; въ такомъ обстоятельствѣ, въ какомъ былъ бы Бэрнсъ, когда требуется оградить прекрасное юное созданіе отъ негодяя, всякой человѣкъ найдетъ силу, всякой найдетъ силу.-- Съ послѣдняго припадка, часто говоривалъ Бэрнсъ, бѣдняжка мой старый родитель больно расклеился и голова у него будто не своя.-- Дѣйствительно такъ и было. Бэрнсъ уже хозяйничалъ въ Ньюкомѣ и въ банкѣ, и съ невозмутимымъ хладнокровіемъ ждалъ событія, которое должно было перевести красную руку ньюкомскаго баронскаго герба на собственный его фаэтонъ.
   Когда онъ окинулъ взглядомъ комнату, глазамъ его представилась груда рисунковъ, произхожденіе знакомой, ненавистной ему руки. Тутъ было съ поддюжины видовъ Бадена. Опять Этель на конѣ. Опять дѣти и собака.-- Чортъ возьми, да развѣ онъ здѣсь? вскрикиваетъ Бэрнсъ: развѣ здѣсь этотъ трактирный негодяй? Значитъ, Кью не сложилъ еще ему головы. Клэйвъ Ньюкомъ здѣсь, кричитъ онъ своему отцу: сынъ полковника. Не сомнѣваюсь, что они встрѣчались у --
   -- У кого, гдѣ, Бэрнсъ? спрашиваетъ Этель.
   -- Клэйвъ здѣсь, онъ здѣсь? говоритъ баронетъ: по прежнему, все пишетъ каррикатуры? а вы не упоминали объ немъ въ своихъ письмахъ, лэди Анна.
   По всему было видно, что сэръ Брэйанъ придавалъ большую важность послѣднему обстоятельству.
   Этель покраснѣла: дѣйствительно любопытно было, отчего ни она, ни мамаша ея не упоминали о Клэйвѣ въ письмахъ своихъ къ сэру Брэйану.
   -- Мой милый, мы встрѣтились съ нимъ совершенно случайно въ Боннѣ; онъ ѣхалъ съ однимъ изъ своихъ друзей; Клэйвъ говоритъ не много по-нѣмецки, и былъ намъ очень полезенъ въ дорогѣ: одинъ изъ мальчиковъ во все путешествіе сидѣлъ въ его бричкѣ.
   -- Мальчики всегда несносны въ экипажѣ, говоритъ сэръ Брэйанъ: отсидятъ вамъ ноги, шалятъ. Я помню, когда мы были малютками и возвращались изъ Клэпгэма въ экипажѣ, я всегда ушибалъ ноги брату Тому. Бѣдняжка Томъ, онъ былъ тогда прерѣзвый мальчикъ, вспоминаете вы Тома, лэди Анна?
   Дальнѣйшимъ анекдотамъ сэра Брэйана полагаетъ конецъ пріѣздъ лорда Кью.-- Какъ поживаете, Кью, кричитъ Бэрнсъ, что Клара? и лордъ Кью, подходя съ глубочайшими почтеніями къ сэру Брэйану, чтобъ пожать ему руку, говоритъ: я радъ, что вижу васъ въ добромъ здоровьѣ, сэръ,-- и едва замѣчаетъ Бэрнса. Что мистеръ Бэрнсъ Ньюкомъ не пользовался всеобщимъ благорасположеніемъ, это такой историческій фактъ, въ которомъ нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія.
   -- Любезнѣйшій, вы ничего не сказали мнѣ о Кларѣ, продолжаетъ Бэрнсъ: я все слышалъ о встрѣчѣ ея съ этимъ негодяемъ, Джэкомъ Бельсайзомъ.
   -- Не произносите именъ, любезнѣйшій, говоритъ лордъ Кью: мнѣ кажется, вы не довольно знаете Бельсайза, чтобы называть его поносительными кличками или другими именами. Лэди Кляра Пуллейнъ очень не здорова.
   -- Чортъ возьми! Какъ онъ смѣлъ пріѣхать сюда? кричитъ Бэрнсъ, озадаченный замѣчаніемъ.
   -- Смѣть -- опять неприличное выраженіе. Я посовѣтовалъ бы вамъ не употреблять и этого слова.
   -- Что вы хотите этимъ сказать? спрашиваетъ Бэрнсъ, принявъ серьезный видъ.
   -- Потише, любезнѣйшій другъ. Не кричите такъ громко. Милая Этель, я полагаю, что бѣдный Джэкъ -- видите ли, Бэрнсъ, я его очень хорошо знаю, и потому могу называть его, какъ хочу -- Джэкъ обѣдалъ сегодня у кузена Клэйва, съ мосье де-Флоракомъ; оба они пошли съ Джэкомъ прогуляться, вовсе не зная ни о сердечныхъ дѣлахъ мистера Джэка Бельсайза, ни о скандалѣ, который произойдетъ.
   -- Ей-ей, онъ долженъ отвѣчать за это, громко возражаетъ Бэрнсъ.
   -- Смѣю васъ увѣритъ, что онъ готовъ дать вамъ отвѣтѣ, если потребуете, говоритъ Кью, сухо: только не при дамахъ. Онъ побоится испугать ихъ. Бѣдный Джэкъ всегда былъ кротокъ въ присутствіи женщинъ, какъ ягненокъ. Я только-что говорилъ съ французомъ, продолжалъ веселымъ тономъ лордъ Кью, какъ бы желая дать разговору другое направленіе: милордъ Кью, говоритъ онъ, мы заставили вашего друга Жака образумиться. Онъ не множко fou, вашъ другъ Жакъ. Онъ пилъ за обѣдомъ шампанское какъ ogre. Какъ чувствуетъ себя charmante мисъ Клара? Видите, Бэрнсъ, Флоракъ называетъ ее миссъ Клара; свѣтъ зоветъ ее лэди Клара. Вы ее зовете просто Кларой. Экой счастливецъ!
   -- Не понимаю, зачѣмъ этотъ щенокъ Клэйвъ всегда мѣшается въ наши дѣла, кричитъ Бэрнсъ, который отъ бѣшенства болѣе и болѣе возвышалъ голосъ. Зачѣмъ онъ былъ подлѣ этого дома? Зачѣмъ онъ здѣсь?
   -- Для васъ же лучше, Бэрнсъ, что онъ здѣсь случился, отвѣтилъ лордъ Кью. Молодой человѣкъ обнаружилъ большой характеръ и много разсудительности. Суматоха была порядочная, но не пугайтесь, все кончено. Все кончено, и вы можете лечь и спать спокойно. Бэрнсу не къ чему вставать рано, въ намѣреніи проломить голову Джэку Бельсайзу. Жаль мнѣ, что у васъ отнятъ случай похрабриться. Ступайте и какъ слѣдуетъ жениху, понавѣдайтесь о charmante миссъ Кларѣ.
   -- Когда мы вышли изъ дому, разсказывалъ Клэйву лордъ Кью, я сказалъ Бэрнсу, что всѣ слова, которыя я произнесъ на-верху на счетъ примиренія, была чистая ложь; что Джэкъ Бельсайзъ непремѣнно хочетъ его поколотить, и подъ липами, мимо которыхъ намъ должно было идти, бродитъ съ огромной дубиной. Посмотрѣли бы вы, сэръ, въ какомъ состояніи былъ этотъ Бэрнсъ. Милый юноша попятился, пожелтѣлъ какъ шафранъ, и подъ предлогомъ, что забылъ носовой платокъ, воротился въ свою комнату, чтобъ взять пистолетъ; въ этомъ я убѣдился изъ того, что онъ, идя со мной къ квартирѣ лорда Доркинга, отнималъ свою руку отъ моей и опускалъ въ карманъ всякой разъ, какъ я говорилъ ему:-- "Вонъ онъ, Джэкъ".
   Много было суеты въ продолженіе двухъ часовъ послѣ несчастья съ лэди Кларой. Клэйвъ и Бельсайзъ возвратились въ квартиру перваго, гдѣ добрый Джонъ Джэмсъ торопился воспользоваться послѣдними лучами солнца, чтобъ разкрасить рисунокъ, сдѣланный въ теченіе утра. Онъ убѣжалъ въ свою комнату при появленіи озлобленнаго незнакомца, котораго сверкающіе глаза, блѣдное лицо, всклоченная борода, стиснутыя руки, безпрерывные вздохи, невнятныя, отрывистыя слова и бѣганье взадъ и впередъ могли испугать человѣка смирнаго и робкаго. Легко вообразить, какъ страшенъ былъ Джэкъ, когда онъ въ сумеркахъ тяжелыми шагами ходилъ по комнатѣ, останавливаясь иногда, чтобъ выпить еще стаканъ шампанскаго, стоналъ отъ неизъяснимаго гнѣва, и потомъ, припавъ на постель Клэйва, шепталъ прерывистымъ голосомъ: Бѣдное существо, жалкое созданіе!
   -- Если старикъ пришлетъ мнѣ вызовъ на дуэль, вы будете моимъ секундантомъ, Ньюкомъ? Къ свое время, онъ былъ отчаянный дуэлистъ, и я видѣлъ самъ въ Чантиклерѣ, какъ онъ мѣтко стрѣляетъ. Я думаю, вы знаете всю исторію?
   -- Я ничего не слыхалъ до этого вечера; но теперь, кажется, понимаю, сказалъ Клэйвъ серьезно.
   -- Я не могу просить Кью: онъ членъ семейства, онъ скоро женится на миссъ Ньюкомъ. Напрасно было бы просить его.
   У Клэйва вся кровь хлынула къ сердцу, при мысли, что у миссъ Ньюкомъ есть женихъ. Онъ узналъ объ этомъ давно -- двѣ недѣли назадъ -- и для него это не новость -- онъ былъ очень радъ, что въ темнотѣ не видно было его лица.
   -- Я принадлежу къ тому же семейству, сказалъ Клэйвъ: Бэрнсъ Ньюкомъ и я происходимъ отъ одного дѣда.
   Оба умолкаютъ; сквозь полумракъ, въ углу, гдѣ стоитъ кровать Клэйва, свѣтится сигара Джэка: Клэйвъ выгоняетъ табачный дымъ въ окно, у котораго сидитъ, и смотритъ на окна лэди Анны Ньюкомъ, вправо, за мостомъ, черезъ шумящую рѣчку, въ Голландскомъ отелѣ. Въ баракахъ за прекрасными липовыми аллеями мелькаютъ огни. Слышится жужжанье далекихъ голосовъ; игорный домъ весь блеститъ; сегодня собраніе; изъ дверей конверсаціонныхъ залъ, когда ихъ отворяютъ и затворяютъ, вырываются потоки гармоніи. Позади, на пригоркѣ, неподвижно стоитъ чернѣющійся лѣсъ; вѣтви елей рѣзко рисуются на небѣ, озаренномъ рогомъ луны и летучими свѣточами звѣздной рати. Клэйвъ не видитъ одѣтыхъ соснами холмовъ и сіяющихъ звѣздъ; не думаетъ объ удовольствіяхъ въ томъ блестящемъ домѣ, ни о страданіяхъ, совершающихся на собственной его постели, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него, гдѣ стонетъ бѣдный Бельсайзъ. Глаза его прикованы къ окну, въ которомъ проглядываетъ красный свѣтъ лампы и мелькаютъ порою тѣни. Такъ, каждый огонекъ въ каждомъ изъ тѣхъ бараковъ имѣетъ свое назначеніе; каждая звѣздочка на небѣ блеститъ по своему; сердце каждаго изъ насъ сіяетъ собственными своими надеждами, горитъ собственными своими желаніями, и трепещетъ отъ собственныхъ своихъ страданій.
   Грезы перерываются слугой, который докладываетъ о виконтѣ Флоракѣ, и третья сигара прибавляется къ прежнимъ двумъ дымнымъ свѣточамъ. Бельсайзъ радъ видѣть Флорака, котораго онъ встрѣчалъ тысячу разъ въ разныхъ собраніяхъ.-- Онъ сдѣлаетъ мнѣ услугу. Онъ бывалъ на дуэли десять разъ, думаетъ Джэкъ. Этому малому будетъ легче, если ему выпустятъ нѣсколько чашекъ кипящей крови. Онъ объясняетъ дѣло Флораку, и ждетъ вызова отъ лорда Доркинга.
   -- Comment donc? восклицаетъ Флоракъ; значитъ, что-нибудь да было! Бѣдняжечка миссъ! Вы хотите убить отца, покинувъ дочь? Ищите другихъ свидѣтелей, мосье. Виконтъ де-Флоракъ не бываетъ соучастникомъ въ подобныхъ низостяхъ.
   -- Клянусь! говоритъ Джэкъ, садясь на постели и сверкая глазами: мнѣ хочется сломить вамъ шею и выбросить васъ изъ окна. Уже ли весь міръ противъ меня? Я съ-ума схожу. Желалъ бы я сейчасъ же видѣть того, кто смѣетъ думать что-нибудь худое объ этомъ ангелѣ, или вообразить, что она не столько же чиста, добра, невинна, какъ ангелъ; если кто думаетъ, что и такой бездѣльникъ, чтобъ могъ ее обидѣть. Да, сударь, покажите мнѣ его. Велите слугѣ вести его сюда. Обидѣть ее! Ее обидѣть! О, и сумасшедшій, совсѣмъ сумасшедшій! Это кто?
   -- Это Кью, говоритъ въ потемкахъ голосъ изъ-за сигары No 4, и Клэйвъ, видя у себя цѣлую компанію, шаркаетъ спичкой и зажигаетъ свѣчи.
   -- Я слышалъ твои послѣднія слова, Джэкъ, рѣзко говоритъ лордъ Кью: справедливѣе этого ты не говорилъ во всю жизнь. Зачѣмъ ты пріѣхалъ сюда? Кто далъ тебѣ право опять мучить это бѣдное сердце, и пугать леди Клару своей проклятой бородищей? Ты мнѣ обѣщалъ никогда не встрѣчаться съ нею. Далъ мнѣ въ этомъ честное слово, когда я далъ тебѣ денегъ на заграничную поѣздку. Деньги -- чортъ ихъ возьми. Я объ нихъ не думаю; я полагался на твое слово, и потомъ надѣялся, что ты не станешь преслѣдовать ее. Доркинги оставили Лондонъ до твоего пріѣзда туда; что ты посѣялъ, то и пожалъ. Они поступили съ этой бѣдной дѣвушкой довольно благородно и нѣжно. Можно ли было отдать ее эа такого мота и нищаго, какъ ты? Твой поступокъ постыденъ, Чарли Бельсайзъ. Скажу тебѣ: поступокъ твой свойственъ человѣку бездущному и трусу.
   -- Ба, говоритъ Флоракъ: вотъ и второй нумеръ: le mot est lâché.
   -- Не грызись на меня, не выставляй кулаковъ, продолжалъ Кью: знаю, ты можешь поколотить меня, если захочешь, на это способны многіе. Но повторяю тебѣ: ты сдѣлалъ гадкое дѣло; ты нарушилъ свое честное слово; ты нанесъ сегодня Кларѣ Пуллейнъ ударъ такой жестокій, какого не нанесла бы даже рука твоя.
   При этихъ укорахъ, при этомъ горючемъ нападеніи Кью, Бельсайзъ пришелъ въ совершенное недоумѣніе. Великанъ всплеснулъ ручищами, и опустилъ ихъ по швамъ, какъ гладіаторъ, сдается, и проситъ пощады. Онъ опять упалъ на желѣзную постель.
   -- Не знаю, говоритъ онъ, безсознательно ворочая и переворачивая въ одной изъ ручищъ одну изъ мѣдныхъ шишекъ кровати, на которой онъ сидѣлъ. Не знаю, Франкъ, говоритъ онъ: что дѣлается съ людьми, или что дѣлается со мною; вотъ ужь второй разъ въ этотъ вечеръ вы называете меня трусомъ и Богъ знаетъ чѣмъ. Прошу у васъ извиненія, Флоракъ. Не знаю, можно ли назвать и того храбрымъ, кто бьетъ падшаго врага; бейте,-- у меня нѣтъ друзей. Сознаюсь,-- я поступилъ низко; нарушилъ свое обѣщаніе; вы въ-правѣ порицатъ меня, но я не думалъ, чтобы встрѣча со мной могла быть для ней ударомъ, говоритъ онъ рыдающим голосомъ. Я далъ бы десять лѣтъ жизни, чтобъ только взглянутъ на нее. Я терялъ разсудокъ въ разлукѣ съ нею. Я перепробовалъ всѣ мѣста, все: ѣздилъ въ Эмсъ, Висбаденъ, Гамбургъ, проигрывалъ цѣлыя ночи. Сначала это развлекадло меня, но потомъ все наскучило. Я выигралъ пропасть денегъ, то, есть, пропасть для нищаго какъ я; но это не помогало; я, не могу житъ безъ нея, и, еслибъ она была у сѣвернаго полюса, я послѣдовала бы за нею и туда.
   -- И такъ, чтобъ взглянуть на нее, чтобъ доставить своимъ глупымъ глазамъ двѣ минуты удовольствія, ты, ребенокъ, рѣшился причинить все это горе, говоритъ сквозь слезы добродушный Кью, который самъ терзался при видъ страданій Джэка.
   -- Дайте мнѣ посмотрѣть на нее пять минутъ, вопіетъ Джэкъ хватая Кью за руку: только пять минутъ.
   -- Стыдись, возражаетъ сквозь слезы лордъ Кью, отдергивая руку: будь мужчиной, не ребячься. Вѣдь только ребенку простительно требовать игрушку и плакать, когда не даютъ. Избавь бѣдную дѣвушку отъ новаго горя, сжалься надъ нею; откажи себѣ въ прихоти и не терзай ее.
   Бельсайзъ вскочилъ; блуждающіе глаза его не предвѣщали ничего добраго.-- Довольно: въ полчаса времени я наслушался отъ васъ и порицаній и брани. Я буду дѣйствовать, какъ мнѣ заблагоразсудится; выберу себѣ дорогу, и предупреждаю: горе тому, кто вздумаетъ загородитъ мнѣ путь.-- И Джэкъ сталъ крутить свои черные усы, и принялъ воинственный видъ, какъ бы на полѣ сраженія.
   -- Принимаю вызовъ сказалъ лордъ Кью: и если узнаю, по какой дорогѣ ты пойдешь -- а дорогу эту я ужь угадываю -- употреблю всѣ усилія, чтобъ остановить тебя, безумецъ! Уже ли ты рѣшишься слѣдовать за нею до двери ея дома и явиться передъ своей возлюбленной -- убійцей ея отца, какъ Родригъ во французской трагедіи? Если бъ Рустеръ былъ здѣсь, его бы дѣло защитить сестру; за отсутствіемъ его, я принимаю эту обязанность на себя, и говорю тебѣ, Джэкъ Бельсайзъ, въ присутствіи вотъ этихъ господъ, что всякой, кто обижаетъ эту молодую лэди, кто мучитъ ее своимъ присутствіемъ, зная, что это присутствіе можетъ принести ей одно только горе, кто упрямо преслѣдуетъ ее, давши на передъ честное слово избѣгать ея -- тотъ просто --
   -- Что жь дальше, лордъ Кью? кричитъ Бельсайзъ, и грудь его колышется.
   -- Самъ знаешь, что, отвѣчаетъ другой. Ты знаешь, какъ зовутъ человѣка, который обижаетъ бѣдную женщину и нарушаетъ честное слово. Считай слово это сказаннымъ и дѣйствуй, какъ заблагоразсудишь.
   -- Я тебѣ долженъ четыре тысячи фунтовъ стерлинговъ, Кью, говоритъ Бельсайзъ.
   -- Ты оскорбляешь меня больше и больше, вскрикиваетъ Кью, взбѣшенный намекомъ о деньгахъ. Если ты хочешь убраться отсюда завтра утромъ, хорошо; если-жь нѣтъ, не угодно ли тебѣ раздѣлаться со мной. Мистеръ Ньюкомъ, сдѣлаете ли вы мнѣ одолженіе быть моимъ секундантомъ? Мы сродни, вы знаете, а этотъ господинъ позволяетъ себѣ оскорблять дѣвицу, которая скоро будетъ принадлежать къ нашей фамиліи.
   -- Прекрасно, милордъ! Вотъ-что называется поступать какъ слѣдуетъ жантильому, говоритъ восхищенный Флоракъ. Вотъ вамъ моя рука, mon petit Kiou. Tu as du coeur. Годдэмъ! Да, вы молодецъ, настоящій молодецъ! и виконтъ дружески протянулъ руку лорду Кью.
   Виды его были, по всей вѣроятности, миролюбивые. Отъ Кью онъ обратился къ великорослому гвардейцу, и, взявъ его за кафтанъ, началъ читать ему рѣчь: А вы что, mon gros? Развѣ нѣтъ средства успокоить эту кипучую кровь безъ кровопусканья? Есть ли у васъ за душой хоть шиллингъ? Ужели вы, мой Родригъ, хотите увезти свою Химену и жить потомъ грабежами на большой дорогѣ? Предположимъ, что вы убьете отца, убьете Кью, убьете Рустера: славный медовый мѣсяцъ приготовите вы своей Хименѣ.
   -- Что значатъ всѣ ваши разглагольствованія о Хименѣ и Родригѣ? Что вы хотите сказать, виконтъ? говоритъ Бельсайзъ, прислонивъ руку къ глазамъ: Кью довелъ меня до бѣшенства. Я не французъ, но нѣсколько понимаю, о чемъ вы говорите; признаюсь вамъ, что это правда, и что Франкъ Кью -- молодецъ. Не это ли вы разумѣли? Дайте же намъ вашу руку, Франкъ. Благослови тебя Богъ, добрый товарищъ; не будь ко мнѣ жестокосердъ; ты знаешь я несчастливъ, чертовски несчастливъ. Ба, это что?-- Въ это мгновеніе, трогательная рѣчь Джэка умолкла: виконтъ Флоракъ, въ восторгѣ, бросился къ нему въ объятія, и прискакивая, принялся цѣловать его. Когда Джэкъ высвободился изъ объятій виконта, взрывъ хохота освѣжилъ атмосферу и положилъ конецъ ссорѣ.
   Всѣ присоединились къ этому хору, не исключая и француза, который примолвилъ, что готовъ смѣяться, même -- не зная о чемъ. И вотъ наступила минута вечера, когда Клэйвъ, по словамъ лорда Кью, поступилъ такъ благородно и предостерегъ Бэрнса отъ опасности. По правдѣ сказать, мистеръ Клэйвъ не сдѣлалъ рѣшительно ничего; но сколько сохранилось въ памяти у каждаго изъ насъ такихъ минутъ въ жизни, когда было бы гораздо умнѣе и благоразумнѣе, не говорить и не дѣлать ничего.
   Флоракъ, питухъ плохой, какъ большая часть его соотечественниковъ, надѣленъ былъ отличнымъ аппетитомъ, который, по его словамъ, возобновлялся, по-крайней-мѣрѣ, три раза въ день. Онъ предложилъ ужинъ; бѣдный Джэкъ не прочь отъ ужина, особенно же отъ шампанскаго и зельцерской воды: подать шампанскаго и зельцерской воды: нѣтъ ничего лучше. Клэйвъ не могъ возражать противъ этого угощенія, которое тотчасъ же было подано, и четверо молодыхъ людей сѣли за столъ.
   Флоракъ, кушая свое любимое блюдо, раки, и доставляя не только небу, но и рукамъ, бородѣ, усамъ и щекамъ полное наслажденіе соусомъ, который ему очень понравился, не опускалъ случая возвращаться къ недавнимъ событіямъ, которыя лучше было бы предать совершенному забвенію, и весело шутилъ надъ Бельсайзомъ за его воинственный характеръ, -- Если-бы женишокъ былъ здѣсь, что бы вы съ нимъ сдѣлали, Жакъ? Вы сглодали бы его вотъ какъ этого рака, не такъ ли? Вы изжевали бы его кости, гм?
   Джэкъ, забывавшій подливать зельцерской воды въ шампанское, разсвирѣпѣлъ при имени Бэрнса Ньюкома, и клялся, что, попадись ему Бэрнсъ на глаза, онъ задушитъ негодяя.
   Не случись тутъ Клэйва, Джэкъ увидѣлъ бы передъ собой своего врага. Молодой Клэйвъ, послѣ ужина, подошелъ къ окну съ своей вѣчной сигарой, и по обыкновенію сталъ глядѣть на то окно. Вдругъ подъѣхалъ экипажъ; сошли два лакея, потомъ вышли два господина, и Клэйвъ услыхалъ знакомый голосъ, бранившій курьеровъ. Къ чести Клэйва скажемъ, что онъ удержалъ восклицаніе, которое готово было сорваться у него съ языка, и, возвратясь къ столу, не объявилъ ни лорду Кью, ни его сосѣду съ правой руки, Бельсайзу, о пріѣздѣ, дяди и Бэрнса. Бельсайзъ, между-тѣмъ, успѣлъ напиться до-пьяна. Когда виконтъ ушелъ, голова бѣднаго Джэка не держалась на плечахъ; онъ спалъ послѣ Богъ-знаетъ сколькихъ безсонныхъ ночей, и не замѣтилъ ухода француза.
   Лордъ Кью оставался. Онъ непримѣтно хотѣлъ взять Джэка на гулянье, переговорить съ нимъ обстоятельнѣе, и войдти съ нимъ въ большія, чѣмъ тотъ можетъ-быть желалъ, подробности о семейной ссорѣ, въ присутствіи двухъ другихъ особъ. Клэйвъ выбралъ минуту, чтобъ шепнуть лорду Кью:-- Мой дядя и Бэрнсъ пріѣхали; не давайте Бельсайзу выходить изъ дому; ради Бога, уложите его въ постель.
   И чтобы бѣднягѣ не пришло въ голову фантазіи -- посѣтить свою возлюбленную при лунномъ свѣтѣ, лордъ Кью тихонько повернулъ ключъ въ двери мистера Джэка.
   

XXX.
Отступленіе.

   Между-тѣмъ, какъ Клэйвъ лежалъ безъ сна, припоминая событія прошлаго дня и размышляя о трагедіи, въ которой онъ неожиданно призванъ былъ играть извѣстную роль, вѣрное предчувствіе говорило ему, что собственный его, счастливый праздникъ приходилъ къ концу, что тучи и гроза, которыя онъ предугадывалъ давно, готовы разразиться и затемнить этотъ короткій милый періодъ солнечнаго сіянія. Онъ всталъ рано утромъ, отворилъ окна, посмотрѣлъ, вѣроятно, въ окна сосѣдняго отеля, и ему показалось, что въ одномъ изъ нихъ шевелится занавѣсъ, отдергиваемый рукой, которую съ часу на часъ болѣе и болѣе желалъ онъ сжать. Онъ отошелъ отъ окна съ какимъ-то стономъ, и оглянулъ остатки вчерашняго ужина, не убранные еще со стола. Тутъ стояли бутылки шампанскаго, опорожненныя бѣднымъ Джэкомъ Бельсайзолъ, высокій кувшинъ зельцерской воды, изъ которой газы улетѣли и смѣшались съ разгоряченной атмосферой прошлой шумной бесѣды, стаканы съ опивками, пепелъ и черные окурки сигаръ, разбросанные по столу; трупы, осколки вчерашней битвы. Какъ ни рано было, сосѣдъ Клэйва. Джонъ Джэмсъ, всталъ раньше его. Онъ пѣлъ, какъ пѣлъ всегда, когда кисть ходила удачно, и краски улегались хорошо на мирномъ и счастливомъ его трудѣ.
   Клэйвъ также подвинулъ мольбертъ къ окну, вынулъ папку и ящикъ съ красками, налилъ большой стаканъ зельцерской воды, отвѣдавъ выдохшагося напитка, и обмакнулъ въ него кисти, которыми началъ-было рисовать. Работа шла дурно. Не пѣлось ему за работой; онъ бросилъ папку и кисти, отперъ коммодъ, вытащилъ чемоданъ изъ-подъ кровати и машинально началъ укладывать свои вещи. Джонъ Джэмсъ услыхалъ шумъ изъ сосѣдней комнаты и вошелъ туда, улыбаясь, съ большою кистью во рту.
   -- Расплачивайся по счетамъ, Джонъ Джэмсъ, говоритъ Клэйвъ: знакомымъ оставь свои карточки; скажи прощай этой миленькой деревенской дѣвочкѣ, съ которой ты дѣлаешь портретъ; наводи его сегодня же лакомъ, и осуши слезы бѣдняжки. Вчера вечеромъ я прочелъ въ звѣздахъ свой гороскопъ; ко мнѣ явился въ видѣніи мой демонъ и сказалъ. Клэйвъ, сынъ Томовъ, обуй странническіе сапоги твои.
   Чтобы какой-нибудь преждевременный моралистъ не принялся кричать фи противъ добраго, благонамѣреннаго Джона Джэмса, я упомяну здѣсь, что его сельская красавица, съ которой онъ написалъ прелестный портретъ, купленный въ слѣдующемъ году на выставкѣ, была всего семи лѣтъ отъ роду.
   -- Развѣ ты ужь уѣзжаешь? восклицаетъ Джонъ Джэмсъ, вынимая кисть изо рта. А я думалъ, чти ты распорядился своими вечерами здѣсь на цѣлую недѣлю, и что принцессы и герцогини положительно воспретили вашей милости отъѣздъ отсюда!
   -- Мы и такъ довольно долго нѣжились въ Капуѣ, говоритъ Клэйвъ, а легіонамъ путь лежитъ въ Римъ. Такъ угодно Аннибалу, сыну Асдрубалову.
   -- Сынъ Асдрубаловъ совершенно правъ, отвѣчалъ товарищъ: чѣмъ скорѣе выступимъ, тѣмъ лучше: я это всегда говорилъ. Я сведу счеты. Аннибалъ жилъ словно сластолюбивый вождь карѳагенскій. Разъ, двѣ, три бутылка шампанскаго. Придется поплатиться много.
   -- Да, придется поплатиться, говоритъ Клэйвъ со вздохомъ, котораго зловѣщее значеніе понятно Джону Джемсу, потому-что молодые люди не имѣли тайнъ другъ-отъ-друга. Клэйвъ, по всегдашней привычкѣ, обнажалъ свою душу каждому, кто сближался съ нимъ; да если бъ даже самъ онъ не высказалъ своихъ чувствованій, и тогда бы каждый замѣтилъ возрастающую привязанность его къ кузинѣ. Тысячу разъ, пламенеющимъ языкомъ юности, съ пылкимъ чувствомъ, съ огнемъ своихъ двадцати лѣтъ, съ восторженностью живописца, онъ говорилъ объ ней и описывалъ ее. Ея великодушная простота, ея твердость духа и возвышенная гордость, ея любовь къ малюткамъ братьямъ и сестрамъ, ея формы, чудное сочетаніе роскошнаго румянца съ ослѣпительной бѣлизной, ея величественная грація въ покоѣ и движеніи, постоянно составляли предметъ самыхъ жаркихъ похвалъ этого молодаго джентльмена. Когда онъ разсматривалъ знаменитую картину или изваяніе: Венеру Милосскую, спокойную и глубокую, неизмѣримо-прекрасную какъ море, изъ котораго она возникла; или полетъ Авроры, въ Роспильони, -- сердце его поклонялось этимъ образцовымъ произведеніямъ искусства; онъ дивился красотѣ Этели.
   Джонъ Джемсъ понималъ эти чудеса искусства съ такимъ же артистическимъ чувствомъ, но по своему, и съ восхищеніемъ внималъ восторженнымъ цвѣтистымъ гимнамъ добродушнаго Клэйва; но пѣснь Рюдлея, была нѣжнѣе; онъ пѣлъ свои гимны на заунывный ладъ. Этель -- воплощенный свѣтъ и красота, но -- но она помолвлена за лорда Кью. Лукавый, добрый наперсникъ безпрерывно напоминалъ эту истину нашему восторженному герою. Это зналъ и самъ герой. Сидя за мольбертомъ, онъ не рѣдко разражался вдругъ хохотомъ, въ которомъ отзывалось, болѣзненное чувство, и изо-всей силы здоровыхъ, молодыхъ легкихъ, гремѣлъ:
   
   "But her heart it is another's, she never-can-be-mine!" *
   * "До сердце ей отдано другому, она никогда не можетъ бытъ моею."
   
   Тутъ герой и его наперсникъ снова заливались хохотомъ, каждый у своего мольберта. Миссъ Этель слыла у обоихъ молодыхъ людей подъ именемъ Алисы Грей.
   Вѣроятно, ночь, этотъ сѣдой менторъ, принесла Клэйву Ньюкому пользу своимъ горькимъ совѣтомъ. Страданіе Бельсайза и несчастное положеніе молодой дѣвицы, раздѣлявшей съ нимъ безнадежную страсть, заставили молодаго человѣка призадуматься; а чистосердечіе, бодрость духа и честность лорда Кью, которымъ Клэйвъ былъ свидѣтелемъ въ продолженіе вечера, внушили ему великодушное удивленіе и укрѣпили его на испытаніе, которое представлялось ему слишкомъ жестокимъ. Онъ вспомнилъ о добромъ старикѣ-отцѣ, переплывавшемъ моря на пути къ своему долгу, и рѣшился, съ Божьей помощью, исполнитъ свой долгъ. Три недѣли назадъ, когда онъ, безпечно бродя по улицамъ Бонна, встрѣтилъ Этель и веселую группу маленькихъ кузеновъ и кузинъ, онъ былъ такой же ребенокъ, какъ они, думалъ объ одномъ только, какъ бы попользоваться каждымъ днемъ, каждымъ лучемъ солнца; не зналъ никакихъ заботъ, какъ эти дѣти. И вотъ, въ одну или двѣ недѣли, въ немъ пробудились мысли и страсти, надѣлили его опытностью, какая едва пріобрѣтается годами, и другъ нашъ успѣлъ доказать, что онъ не только умѣетъ чувствовать любовъ въ сердцѣ, но что въ немъ есть и мужество, и самоотверженность и честь.
   -- Помнишь ли, Джонъ Джемсъ, говоритъ онъ, отправляя сапоги и другія вещи въ чемоданъ, и съ необыкновенною энергіею таская одну вещь на другую: помнишь ли (пинокъ въ снѣжно-бѣлую манишку батистовой рубашки) разсказъ моего отца, какъ онъ, разъ въ жизни (страшный ударъ въ отвороты жилета), бѣжалъ съ поля сраженія у Ассиръ-Гура?
   -- Ассиръ -- чего? говоритъ Джонъ Джэмсъ, раскрывъ ротъ.
   -- То было при осадѣ Ассиръ-Гура! говоритъ Клэйвъ: въ достопамятномъ 1803 году; поручикъ Ньюкомъ, щеголявшій красивыми ножками, что перешло въ наслѣдство и къ его потомкамъ, надѣлъ новыя лосины: онъ любилъ быть въ дѣлѣ хорошо одѣтымъ. Лошадь подъ нимъ была убита; непріятель -- на носу, и доброму моему родителю пришлось выбирать смерть или бѣгство. Я слыхалъ отъ его сослуживцевъ, что онъ былъ человѣкъ необыкновенно храбрый и вмѣстѣ съ тѣмъ хладнокровный. Какъ ты думаешь, что оставалось дѣлать полковнику Ньюкому при такихъ обстоятельствахъ? Оставаться на мѣстѣ, вдали отъ своего отряда, окруженнаго непріятелемъ, и пасть подъ саблями маграттскихъ всадниковъ -- погибнуть -- или бѣжать?
   -- Понятно, что бы я сдѣлалъ на его мѣстѣ, говоритъ Ридлей.
   -- Именно. Поручикъ Ньюкомъ такъ и сдѣлалъ. Его новыя лосины были чрезвычайно узки, и много мѣшали быстротѣ понятнаго движенія; однако онъ бѣжалъ, и въ послѣдствіи родилъ твоего покорнѣйшаго слугу. Вотъ тебѣ исторія ассиръ-гурскаго сраженія.
   -- Какую же выводить изъ этого мораль? говоритъ Джонъ Джэмсъ, которому разсказъ казался довольно забавнымъ.
   -- Экой ты безтолковый, Джонъ Джэмсъ! Видишь, и я теперь подъ Ассиръ-Гуромъ. Бѣгу. Поройся въ кошелькѣ; расплатись съ кѣмъ слѣдуетъ; не скупись, но и не слишкомъ будь тороватъ. Наша служанка дурна, но все таки дай ей крону на утѣшеніе въ разлукѣ съ нами. Слуги были проворны и услужливы; вознагради ихъ за труды. Не забудь и скромнаго чистильщика сапогъ: онъ благословитъ насъ при отъѣздѣ. Вѣдь артисты тѣ же джентльмены, хотя Этель и не раздѣляетъ этого мнѣнія. Ч...-- нѣтъ -- Богъ съ нею, Богъ съ нею, вздыхаетъ Клэйвъ, тиская себѣ въ глаза кулаки. Если Ридлей прежде уважалъ Клэйва, -- уваженіе его не уменьшилось и теперь. И если какой-нибудь великодушный юноша прочтетъ эту повѣсть, которая можетъ какимъ-нибудь образомъ относиться и къ нему, пусть онъ приметъ совѣтъ старшаго и припомнитъ, что въ нашей житейской битвѣ есть такія опасности, отъ которыхъ и самому храброму благоразумнѣе бѣжать прочь.
   Какъ ни рано было, а къ Клэйву явился уже гость; дверь отворилась, и въ ней показалось доброе лице лорда Кью. Ридлей ретировался въ свою нору: появленіе графовъ пугало скромнаго живописца, хотя онъ и гордился и восхищался, что у Клэйва такое блистательное знакомство. Лордъ Кью занималъ богатое отдѣленіе во второмъ этажѣ отеля, тогда-какъ Клэйвъ со своимъ другомъ жилъ въ двухъ комнаткахъ третьяго этажа.-- Вы -- ранняя птичка, говоритъ Кью: я всталъ въ паническомъ страхѣ чуть не до разсвѣта: Джэкъ производилъ въ своей комнатѣ адскій шумъ и ломалъ двери. Я уговаривалъ его цѣлый часъ. Жаль, что мы не вздумали дать ему вечеромъ пріемъ опіума; если бъ опіумъ уложилъ на вѣки бѣдняжку, и тутъ не было бы большой бѣды.-- Послѣ этого Кью, по-поламъ со смѣхомъ, разсказалъ Клэйву о вчерашнемъ свиданіи его съ Бэрнсомъ.-- И вы, видно, сбираетесь въ дорогу, говоритъ лордъ Кью, окинувъ взглядомъ своихъ быстрыхъ глазъ комнату Клэйва. Погода здѣсь начинаетъ портиться, и, если вы намѣрены, какъ говорили мнѣ Ньюкомы, ѣхать черезъ С. Готардъ, -- чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Въ горахъ, въ октябрѣ, бываетъ страшный холодъ.
   -- Страшный холодъ, говоритъ Клэйвъ, кусая ногти.
   -- На перекладныхъ, или съ попутчикомъ? спрашиваетъ графъ.
   -- Я купилъ экипажъ въ Франкфуртѣ, говоритъ равнодушно Клэйвъ.
   -- Вотъ какъ! восклицаетъ лордъ Кью, который, при всей добротѣ, простодушіи и любезности, при всей ровности въ обращеніи съ каждымъ, съ тою только разностью, что съ низшими онъ былъ вѣжливѣе, чѣмъ съ равными, -- крайнѣ былъ удивленъ комфортомъ Клэйва: ему легче было представить себя выѣзжающимъ изъ Бадена на крылатомъ змѣѣ, чѣмъ Клэйва въ собственномъ экипажѣ.
   -- Я заплатилъ за него всего двадцать фунтовъ стерлинговъ; онъ не великъ; насъ двое, мы, вмѣстѣ съ пожитками, можемъ ѣхать на парѣ лошадей, и останавливаться, гдѣ вздумаемъ. Я живу не работой, прибавилъ Клэйвъ, краснѣя, только разъ я досталъ три гинеи, и вотъ все, что я получилъ во всю жизнь за мои труды.
   -- Любезнѣйшій другъ, да развѣ я не былъ въ домѣ у вашего батюшки? Помните на балѣ? Еще было такое отборное общество. Мы съ вами -- люди comme il faut. Я это очень хорошо знаю. Мы занимаемся живописью изъ удовольствія.
   -- Мы -- художники, и намѣрены писать картины за деньги, милордъ, говоритъ Клэйвъ. Не изволите-ли, ваша милость, дать мнѣ какой нибудь заказъ?
   -- Моя милость теперь очень кстати, сказалъ лордъ Кью: я думаю. Ньюкомъ, что вы, уѣзжая, можете сдѣлать кой-кому изъ здѣшнихъ доброе дѣло, хотя услуга скорѣй непріятна. Джэка Бельсайза нельзя оставить здѣсь одного. Я не могу ѣхать отсюда по уважительнымъ причинамъ. Будьте добры, возьмите его съ собой. Поставьте Альпы между нимъ и этимъ проклятымъ дѣломъ, и -- доставьте только случай -- я всегда готовъ служить вамъ, въ чемъ угодно. Джэкъ не предчувствуетъ, что милый Бэрнсъ ужь здѣсь. Я знаю, какъ вы его любите. Я слышалъ цѣлую исторію -- стаканъ съ портвейномъ и прочее. Мы всѣ одинаково любимъ Бэрнса. Какъ могла бѣдная лэди Клара принять его предложеніе -- одинъ Богъ знаетъ. Мы страшно, дивно сотворены, въ особенности же женщины.
   -- Боже милосердый, вскрикнулъ Клэйвъ: возможно-ли, чтобъ юное созданіе безжалостно предано было въ руки такого себялюбиваго фата, какъ этотъ несносный Бэрнсъ Ньюкомъ? Вы очень хорошо знаете, лордъ Кью, что за жизнь онъ ведетъ. Еще мальчишкой, онъ увезъ съ ньюкомской фабрики бѣдную дѣвушку, которую бросилъ и потомъ безъ гроша выгналъ изъ дому. Эта дѣвушка приходила въ Паркъ-Лэнъ, сидѣла на лѣстницѣ, и горко заливалась слезами. Всякой разъ, какъ я встрѣчаю его, мнѣ хотѣлось бы выбросить его въ окно. И этотъ человѣкъ женится на благородной молодой дѣвицѣ, зато только, что онъ соучастникъ банкирскаго дома и наслѣдникъ семи или восьми тысячъ фунтовъ годового дохода. О, позоръ, позоръ! Мнѣ больно, когда подумаю объ участи, которая ожидаетъ бѣдную дѣвушку.
   -- Пренепріятная исторія, сказалъ лордъ Кью, свертывая папироску; Бэрнсъ -- человѣкъ не добрый. Въ этомъ и съ вами согласенъ. Не случалось вамъ слышать объ этомъ въ семействѣ, не случалось?
   -- Сохрани Боже! навѣрное вы не полагаете, чтобъ я сталъ говорить Этели или миссъ Ньюкомъ о такой низости? восклицаетъ Кдэйвъ. Я никогда не поминалъ объ этомъ даже моему отцу. Онъ выгналъ бы Бэрнса изъ своего дому, если бъ зналъ о его поступкѣ.
   -- Весь городъ объ этомъ говорилъ, сухо сказалъ Кью. Въ этихъ проклятыхъ клубахъ все разглашается, и вамъ сказалъ, что отступаюсь отъ Бэрнса, и также мало люблю его, какъ вы. Можетъ-статься, онъ дурно поступилъ съ женщиной: характеръ у него далеко не ангельскій; но въ этомъ случаѣ онъ былъ не такой еще злодѣй, какъ кажется. Первый шагъ, безспорно, заслуживаетъ порицанія: эти фабричные города -- эти фабричныя женщины -- ну, да объ этомъ умолчу -- начало дѣла было дурное. Но Бэрнсъ не единственный негодяй въ Лондонѣ. Когда начались толки, и онъ сбирался на выборы, обобранный кругомъ, онъ объявилъ мнѣ, на честное слово, что расходы ея съ мистрисъ Деласи -- такъ величала себя эта дѣвушка. Бэрнсъ душевно желалъ разорвать связь, и сознавался, что она камнемъ виситъ у него на шеѣ, причиняетъ ему угрызенія совѣсти. Онъ просто терзался. Онъ боленъ душою; въ этомъ можете быть увѣрены. Желалъ вести жизнь порядочную. И вотъ: моя бабка устроила это дѣло съ Доркингами. Лэди Кью все еще правитъ нашимъ семействомъ и не уступаетъ своего мѣста. Старики все знаютъ. Онъ малый бойкій, умница въ своемъ родѣ. Если захочетъ, онъ можетъ быть любезнымъ съ извѣстными людьми, и понравиться имъ. Тутъ не было никакого принужденія. Вы навѣрное не предполагаете, чтобъ у насъ запирали молодыхъ дѣвицъ и подвергали пыткамъ? Но въ Чантиклерѣ -- огромная семья Пуллейновъ, и старый Доркингъ не можетъ обезпечить ихъ ничѣмъ. Дочь его приняла предложеніе Бэрнса по собственной доброй волѣ, и ему совершенно извѣстно о прежней страсти ея къ Джэку. Бѣдняга вчера появляется здѣсь на гуляньѣ, и дѣвушка падаетъ въ обморокъ. Она можетъ видѣться съ Бельсайзомъ сегодня же, если онъ хочетъ. Сегодня утромъ, въ пять часовъ, я отдалъ ему записку отъ лэди Доркингъ. Если онъ воображаетъ, что леди Клара сколько-нибудь дѣйствуетъ по принужденію, -- она сама, собственными устами, скажетъ ему, что дѣйствія ея ни мало не стѣснены. Она выходигъ за-мужъ за того, кого добровольно избрала и будетъ ему вѣрною женой. Какъ молодой человѣкъ не опытный, вы кипите и мерзнете отъ негодованія, при мысли, что дѣвушка, не успѣвъ забыть прежнюю любовь, воспламеняется новою.
   -- Я негодую на нее, говоритъ Клэйвъ, не за то, что она покидаетъ Бельсайза, а за то, что выходитъ за-мужъ за Бэрнса.
   -- Вы нападаете на него, потому-что онъ вамъ врагъ. Правду сказать, и онъ васъ не слишкомъ жалуетъ: выдаетъ васъ за негодяя, и вѣроятно, самъ представляетъ васъ такимъ же. Все зависитъ отъ колорита, въ какомъ рисуешь другого. Насъ рисуютъ и друзья и враги и, мнѣ кажется, портреты выходятъ не рѣдко очень схожи, продолжалъ свѣтскій философъ. Вы ненавидите Бэрнса, и не можете замѣчать въ немъ ничего добраго. Онъ не замѣчаетъ ничего добраго и въ васъ. Въ Паркъ-Лэнѣ бывали, при случаѣ, страшные толки о вашей милости и о дѣльцѣ, которое я пройду молчаніемъ, сказалъ лордъ Кью, съ нѣкоторою важностью -- и какія же послѣдствія всего этого недоброжелательства? Я васъ люблю, люблю вашего отца; считаю его благороднѣйшимъ человѣкомъ; а есть люди, которые отзываются о немъ, какъ о самомъ гадкомъ интригантѣ. Не отказывайте же Бэрнсу хоть въ частичкѣ общаго благорасположенія, и, если сами не терпите его, не мѣшайте любить его другимъ.
   -- А что касается романической любви, продолжалъ молодой лордъ, съ возрастающимъ жаромъ, забывая дребедень, которою мы приправляемъ нашъ разговоръ, что касается до романической любви, эти Дженни и Джессами, влюбляющіеся съ перваго взгляду, цѣлующіеся и воркующіе въ бесѣдкѣ, и потомъ удаляющіеся въ хижину, чтобъ опять ворковать и цѣловаться -- представляются мнѣ чистою глупостью. Это годится для романа и для тѣхъ миссъ, которыя будутъ вздыхать надъ нимъ; но человѣкъ, странствующій по свѣту съ открытыми глазами, знаетъ, какъ безсмысленна вся эта пустошь. Я не говорю, чтобы молодой человѣкъ не могъ встрѣтиться съ женщиной; чтобы они не могли влюбиться другъ-въ-друга ту же минуту, потомъ жениться черезъ годъ, и сохранить взаимную любовь до столѣтней старости; это завидный, великій жребій; но этотъ жребій боги даруютъ Бавкидѣ и Филемону, да рѣдкимъ, рѣдкимъ счастливцамъ; всѣ же другіе должны довольствоваться чѣмъ Богъ пошлетъ, стараясь ужиться по возможности въ ладу, и дѣлиться хорошимъ и худымъ. Переберите всѣхъ вашихъ знакомыхъ, пересчитайте по пальцамъ влюбленныя четы, и посмотрите, чѣмъ онѣ кончили! Завидно ли блаженство Дженни и Джессами? Любовь въ хижинѣ! Кто жь будетъ платить хозяину за квартиру? Кто заплатитъ за чай и сливки для Дженни, за бараньи котлетки для Джессами? Если котлетка простыла, онъ начнетъ ссориться съ Дженни. Если буфетъ пустъ славный будетъ обѣдъ! Вы вопіете противъ тѣхъ, которые женятся и выходитъ за мужъ изъ денежныхъ разсчетонъ. Да лорды и баронеты вступаютъ въ браки на тѣхъ же основаніяхъ. Мой мясникъ скопилъ мѣшокъ денегъ, и выдаетъ свою дочь за молодаго торговца скотомъ. Мистеръ и мистрисъ Эльсмены благоденствуютъ и женятъ сына на дочери альдермана. Мой стряпчій ищетъ между своими кліентами выгоднаго жениха для миссъ Дидсъ, опредѣляетъ своего сына адвокатомъ, втираетъ въ парламентъ, гдѣ онъ разъигрываетъ роль, дѣлается генералъ-адвокатомъ, наживаетъ состояніе, обзаводится домомъ на Бельгрэвскомъ-скверѣ, и миссъ Дидсъ втораго поколѣнія выдаетъ ужъ за пэра. Не порицайте же насъ больше, чѣмъ сосѣдей. Мы поступаемъ точно такъ, какъ поступаютъ всѣ, и дѣвушка нашего круга избираетъ выгоднѣйшую изъ представляющихся партіей, точно такъ, какъ мисъ Чомми, получивъ предложеніе отъ двухъ молодыхъ джентльменовъ изъ сословія зеленьщиковъ, склоняется на сторону того, которыйивозитъ свой товаръ ни рынокъ на клячѣ, отдавая ему предпочтеніе передъ тѣмъ джентльменомъ, который продаетъ свои овощи на лоткѣ.
   Эта тирада, пр.оизнесенлая его милостью съ значительнымъ жаромъ, безъ сомнѣнія была предназначена въ назиданіе самому Клэйву. Отдадимъ справедливость молодому человѣку: онъ легко понялъ урокъ. Главное нравоученіе состояло вотъ въ чемъ:-- молодой человѣкъ, если люди съ вѣсомъ удостоиваютъ васъ ласковымъ, пріемомъ, а всѣ ваши преимущества ограничиваются пріятною наружностью, хорошими манерами и тремя или четырьмя стами фунтовъ годоваго доходу, -- не разсчитывайте слишкомъ на доброту вашихъ знакомыхъ и не предавайтесь извѣстнымъ честолюбивымъ замысламъ, въ которые можетъ вовлечь васъ собственная ваша суетность. Плывите внизъ по рѣкѣ съ котлами, господинъ горшокъ, но берегитесь подходить къ нимъ слишкомъ близко! Вы -- прекрасный молодой человѣкъ, слова нѣтъ; но есть призы, которые для васъ слишкомъ хороши, и назначены для того, кто по-лучше васъ. Вы столько же можете просить перваго министра о назначеніи васъ на первую вакансію кавалера ордена Подвязки, сколько надѣяться носить на своей груди такую звѣзду, какова Этель Ньюкомъ.
   Прежде чѣмъ Клэйвъ сдѣлалъ обычный визитъ своимъ знакомымъ въ противоположномъ отелѣ, пріѣхала послѣдняя великомощная особа, которая должна принять участіе въ баденскомъ фамильномъ съѣздѣ. Вмѣсто алыхъ щечекъ и свѣтлыхъ глазъ Этели, Клэйвъ, при входѣ въ гостиную люди Анны Ньюкомъ, встрѣтилъ пергаментное лицо и давно знакомый крючковатый клювъ старой графини Кью. Не легкое было дѣло выдержать взгляды изъ-подъ густыхъ черныхъ бровей по обѣ стороны этого мыса. Вся семья жалась передъ глазами и подъ носомъ лэди Кью, и повиновалась ей. Одну только Этель не могли укротить и испугать эти страшныя черты.
   Кромѣ лэди Кью, Клэйвъ имѣлъ удовольствіе встрѣтить здѣсь его милость, внука ея, лэди Анну, дѣтей разныхъ возрастовъ, мистера Бэрнса: въ числѣ этихъ особъ не было ни одной, которую Клэйвъ желалъ бы видѣть.
   Многозначительный взглядъ Кью, направленный на Клэйва, который и самъ былъ не лишенъ смѣтливости, убѣдилъ его, что ровно передъ его приходомъ, въ разговорѣ произносилось собственное его имя. Бэрнсъ, чернившій Клэйва, всякой разъ какъ упоминалось объ его кузенѣ, воспользовался случаемъ поклеветать на него и теперь, при появленіи молодаго человѣка, опустилъ голову. Рука Клэйва отворяла уже дверь въ гостиную, а Бэрнсъ называлъ его негодяемъ и бездѣльникомъ. Послѣ этого не удивительно, что Бэрнсъ поджалъ хвостъ. Что касается лэди Кью, ветхое лицо ея не обнаружило ни малѣйшаго замѣшательства, ни малѣйшаго смущенія. Ея густыя брови были боромъ таинственности, ея непроницаемые глаза -- бездною тьмы.
   Она удостоила Клэйва минутной ссудой двухъ костлявыхъ пальцевъ, которые ему предоставлено было на волю удержать или опустить. Потомъ онъ отправился насладиться счастьемъ пожатія руки мистеру Бэрнсу, который, замѣтивъ съ удовольствіемъ смущеніе его отъ пріема лэди Кью, рѣшился встрѣтить Клэйва такимъ же образомъ. Въ то же время Бэрнсъ произнесъ надменное:-- Какъ поживаете? которое Клэйву хотѣлось бы воротить въ глотку гордеца. Постоянное желаніе -- схватить Бэрнса за воротъ, щелкнуть ему по носу, выбросить его изъ окна -- вотъ чувствованія, которыя внушалъ этотъ необычайный молодой человѣкъ многимъ изъ сталкивавшихся съ нимъ. Жизнеописатель долженъ быть безпристрастенъ; однакожь сознаюсь, что и я, въ нѣкоторой, хотя слабѣйшей степени, раздѣлялъ тѣ же чувствованія. На лицо онъ казался моложе своихъ лѣтъ, и наружности былъ не повелительной; но разъигрывалъ такую несносно-покровительственную роль въ отношеніи равныхъ себѣ, нѣтъ, скажемъ откровенно -- въ отношеніи людей, лучшихъ его, что желаніе объ униженіи его существовало у многихъ и весьма многихъ.
   Объ этомъ маловажномъ случаѣ разсказывалъ мнѣ самъ Клэйвъ, и я къ прискорбію долженъ упомянуть здѣсь о слѣдующемъ неблаговидномъ поступкѣ съ его стороны. Мы стояли по-одаль отъ дамъ, говорилъ Клэйвъ, когда между Бэрнсомъ и мною произошла размолвка изъ-за рукожатія. Онъ и прежде имѣлъ дерзость подавать мнѣ два пальца, и я давно предупреждалъ его, чтобъ онъ давалъ мнѣ руку, или оставался въ покоѣ. Вы знаете, какъ этотъ наглецъ обыкновенно стоитъ, раздвинувъ свои ножки. Я наступилъ ему каблукомъ на лакированный сапожекъ, и такъ притиснулъ, что Бэрнсъ вскрикнулъ и разразился самымъ громкимъ проклятіемъ.
   -- Чортъ побери этого увальня! завопилъ Бэрнсъ.
   Клэйвъ возразилъ въ полголоса:-- я думалъ, что вы бранитесь только съ женщинами Бэрнсъ.
   -- Это вы только позволяете себѣ подобныя слова при женщинахъ, кричитъ взбѣшенный кузенъ.
   Клэйвъ потерялъ всякое терпѣніе. Бэрнсъ, въ какомъ обществѣ желали бы вы, чтобъ я назвалъ васъ снобомъ? Не на плацъ-парадѣ ли? Такъ пойдемте, я вамъ скажу во-всеуслышаніе.
   -- Бэрнсу нельзя идти на плацъ-парадъ, кричитъ Кью, разражаясь хохотомъ: тамъ поджидаетъ его другой джентльменъ. И двое изъ трехъ молодыхъ людей вдоволь посмѣялись тутъ этой шутки. Сомнительно, показалась ли она забавною и Бэрнсу Ньюкому, эсквайру ньюкомскому.
   -- Что вы тамъ трое хохочете? вскрикиваетъ лэди Анна, будто ничего не подозрѣвая: вѣрно, какая-нибудь злая шутка; готова поручиться, что не доброе. Подите-ка сюда, Клэйвъ.-- Здѣсь надо упомянуть, что лишь только Клэйвъ удостоился пожатія двухъ пальцевъ лэди Кью, ему данъ былъ намекъ, что свиданіе его съ этою милой дамой кончено: она подозвала къ себѣ дочь, и принялась съ нею перешептываться; тутъ-то Клэйвъ, ретировался отъ руки лэди Кью и наткнулся на руку Бэрнса.
   -- Клэйвъ наступилъ Бэрнсу на ногу, восклицаетъ веселый лордъ Кью, и зашибъ ему любимую мозоль, такъ-что онъ не въ состояніи выходить и долженъ сидѣть въ комнатѣ. Вотъ о чемъ мы смѣялись.
   -- Гм! проворчала лэди Кью. Она поняла на что намекаетъ внучекъ. Лордъ Кью изобразилъ семейному совѣту Джэка Бельсайза и его геркулесовскую палицу самыми страшными красками, шутка была такъ удачна, что пригодилась и въ другой разъ.
   Вѣроятно, лэди Анна, въ разговорѣ на ухо съ старой графиней, умилостивила гнѣвъ ея на бѣднаго Клэйва: когда онъ подошелъ къ обѣимъ дамамъ, младшая взяла его руку съ большою любезностью и сказала: милый Клэйвъ, намъ очень грустно, что вы уѣзжаете. Вы оказали намъ много услугъ въ дорогѣ, и были обязательны какъ нельзя больше. Мы всѣ не разъ вспомнимъ объ насъ.-- Эта любезность тронула благодушнаго молодаго человѣка, и чувство благодарности за сострадательное участіе лэди Анны въ его жалкомъ положеніи, вызвало краску на его щеки и чуть не слезы на глаза.-- Благодарю васъ, дорогая тетушка, сказалъ онъ, за вашу доброту и ласки. Разлука съ вами будетъ особенно тяжела для меня, но -- но мнѣ давно пора ѣхать, чтобы приняться за дѣло.
   -- Давно пора! повторила суровая обладательница орлинаго клюва: Баденъ -- дурное мѣсто для молодаго человѣка. Вы здѣсь заводите знакомства, отъ которыхъ не можетъ-быть пути; посѣщаете игорные дома, и живете съ французскими виконтами самой дурной репутаціи. Намъ довелось слышать и о вашихъ подвигахъ, сэръ. Очень жаль, что полковникъ Ньюкомъ не взялъ васъ съ собою въ Индію.
   -- Милая мамаша, восклицаетъ лэди Анна, я считаю Клэйва за молодаго человѣка, очень порядочнаго и благонравнаго.
   Замѣчанія старой барыни остановили патетическій порывъ Клэйва, и онъ съ бодростью возразилъ: милая лэди Анна, вы всегда были такъ добры, что любезность ваша меня ужь не удивляетъ; но совѣтъ отъ лэди Кью, котораго и не осмѣлился бы проситъ, кажется мнѣ неожиданнымъ подаркомъ; мой батюшка знаетъ весь итогъ моихъ игорныхъ подвиговъ, на которые угодно было лэди сдѣлать намекъ, и самъ представилъ меня джентльмену, съ которымъ знакомство вы находите неодобрительнымъ.
   -- Добрый молодой человѣкъ, мнѣ кажется, что вамъ пора отправляться, сказала лэди Кью на этотъ разъ съ большою веселостью; она любила Клэйва за умъ, и, пока онъ не мѣшалъ ея планамъ, готова была оказывать ему благорасположеніе.-- Поѣзжайте въ Римъ, поѣзжайте во Флоренцію, поѣзжайте, куда хотите, учитесь прилежно, пишите прекрасныя картины, и потомъ возвращайтесь: мы всѣ будемъ рады васъ увидѣть. У васъ большія дарованія: ваши рисунки рѣшительно замѣчательны.
   -- Не правда ли, мамаша, что онъ очень способной молодой человѣкъ? сказала съ чувствомъ добрая лэди Анна. Клэйвъ опять пришелъ въ патетическое настроеніе, и почувствовалъ неодолимое желаніе схватитъ лэди Анну въ объятія и расцѣловать ее. Какъ мы бываемъ благодарны -- какъ легко воспламеняется доброе, нѣжное сердце за одно ласковое слово, обращенное къ намъ въ минуту горести! Пожатіе нѣжной руки укрѣпляетъ человѣка на операцію и услаждаетъ его въ присутствіи страшнаго хирурга.
   Этотъ холодный, старый операторъ, который принялся за врачеванье Клэйва, теперь вынулъ свой блестящій ножъ и сдѣлалъ первый надрѣзъ съ совершенною точностью и отчетливостью.-- Мы собрались здѣсь, какъ вамъ, вѣроятно, извѣстно, мистеръ Ньюкомъ, по семейнымъ дѣламъ, и я скажу откровенно, что вамъ, для собственной пользы, было бы гораздо лучше удалиться. Я написала дочери строгій выговоръ за то, что вы здѣсь.
   -- Но это была просто случайность, мамаша, право, случайность, восклицаетъ лэди Анна.
   -- Разумѣется, что одна случайность, да я и узнала объ этомъ совершенно случайно. Птичка прилетала ко мнѣ въ Киссингенъ и разсказала все. У васъ, Анна, столько же разсудка, какъ у труднаго ребенка. Я вамъ толковала объ этомъ сотни разъ. Лэди Анна просила насъ остаться, а я, мой добрый молодой другъ, прошу васъ удалиться.
   -- Тутъ просьбы не нужно, сказалъ Клэйвъ: мой отъѣздъ, лэди Кью, есть дѣло собственной моей воли. Я сбирался въ дорогу, не прося никого указывать мнѣ дверь.
   -- Нѣтъ сомнѣнія, что сбирались, и мой пріѣздъ служитъ мистеру Ньюкому сигналомъ къ "прощайте". Вѣдь я колдунья и всѣхъ пугаю. Изъ сцены, которой вы были вчера свидѣтелемъ, мой добрый молодой другъ, и изо всего этого скандалу на гуляньѣ, вы можете заключать, какъ нелѣпо, какъ опасно, какъ безчеловѣчно, да, безчеловѣчно, со стороны родителей, допускать между молодыми людьми знакомства, которыя могутъ вести только къ безславію и несчастью. Лэди Доркингъ -- другой такой же ребенокъ. Вчера, не прошло десять минутъ съ пріѣзда моего въ Баденъ, какъ моя горничная вбѣгаетъ ко мнѣ и разсказываетъ, что случилось на гуляньѣ. Не смотря на всю усталость послѣ дороги, я ту же минуту отправилась къ лэди Доркингъ и провела весь вечеръ съ нею и съ этой бѣдной дѣвушкой, съ которой капитанъ Бельсайзъ поступилъ такъ жестоко. Она объ немъ и не думаетъ, ни мало не думаетъ. Ея ребяческая страсть прошла въ эти два года, пока мистеръ Джэкъ Бельсайзъ совершалъ свои подвиги въ тюрьмѣ; и, если этотъ негодяй льститъ себя надеждою, что дѣвушка взволнована была вчера какимъ-нибудь нѣжнымъ чувствомъ къ нему, онъ совершенно ошибается: скажите ему это отъ имени лэди Кью. Она подвержена обморокамъ. Докторъ Финкъ продолжаетъ пользовать ее съ самаго ея пріѣзда сюда. Въ прошедшій вторникъ ей сдѣлалось дурно при видѣ мыши, пробѣжавшей по комнатѣ -- у этихъ Доркинговъ страшная квартира -- и нѣтъ ничего удивительнаго, что она испугалась при встрѣчѣ съ этимъ пьянымъ великаномъ! Она помолвлена, какъ вамъ извѣстно, за вашего родственника и моего внука, Бэрнса: партія во всѣхъ отношеніяхъ прекрасная. Положеніе въ свѣтѣ жениха и невѣсты одинаково, и они составятъ премилую чету. Она -- добрая молодая дѣвушка, а Бэрнсъ испыталъ отъ женщинъ другаго разряда столько непріятностей, что оцѣнитъ счастье семейной, добродѣтельной жизни. Давнымъ бы давно пора ему остепениться. Все это я говорю вамъ съ полною откровенностью.
   -- Ступайте назадъ, милочки, играйте въ саду (это относилось къ малюткамъ, которые, рѣзвясь, возвращались съ луга передъ окнами); кто васъ послалъ сюда? Бэрнсъ? Ступайте къ миссъ Квигли. Нѣтъ, постойте. Сходите на верхъ къ Этели, и скажите, чтобъ она пришла сюда; приведите ее сами. Понимаете?
   Невинныя малютки бѣгутъ къ сестрѣ, переваливаясь со ступени на ступень, и лэди Кью кротко говоритъ: помолвка Этели за моего внука, лорда Кью, давно ужь была улажена въ нашемъ семействѣ, но объ этихъ вещахъ лучше всего не разглашать, пока дѣло не будетъ рѣшено окончательно, вы знаете, мой милый мистеръ Ньюкомъ. Когда мы видѣли васъ и вашего батюшку въ Лондонѣ, мы слышали, что вы сдѣлали предложеніе молодой лэди изъ вашего круга, миссъ -- какъ бишь ее?-- миссъ Мак-Ферсонъ, миссъ Мэккензи. Ваша тетка, мистриссъ Гобсонъ-Ньюкомъ, эта всесвѣтная болтунья, разславила объ этой исторіи. Мнѣ кажется, во всемъ этомъ нѣтъ ни капли правды. Не изумляйтесь, что я знаю кой-что о вашихъ дѣлахъ. Я старая колдунья, и знаю много-премного.
   И, въ самомъ дѣлѣ, какимъ образомъ лэди Кью могла узнать объ этомъ обстоятельствѣ: горничная ли ея вела переписку съ горничной лэди Анны, или у ея милости были другіе, явные или тайные способы къ разузнанію,-- настоящему біографу не удалось удостовѣриться. Вѣроятнѣе всего, что Этель, развѣдавшая объ этомъ интересномъ дѣлѣ въ послѣднія три недѣли, передала свои догадки лэди Кью, въ слѣдствіе ея безконечныхъ допросовъ, и, можетъ статься, между внучкой и бабкой происходила война, о которой фамильный лѣтописецъ Ньюкомовъ не имѣетъ точныхъ свѣденій: ему извѣстно только, что случались схватки, стычки и осады. Когда мы слышимъ пальбу и видимъ раненыхъ, непремѣнно предполагаемъ сраженіе. Кто жъ знаетъ, не было ли и тутъ дано генеральной баталіи и не перевязывала ли миссъ Ньюкомъ свои раны на верху въ уборной?--
   -- Ты вѣроятно желала бы проститься съ своимъ кузеномъ, моя милая Этель, продолжала лэди Кью, съ невозмутимымъ спокойствіемъ: вотъ и мистеръ Ньюкомъ; онъ пришелъ проститься съ нами.-- Это сказано было въ ту самую минуту, когда въ комнату вбѣжали малютки, держась за платье старшей сестры. Она была блѣдня, но выраженіе лица было гордо, даже злобно.
   При входѣ ея, Клэйвъ всталъ съ софы, гдѣ онъ сидѣлъ подлѣ старой Кью, занимая мѣсто, указанное ему графиней передъ операціей, Онъ всталъ, откинулъ назадъ волосы, и сказалъ очень хладнокровно: -- Да, я пришелъ проститься, Мои праздники кончились, и я съ Ридлеемъ ѣду въ Римъ; прощайте, Этель, да сохранитъ васъ Богъ!
   Она подала ему руку и сказала: прощайте, Клэйвъ; но эта рука не отвѣчала на его пожатіе и опустилась, когда Клэйвъ пересталъ ее сжимать.
   Услышавъ слово: -- "прощайте", малютка Алиса расплакалась, а маленькая Модъ топнула своими красными башмачками и сказала:-- Не нузно просцайте. Клэйвъ останьтесь здѣсь.-- Алиса, съ воплемъ держала Клэйва за полу. Онъ взялъ обѣихъ малютокъ на руки, какъ бывало прежде, и приподнялъ ихъ до плечъ, зная, что онѣ любятъ дергать его русые усы. Онъ перецѣловалъ маленькія ручки и личики, и спустя минуту ушелъ.
   -- Что съ вами, говоритъ Флоракъ, встрѣтивъ его на мосту, когда онъ возвращался домой: Что съ вами, mon petit Клэйвъ? Ужь не зубъ ли вамъ выдернули?
   -- C'est èa, отвѣчаетъ Клэйвъ, и идетъ въ Hotel de France. Ура! Джонъ Джэмсъ! Ридлей! кричитъ онъ: поднимай якорь и маршъ!-- А я думалъ, что мы не уѣдемъ до. завтра, говоритъ Джонъ Джэмсъ, предполагая, можетъ статься, что случилась какая-нибудь катастрофа. Дѣйствительно, мистеръ Клэйвъ уѣзжалъ днемъ раньше, чѣмъ разсчитывалъ. На слѣдующее утро, онъ проснулся уже въ Фрибургѣ, и увидалъ передъ собой величественный, древній соборъ,-- не Баденъ, окруженный сосновыми рощами, не баденскіе прелестные сады и липовыя аллеи; не Баденъ,-- этотъ очаровательный баракъ ярмарки житейской суеты. Толпы и музыка, игорные столы и отчаянные игроки, и звонкія кучи золота -- были далеко: ихъ ни глазъ не видѣлъ, ни ухо не слышало. Только одно окно Голландскаго отеля мерещилось Клэйву: онъ мечталъ, какъ милая рука отворяетъ это окно раннимъ утромъ, какъ кисейные занавѣсы колеблются отъ утренняго вѣтерка. Чего бы онъ не далъ, чтобъ увидать все это еще разъ! Вечеромъ, бродя въ Фрибургѣ, далеко отъ своихъ спутниковъ, онъ думалъ-было потребовать лошадей, скакать въ Баденъ, опять явиться подъ тѣмъ окномъ и вскрикнуть:-- Этель, Этель! Но Клэйвъ воротился въ свою комнату, къ безмятежному Джону Джэмсу, и къ бѣдному Джэку Бельсайзу, у котораго также вырвали зубъ.
   Мы чуть не забыли Джэка, занявшаго заднее мѣсто въ экипажѣ Клэйва, какъ подобаетъ второстепенному лицу въ этой исторіи; да и самъ Клэйвъ вовсе позабылъ объ немъ. Но Джэкъ, занятый собственными своими заботами и дѣлами, уложивъ вещи въ свой дорожный мѣшокъ, молча стащилъ его внизъ, и Клэйвъ засталъ своего товарища въ облакахъ дыму, когда сошелъ садиться въ бричку. Любопытно знать, смотрѣлъ ли кто изъ окна Голландскаго отеля, когда онъ уѣзжалъ? Есть занавѣсы, за которые никакому историку не позволяется заглянуть, какъ бы усердно онъ не просилъ.
   -- Tiens, I petit pail, говоритъ вѣчный фланеръ Флоракъ, съ сигарой въ зубахъ.
   -- Да, ѣдемъ, отвѣчаетъ Клэйвъ. Есть четвертое мѣсто, виконтъ: не хотите ли?
   -- Хотѣлъ бы, возражаетъ Флоракъ, да я здѣсь на часахъ. Мой кузенъ и сеньоръ, герцогъ Иврійскій ѣдетъ сюда изъ Баньеръ де Бигорръ. Онъ говоритъ, что разсчитываетъ на меня: важныя дѣла, mon cher, важныя.
   -- Какъ будетъ рада, герцогини! Осторожнѣе съ этимъ мѣшкомъ! кричитъ Клэйвъ. Какъ будетъ рада княгиня.-- Правду сказать, онъ самъ едва ли понималъ, что говорилъ.
   -- Вы думаете, вы такъ думаете? возражаетъ Флоракъ. А знаете, кого бы вамъ посадить на четвертое мѣсто?
   -- Кого же? спрашиваетъ молодой путешественникъ.
   Въ эту минуту выходили изъ Голландскаго отеля лордъ Кью и Бэрнсъ, эсквайръ ньюкомскій. Бэрнсъ, завидя косматое лицо Джэка Бельсайза убрался назадъ. Кью побѣжалъ черезъ мостъ. Прощайте, Клэйвъ. Прощайте, Джэкъ!-- Прощайте, Кью! Затѣмъ послѣдовало, жаркое рукопожатіе, почтальонъ понукаетъ коней, трубитъ въ рогъ, и юный Аннибалъ оставляетъ Капую далеко за собой.
   

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.

XXXI.
M
adame la Duchesse.

   Въ одномъ письмѣ изъ Бадена, Клэйвъ Ньюкомъ описывалъ мнѣ, съ значительнымъ юморомъ и многочисленными подробностями, одну знатную барыню, которой онъ былъ представленъ на водахъ другомъ своимъ -- лордомъ Кью. Лордъ Кью путешествовалъ на Востокѣ съ monsieur le Duc и madame le Duchesse d'Ivry, изъ которыхъ первый находился въ давней дружбѣ съ домомъ лорда. Онъ значится подъ буквою К. въ путешествіи герцогини Иврійской: "Слѣды Газелей", соч. Дочери Крестоносцевъ" гдѣ она такъ усердно молится объ обращеніи лорда Кью на путь истины. Онъ тотъ самый К., который избавилъ герцогиню отъ рукъ Арабовъ и совершилъ множество подвиговъ, такъ живо описанныхъ на ея огненныхъ страницахъ. Онъ утверждаетъ, что никогда не избавлялъ ея сіятельства отъ рукъ Арабовъ; помнитъ только, что разъ прогналъ палкой одного нищаго, который приставалъ къ ней съ просьбою о милостынѣ. Они ходили на поклоненіе ко всѣмъ Святымъ мѣстамъ, надобно было видѣть, -- говоритъ лордъ Кью, какъ старый герцогъ, въ Свѣтлое Воскресенье, въ Іерусалимѣ, съ крестнымъ ходомъ, путешествовалъ босой, со свѣчею въ рукѣ. Тутъ лордъ Кью отдѣлился отъ общества его сіятельства, и имя его ужь не встрѣчается во второй части "Слѣдовъ Газелей", наполненныхъ, правду сказать, странными рапсодіями, мистическими разглагольствованіями и приключеніями, которыхъ не видалъ ни кто, кромѣ ея сіятельства. Подобно прочимъ поэтамъ ея родины, она не запинается ни передъ чѣмъ: не обладая глубокою ученостью, она выдумываетъ, гдѣ не хватаетъ знаній; мѣшаетъ религію съ оперой, и выдѣлываетъ парижскіе pas-de-ballet у воротъ монастырскихъ и у келій отшельниковъ. Она описываетъ, какъ очевидица событія, переходъ Чермнаго моря и несчастную любовь страшнаго сына фараона къ прекрасной Еврейкѣ. Въ Каирѣ, по поводу житницъ Іосифа, она пускается въ неистовые возгласы противъ Пентефрія, представляя его старымъ дикаремъ, подозрительнымъ и мстительнымъ тираномъ. Въ баденской библіотекѣ для чтенія всегда имѣется экземпляръ Слѣдовъ Газелей, такъ-какъ ея сіятельство постоянно посѣщаетъ тамошнія воды. Его сіятельство былъ не совсѣмъ доволенъ этою книгою, изданною вовсе безъ его участія, и считалъ ее одной изъ десяти тысячъ глупостей, совершенныхъ ея сіятельствомъ.
   Этотъ почтенный герцогъ былъ сорока-пятью годами старше герцогини. Франція страна, гдѣ особенно въ ходу такъ-называемые браки по приличію, надъ устройствомъ которыхъ трудятся многіе изъ членовъ фамилій, здѣсь описываемыхъ. Тамъ газеты ежедневно извѣщаютъ, что такой-то мосье де Фоа имѣетъ контору -- bureau de confiance, гдѣ родители могутъ, въ полной увѣренности, находить партіи для своихъ сынковъ и дочерей. Тутъ съ той и другой стороны вопросъ только о деньгахъ. У мадмоазель такой-то столько-то франковъ приданаго; у мосье такого-то такіе-то и такіе доходы, или такія-то помѣстья, или маклерская контора, или лавка, съ многочисленными покупателями, приносящая такой-то доходъ, который можетъ-быть удвоенъ при благоразумныхъ распоряженіяхъ, если прибавить столько-то капитала; такимъ-образомъ, брачная сдѣлка, съ уплатою агенту слѣдующихъ по условію процентовъ, улаживается или разстроивается, и никто не въ потерѣ, и свѣтъ ни на каплю не становится умнѣе. Не стану утверждать, чтобъ я лично зналъ послѣдствія этой системы; но, если легкая литература извѣстной страны служитъ отблескомъ ея нравовъ и если французскія повѣсти представляютъ картину французской жизни, славное должно быть общество, въ среду котораго лондонскій читатель можетъ перенестись не далѣе, какъ черезъ двѣнадцать часовъ по прочтеніи настоящей страницы, и отъ котораго насъ отдѣляютъ всего-на-все двадцать миль моря.
   Когда старый герцогъ Д'Иври, потомокъ древняго-предревняго французскаго дворянства, эмигрантъ съ Артоа, воинъ при Кондэ, изгнанникъ въ царствованіе корсиканскаго похитителя престола, знатный вельможа въ-послѣдствіи, не смотря на утрату девятнадцати двадцатыхъ всего богатства во время революціи, -- когда герцогъ Д'Иври лишился двоихъ сыновей и внука, какъ-будто судьба опредѣлила пресѣчь прямую линію этого знатнаго дома, доставившаго столько королевъ Европѣ и столькихъ знаменитыхъ вождей крестоносцамъ,-- герцогъ, какъ человѣкъ духа непоколебимаго, вовсе не намѣренъ былъ уступать своему страшному врагу, не смотря на всѣ его жестокіе удары, и на седьмомъ десяткѣ, за три мѣсяца до іюльской революціи, вступилъ съ большимъ блескомъ въ новый бракъ съ молодою лэди, порядочнаго происхожденія, дѣвушкой шестнадцати лѣтъ, только-что вышедшей изъ парижскаго пансіона Sacré Coeur. Подъ брачнымъ договоромъ подписались славнѣйшія имена Франціи. Дофинъ и герцогиня Беррійская почтили юную невѣсту своею королевскою милостью. Въ слѣдующемъ же году, на выставкѣ, красовался писанный Дюбюфомъ, портретъ прелестной молодой герцогини, черноглазой, черноволосой, съ перлами на шеѣ и брилліантами на головѣ: точь-въ-точь принцесса изъ волшебныхъ сказокъ. Герцогъ Д'Иври, не смотря на давно-минувшую бурную молодость, сохранился какъ нельзя лучше. Непоколебимый предъ ударами судьбы, всегда враждовавшей съ нимъ (подумаешь, что судьба -- аристократка; съ такимъ удовольствіемъ ведетъ она борьбу съ княжескими родами: атридами, ивридами; о Броунахъ, Джонахъ, она и не помышляетъ), герцогъ, по видимому, былъ твердо намѣренъ не только обезпечить продолженіе своего рода. но даже идти на-перекоръ годамъ. Въ шестьдесятъ лѣтъ онъ былъ еще молодъ, или казался молодымъ. Волосы у него были черны, какъ у самой герцогини; зубы также бѣлы, какъ у нея. Еслибъ вамъ случилось встрѣтить его на Гайдскомъ-бульварѣ, въ кругу молодыхъ щеголей, или въ Булонскомъ лѣсу, на конѣ, на которомъ онъ держался съ ловкостью Франкони, вы приняли бы его за одного изъ этихъ молодыхъ людей: до самаго брака, онъ сохранялъ вѣтреныя привычки этихъ юношей, хотя во всѣхъ поступкахъ его проявлялось достоинство, пріобрѣтенное въ старые дни Версаля и Тріанона, которое недостижимо для современной молодежи. Онъ былъ такимъ же усерднымъ посѣтителемъ оперы, какъ любой журналистъ или двадцати лѣтній дэнди. Онъ остепенился не-задолго до сватьбы, какъ всякій другой молодой холостякъ; распростился съ закулисными Фринами и Аспазіями, и съ-тѣхъ-поръ рѣшился посвятить себя исключительно своей прелестной молодой супругѣ.
   Насталъ страшный іюльскій переворотъ. Герцогъ Д'Иври, потерявшій мѣсто при дворѣ, содержаніе, служившее не малой подмогой его доходамъ, и званіе пэра, ни за-что не соглашался признать нейлійскаго похитителя, точно также, какъ не признавалъ выходца съ Эльбы. Отставной пэръ удалился въ свои помѣстья, и заперъ баррикадами свой парижскій отель отъ всѣхъ приверженцевъ короля-буржуа, не исключая даже мосье Флорака, который съ своей стороны охотно принялъ присягу на вѣрность новому властителю и съ удовольствіемъ занялъ мѣсто въ палатѣ пэровъ Людовика Филиппа: въ послѣдніе двадцать-пять лѣтъ онъ привыкъ присягать на вѣрность всѣмъ династіямъ.
   Въ урочное время, герцогиня Д'Иври разрѣшилась отъ бремени дочерью, которую благородный родитель встрѣтилъ не съ большимъ восторгомъ. Герцогъ желалъ имѣть наслѣдника своему имени, князя Монтконтурскаго, который бы занялъ мѣсто сыновей и внуковъ, отшедшихъ до него въ могилу къ праотцамъ. Другихъ дѣтей не посылала судьба старому герцогу.
   Живя одиноко въ своихъ старинныхъ замкахъ или въ скучномъ отелѣ С. Жерменскаго предмѣстья, герцогъ и герцогиня, вѣроятно, надоѣли другъ-другу, какъ случается иногда между супругами, не только тѣми, которые вступаютъ въ бракъ по приличію и разсчету, но и тѣми, которые женятся по страстной любви, сопровождаемой похищеніемъ невѣсты. У женщины двадцати одного года и господина въ шестьдесятъ шесть лѣтъ, въ уединеніи обширнаго замка, не рѣдко гоститъ гостья, которая является безъ приглашенія и которой они не могутъ не впустить въ домъ, какъ бы крѣпко ни была заперта дверь. Эта гостья -- скука, и много часовъ, много длинныхъ, безконечныхъ ночей приходится этимъ людямъ проводить въ сообществѣ непрошеной гостьи: она сидитъ съ ними за столомъ; ея не отгонишь отъ камина; она усердно сопутствуетъ вамъ на прогулкѣ; не засыпаетъ ночью и безъ умолка шепчетъ вамъ въ уши, когда вы ляжете въ постель.
   Сначала герцогъ Д'Иври, этотъ хорошо сохранившійся господинъ, никогда не допускавшій мысли, что онъ не молодъ, не обнаруживалъ сомнѣнія въ своей молодости ничѣмъ другимъ, кромѣ чрезвычайной ревности и удаленія отъ всѣхъ молодыхъ людей. По всей вѣроятности, герцогиня воображала, что всѣ мужчины красятъ волосы, носятъ корсетъ и страдаютъ ревматизмомъ. Изъ пансіона прямо подъ вѣнецъ, могла ли невинная молодая дѣвушка знать что-нибудь? Видите ли: въ бракахъ по приличію, хотя княжеская корона и идетъ къ прекрасному юному созданію, а прекрасное юное созданіе удовлетворяетъ всѣмъ требованіямъ стараго холостяка, однако-жь есть такія статьи, которыя не уладитъ никакая сваха: характеры, надъ которыми ни мосье де Фоа, ни ему подобные, не имѣютъ власти; вкусы, которыхъ нельзя подвести ни подъ какія брачныя условія. И такъ герцогъ и герцогиня составляли пренесчастную чету и ссорились другъ-съ-другомъ не лучше самыхъ неблаговоспитанныхъ супруговъ, которые когда-либо дрались за столомъ.
   При такомъ неблагопріятномъ положеніи домашнихъ дѣлъ, герцогиня принялась за литературу, а супругъ пустился въ политику. Герцогиня открыла, что она -- душа великая, неузнанная, а если женщина находитъ въ груди себя такое сокровище, то обыкновенно назначаетъ этому товару цѣну по собственному благоусмотрѣнію. Попадались ли вамъ когда первыя стихотворенія герцогини Иврійской: "Вопли души?" Она имѣла привычку читать ихъ ближайшимъ своимъ знакомымъ, одѣтая въ бѣломъ платьѣ, съ распущенными по плечамъ волосами. Стихотворенія пользовались нѣкоторымъ успѣхомъ. Дюбюфъ изобразилъ ее герцогиней; Шефферъ представилъ ее музой. Едва минуло два года послѣ свадьбы, какъ она возмутилась противъ герцога, супруга своего,-- настояла, чтобы гостиная ея была открыта искусству и литературѣ и, по-прежнему набожная, вознамѣрилась соединить геній и религію. Съ нею бесѣдовали поэты; музыканты брянчали ей гимны на гитарахъ. Супругъ, при входѣ къ ней въ комнату, натыкался на саблю и шпоры какого-нибудь бульварнаго графа Альмавивы, или на какого-нибудь Дона Базиліо, съ огромной шляпой и въ башмакахъ съ пряжками. Старый герцогъ задыхался и терялъ разсудокъ, слѣдя за супругой черезъ длинный рядъ ея причудъ. Онъ принадлежалъ къ старинной Франціи,-- она къ новой. Какое ему было дѣло до романтической школы, до этихъ молодыхъ людей съ ихъ Маріями Тюдоръ и Нэльскими Башнями; съ ихъ кровавыми исторіями о женщинахъ зашивавшихъ своихъ любовниковъ въ мѣшки; объ императорахъ, назначавшихъ свиданія разбойничьимъ атаманамъ въ гробницѣ Карла Великаго; о Бюриданахъ, Тернами и ихъ братіи? Мосье де виконтъ де Шатобріанъ, какъ писатель, былъ человѣкъ геніальный и безспорно безсмертный; и мосье де Лартинъ -- молодой человѣкъ съ головой; но, ma foi, если вы хотите заставить герцога посмѣяться, такъ дайте ему Кребильона-сына, или хорошій фарсъ мосье Вадэ; а если дѣло идетъ о возвышенныхъ чувствованіяхъ, объ изящномъ слогѣ, такъ подайте ему мосье де Лорміана (нужды нѣтъ, что бонапартистъ), или аббата Делиля. А что до новой школы, то что толку въ этихъ мелкотравчатыхъ Дюма, Гюго и Мюссэ?-- Да, милостивый государь,-- сказалъ бы герцогъ: мосье де Ларміанъ останется безсмертнымъ, когда всѣ эти мотыльки будутъ давно забыты. Послѣ женитьбы, онъ ужь не посѣщалъ оперныхъ кулиссъ; но продолжалъ постоянно ѣздить въ Théâtre Franèais, гдѣ вы можете слышать его храпѣнье за образцовыми произведеніями французской трагедіи.
   Нѣсколько времени послѣ 1830 года, герцогини была такою отъявленной карлисткой, какъ только могъ желать ея супругъ; и оба они строили разные комплоты довольно удачно. Герцогинѣ, какъ женщинѣ страстной до приключеній и потрясеній всякого рода, ничего такъ не хотѣлось, какъ послѣдовать за царственной изгнанницей въ Вандею, перерядившись мальчикомъ: послѣднее обольщало ее больше всего. Однакожъ ее убѣдили остаться дома и способствовать благому дѣлу въ Парижѣ; между-тѣмъ какъ герцогъ отправился въ Бретань, чтобъ предложить свой мечъ матери короля. Но царственную изгнанницу открыли въ Реннѣ, а вслѣдъ за тѣмъ открылось многое другое Говорили, что наша вѣтреная парижская герцогиня сама была причиной этого открытія: къ ней приставлены были шпіоны и она выболтала имъ государственныя тайны. Герцогъ, при годичномъ визитѣ высокимъ изгнанникамъ въ Горицѣ, встрѣтилъ очень не ласковый пріемъ и дофина прочла ему проповѣдь. Возвратясь въ Парижъ, онъ страшно поссорился съ своей супругой и вызвалъ графа Тьерслена,-- красавца Тьерслена,-- адъютанта при герцогѣ Орлеанскомъ, на дуэль, по поводу чашки кофе въ одной гостиной,-- и безъ шутокъ, ранилъ красавца Тьерслена, ранилъ шестидесяти-пятилѣтній старикъ! Племянникъ его, мосье де Фюракъ, не могъ нахвалиться храбростью своего многоуважаемаго родственника.
   Красота герцогини Д'Иври, до-сихъ-поръ такая обольстительная на портретѣ Дюбюфа, сохранялась, надо сознаться, только на полотнѣ. Я предпочитаю ее на оливковомъ маслѣ, говорилъ о своей кузинѣ виконтъ де Флоракъ. Ей бы слѣдовало всегда брать румянецъ у мосье Дюбюфа: краски нынѣшнихъ ея поставщиковъ не такъ натуральны. Герцогиня иногда являлась съ этимъ поддѣльнымъ румянцемъ, въ другое время была блѣдна какъ смерть. Иногда она казалась дородною, иногда страшно худою. Когда же бываетъ въ припадкѣ набожности, то отказывается отъ румянъ, отъ мясной пмщи, отъ кринолина, и предается совершенному постничеству. На зло своему супругу, она сблизилась съ виконтомъ Флоракомъ, и, въ угожденіе себѣ, удалила его; взяла аббата Флорака въ духовники, а потомъ отказала ему.-- Мой братъ, этотъ святой человѣкъ, говорилъ виконтъ почти и не поминаетъ о герцогинѣ: должно-быть, что она покаялась ему въ страшныхъ грѣхахъ -- престрашныхъ, вотъ вамъ честное слово!
   Какъ герцогъ Д'Иври былъ архи-ройялистомъ, то герцогиня должна была сдѣлаться ультра-филипписткой.-- На свѣтѣ нѣтъ болѣе жаркой партизанки принцессы Аделаиды! кричалъ Флоракъ. Она бредитъ регентомъ; постилась въ годовщину казни Филиппа-Равенство. Я говорю, постилась, потому-что, желая взбѣсить супруга и завлечь брата моего, аббата, рѣшилась обратиться къ пастору Григу, и слушать его проповѣди въ киркѣ. Когда эта овца совратила пастыря, тогда и дала ему отставку. Потомъ аббатъ снова наскучилъ ей, и братъ мой ушелъ отъ нея, покачавъ головой. Навѣрно она наговорила ему такихъ вещей, что озадачила добраго аббата! Вы знаете, что онъ послѣ того пошелъ въ доминиканцы? Вотъ вамъ честное слово! Я увѣренъ, что страхъ герцогини загналъ его въ монастырь. Вы увидите его въ Римѣ, любезный Клэйвъ, сообщите ему что знаете, о старшемъ его братѣ, и скажите ему, что этотъ блудный сынъ готовъ раскаяться и обратиться на путь истины. Честное слово! Я жду только смерти виконтессы Флоракъ, чтобъ жениться и остепениться.
   Перебывавъ ройялисткой, филипписткой, католичкой, гугеноткой, герцогиня Д'Иври должна перейдти къ пантеизму, къ бородатымъ философамъ, которые не вѣрятъ ни во что, ни въ чистое бѣлье, ни въ эклектизмъ. Всѣ совершавшіяся съ нею перемѣны отмѣчены въ ея сочиненіяхъ. Демоны -- католическая поэма; герой ея -- Карлъ IX, а демоны большею частью гибнутъ въ Варѳоломеевскую ночь. Моя добрая матушка, при всей приверженности къ католичеству, была изумлена смѣлостью этого ученія. Потомъ вышло въ свѣтъ другое сочиненіе герцогини Д'Иври: "Une dragonnade", совершенно въ вашемъ духѣ -- протестантскомъ: оно принадлежало къ эпохѣ пастора Грига. Послѣднее сочиненіе, изданное подъ именемъ г-р-н. И-ской, была поэма "Падшіе боги", въ двадцати пѣсняхъ. Сохрани васъ Богъ отъ этой музы! Если вы приглянетесь ей, она не дастъ вамъ покою. Если вы станете часто видаться съ нею, она вообразитъ, что вы влюблены, и перескажетъ мужу. Она всегда извѣщаетъ о подобныхъ вещахъ моего почтеннаго дядюшку, разумѣется тогда ужь, когда она съ вами поссорилась и когда вы ей наскучили. Разъ, въ бытность въ Лондонѣ, ей пришла мысль сдѣлаться квакершей; наряжалась въ квакерскій костюмъ, слушала квакерскаго пастора, и, наконецъ, поссорилась съ нимъ, какъ водится.
   Потомъ пришла очередь химикамъ, естествоиспытателямъ и тому подобное. Герцогиня превратила гостиную въ лабораторію; изучала яды, по примѣру госпожи де-Бренвилье, и проводила время въ Jагdin dos Plantes. Съ-тѣхъ-поръ, какъ герцогиня страшно похудѣла и носитъ robes montantes, она пуще прежняго привязалась къ мысли, что похожа на шотландскую королеву Марію. Носитъ брыжжи и маленькій чепчикъ; говоритъ, что всякой, кто любитъ ее, кончаетъ несчастьемъ. Она называетъ спой отель Лохлевеномъ. Жаль мнѣ хозяина этого Лохлевена! Толстаго Блакбаля, котораго вы знаете, этого трактирнаго героя, этого князя дурнаго тона, она зоветъ своимъ Босвелемъ; маленькаго Мижо, бѣднаго піаниста, она проименовала своимъ Рицціо; молодаго лорда Грингорна, который былъ здѣсь съ своимъ гувернеромъ, какимъ-то оксфордскимъ мудрецомъ, она перекрестила въ своего Дарнлея, а англиканскаго пастора въ Джона Кокса! Бѣдняжка приходилъ отъ этого въ восторгъ! Берегитесь же, любезный Клэйвъ, этой сумасбродной сирены! Не довѣряйте ея опасной пѣсни! Пещера ея усѣяна костьми ея жертвъ. Не попадите сами въ ихъ число!
   Эти предостереженія, не только не заставили бы Клэйва избѣгать герцогини, но, по всей вѣроятности, внушили бы ему живѣйшее желаніе познакомиться съ нею по ближе, если-бы болѣе благородная привязанность не увлекала его въ другую сторону. Сначала, когда его ввели въ гостиную герцогини Д'Иври, эта честь привела его въ восхищеніе, и онъ провелъ время у герцогини довольно пріятно и весело, Клэйвъ не напрасно изучалъ Гораса Вернэ: онъ написалъ прекрасную картину, на которой изобразилъ Кью, освобождающаго герцогиню изъ рукъ Арабовъ, съ множествомъ сабель, пистолетовъ, бурнусовъ и верблюдовъ; сдѣлалъ премиленькій портретъ малютки Антоанеты, и удивительно какъ схватилъ сходство миссъ О'Грэди -- гувернантки маленькой герцогини и компаньонки ея мамаши. Надо замѣтить, что миссъ О'Грэди, отличавшаяся самымъ отчаяннымъ ирландскимъ выговоромъ, должна была учить Антоанетту чистѣйшему англійскому произношенію. Но большіе глаза и росписныя улыбки француженки не могли выдержать сравненія съ неподдѣльною свѣжестью и красотою Этели. Клэйвъ, получившій званіе придворнаго живописца шотландской королевы, сталъ неглижировать своими обязанностями и перешелъ въ станъ англійской партіи; такимъ же образомъ измѣнили еще двое или трое изъ партизановъ королевы, къ немалому прискорбію герцогини.
   Много было ссоръ между герцогомъ Д'Иври и ближайшимъ его родственникомъ: причиной тому служили политическія разномыслія, частныя разномыслія; разсказывать все это -- долгая исторія. Герцогъ, самъ не изъ послѣднихъ вѣтрениковъ, не могъ простить виконту де-Флораку его вертопрашества. Старанія примирить ихъ оставались безуспѣшными. Виконтъ попалъ-было въ число короткихъ друзей главы его фамиліи, но скоро получилъ отставку за излишнюю короткость. Основательно или нѣтъ, только герцогъ ревновалъ всѣхъ молодыхъ людей, сближавшихся съ герцогиней.-- Онъ подозрителенъ, говорила съ негодованіемъ госпожа Флоракъ, потому что помнитъ свои собственные грѣхи и думаетъ, что другіе похожи на него. Виконтъ, съ своей стороны, выслушавъ приговоръ, пожалъ плечами, и отправился въ изгнаніе, примолвивъ:-- кузенъ сдѣлалъ мнѣ комплиментъ, ревнуя меня къ своей супругѣ.
   Во время эмиграціи, старый лордъ Кью оказывалъ особенное расположеніе къ эмигрантамъ, въ томъ числѣ и къ герцогу Д'Иври, и когда семейство лорда Кью пріѣхало во Францію, герцогъ старался отплатить имъ за гостепріимство, которымъ самъ пользовался въ Англіи. Онъ еще помнилъ или хоть говорилъ, что помнитъ, красоту лэди Кью. Сколько есть на свѣтѣ дамъ, страшныхъ теперь на видъ, о которыхъ ходитъ въ народѣ таже пріятная легенда? Легенда должна быть достовѣрна: не сознаются ли сами онѣ въ истинѣ ея? Я знаю мало предметовъ болѣе достопримѣчательныхъ или способныхъ вызывать къ философскому созерцанію, какъ эти физическія перемѣны.
   Когда старый герцогъ и старая графиня встрѣчались вмѣстѣ и пускались въ конфиденціальную бесѣду, рѣчь ихъ переходила въ такой жаргонъ, что, бывало, слушаешь и дивишься. Тутъ пробуждались старинные скандалы; старинныя шалости, вставали изъ могилъ, вертѣлись хороводомъ, усмѣхались, и лепетали, подобно тѣмъ грѣшнницамъ, которыхъ вызываютъ изъ гробовъ Бертрамъ и Робертъ-Дьяволъ, при адскомъ заклятіи бассовъ. Брэйтонскій павильонъ снова населялся; Ренла и Пантеонъ кишилъ танцующими и масками; снова являлась на сцену Пердита и исполняла менуетъ съ принцомъ Валлійскимъ.... Мистриссъ Кларкъ и герцогъ Іоркскій танцовали вмѣстѣ чудный танецъ. Старый герцогъ носилъ жабо и atііs-de-pigeon; старая графиня надѣвала фижмы и навязывала на голову подушку. Если случайно подходили молодые люди, старики умѣряли свои воспоминанія, и лэди Кью, чтобъ увернуться, вызывала на сцену простодушнаго короля Георга и добрую некрасивую старушку, королеву Шарлотту. Лэди была сестра маркиза Стейна, и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ походила на этого достойнаго слезъ джентельмена. Ихъ фамилія имѣла связи во Франціи; у лэди Кью всегда былъ въ Парижѣ пріютъ, лавочка скандалу, гдѣ собирались здравомыслящіе и разсказывали политическія небылицы. Эта самая лэди представила Кью, когда онъ былъ еще мальчикомъ, герцогу и герцогинѣ Д'Иври, и такимъ образомъ ввела его въ вихрь парижскаго общества. Герцогъ смотрѣлъ на него, какъ на сына семейства, тѣмъ больше, что одно изъ христіанскихъ именъ герцога носилъ и Францискъ Джоржъ Ксавье, графъ Кью, виконтъ Вальгэнскій. Если лэди Кью ненавидѣла кого -- а она способна была сильно ненавидѣть -- такъ это именно свою невѣстку, вдову Вальгема, и окружавшихъ ее методистовъ. Молодому Кью оставаться въ обществѣ старухъ -- и святошь! Fi donc! И вотъ лэди Кью взяла Франка на свое попеченіе, рѣшилась образовать его, женить, оставитъ ему свое имѣніе, если онъ женится согласно съ ея желаніемъ, и показать ему жизнь. И дѣйствительно, она показала ему эту жизнь, какъ нельзя лучше.
   Водили вы когда-нибудь вашихъ дѣтей въ Національную галлерею въ Лондонѣ и показывали имъ бракъ à la mode? Переступилъ ли художникъ за предѣлъ своего призванія, изобразивъ катастрофу, середи которой страдаютъ всѣ эти преступные люди? Если эта притча фальшива, если многіе и многіе изъ вашихъ молодыхъ людей, гоняющихся за удовольствіями, не бывали въ ней дѣйствующими лицами и не примѣняли къ себѣ ея нравоученія, я готовъ вырвать эту страницу. Вы знаете, что въ дѣтскихъ сказкахъ обыкновенно бываютъ двѣ феи: одна добрая, которая даетъ благіе совѣты молодому принцу, другая -- злая, которая старается совращать его съ пути. Можетъ статься, вы чувствуете, что въ собственной нашей жизни есть доброе начало, призывающее васъ къ нему на лоно, и есть начало злое, страсть, которая манитъ васъ въ свои объятія. Не сокрушайтесь, не унывайте, добрые люди! Бросимъ всякія нечаянности и театральные эфекты, и скажемъ этимъ добрымъ людямъ, принимающимъ участіе въ нашемъ молодомъ лордѣ Кью, что геній-хранитель идетъ спасти его отъ зла.
   Окруженная своимъ дворомъ, герцогиня любила сидѣть за игорнымъ столомъ, гдѣ счастье порою благопріятствовало, порою не благоволило ей. Появленіе ея обыкновенно производило не малое ощущеніе въ залѣ рулетки, игры, которую она особенно жаловала, какъ болѣе обильную потрясеніями, чѣмъ вялый Trente et Quarante. Она грезила нумерами и числами; у ней были любимые заговоры, для заклинанія ихъ; она замѣчала фигуру, какую составляли персики, груши, сложенныя въ кучу; нумера домовъ; нумера извощичьихъ каретъ, однимъ-словомъ, была суевѣрна, какъ всѣ поэтическія головы. Когда играла, она обыкновенно имѣла при себѣ прекрасную агатовую бонбоньерку, наполненную золотыми монетами. Любопытно было видѣть ея гримасы, подмѣчать ея движенія, ея нзынанія къ небу, ея радость и отчаяніе. Баронесса Крюшкассэ играла по одну сторону ея, графиня Шлангенбадъ -- по другую. Проигравъ всѣ деньги, она соизволяла и занимать, только не у сосѣднихъ дамъ: зная привычку, ея онѣ никогда не имѣли денегъ: всегда проигрывали; выигрышъ поспѣшно прибирали въ карманъ и никогда не оставляли большихъ денегъ на столѣ, или удалялись отъ стола. Чины ея двора были графъ Пунтеръ, Ганноверецъ; кавалеръ Спада; Блэкбэлль, капитанъ какого-то таинственнаго англійскаго полка, который, можетъ статься, былъ однимъ изъ ста-двадцати, значущихси въ военномъ календарѣ; наконецъ, множество другихъ господъ и джентльменовъ, Грековъ, Нѣмцевъ и Испанцевъ. Мистеръ и мистриссъ Джонсъ, которые познакомились съ герцогиней въ Баньерѣ (гдѣ супругъ ея оставался и до-сихъ-поръ, страдая отъ подагры) и упорно преслѣдовали ее до самаго Бадена, были ослѣплены блескомъ общества, въ которомъ они очутились. Миссъ Джонсъ писала такія письма своей милой подругѣ, миссъ Томпсонъ, на Кэмбриджскомъ скверѣ, въ Лондонѣ, что молодая дѣвушка чуть не лопнула отъ зависти. Бобъ Джонсъ, отростившій усы съ выѣзда изъ отечества, началъ презрительно отзываться о бѣдненькой Фанни Томпсонъ, когда попалъ въ "лучшее континентальное общество". Не могъ ли онъ надѣяться, въ углу герба Джонсовъ на каретѣ прибавить щитъ графини или, что еще щеголеватѣе, разрисовать два щита, съ короной на верху?-- Знаете ли, что принцесса называетъ себя шотландской королевой, а меня Жюльеномъ Авенелемъ? говорилъ восхищенный Джонсъ Клэйву, который писалъ мнѣ о сумасбродствѣ нашего школьнаго товарища, сына какого-то мелкаго стряпчаго, -- знаете ли, Ньюкомъ, принцесса намѣрена учредить орденъ.-- Надо замѣтить, что у каждаго изъ адъютантовъ ея, исключая, разумѣется, бѣдняжки Джонса, было по связкѣ орденовъ въ петлицѣ.
   Когда миссъ Ньюкомъ появилась въ Баденѣ, мосье де-Флоракъ, подобно всѣмъ, видѣвшимъ ее, былъ очарованъ ея красотой.-- Я безпрестанно твержу объ ней при герцогинѣ. Я знаю, что ей это нравится, говорилъ виконтъ: посмотрѣли бы вы, какую она сдѣлала мину, когда вашъ знакомый, мосье Джонсъ, вздумалъ хвалить миссъ Ньюкомъ! Она заскрежетала зубами отъ злости. Какой плутишка этотъ Кью! Онъ всегда говорилъ, что женится на ней за одно богатство; что она просто мѣшокъ съ деньгами. Да уже ли у всѣхъ англійскихъ банкировъ дочери такіе перлы? Если-бъ виконтесса Флоракъ покинула землю, которой она служитъ украшеніемъ,-- я тотчасъ представился бы прелестной миссъ и рискнулъ бы посостязаться съ этимъ Кью.-- Виконтъ ни какъ ни сомнѣвался, что онъ остался бы побѣдителемъ.
   Когда лэди Анна Ньюкомъ въ первый разъ появилась въ танцовальномъ залѣ въ Баденѣ, герцогиня Д'Иври попросила графа Кью (notre filleul звала его она) представить ее тетушкѣ и ея прелестной дочери.-- Мой filleul не приготовилъ меня встрѣтить такую милую дѣвицу, сказала она, бросивъ на лорда Кью взглядъ, отъ котораго тотъ пришелъ въ замѣтное замѣшательство. Внимательность ея и любезность были чрезвычайны. Ласки и комплименты не прекращались во весь вечеръ. Она увѣряла мать и дочь, что ей не случалось видѣть дѣвицы очаровательнѣе Этели. При всякой встрѣчѣ съ дѣтьми лэди Анны, она подбѣгала къ нимъ и душила ихъ поцѣлуями, такъ что капитанъ Клэкбэдль и графъ Пунтеръ приходили въ изумленіе отъ ея нѣжности.-- Что за розы, что за лиліи! Что за милыя малютки! Вотъ подруги для Антоанетты.-- Это ваша гувернантка, миссъ Квигли? Мадмоазель, какъ хотите, позвольте мнѣ представить васъ миссъ О'Грэди, вашей соотечественницѣ. Я надѣюсь, что ваши малютки будутъ всегда въ дружбѣ съ моею дочерью.-- Ирландская протестантка покосилась на ирландскую католичку: религіозныя мнѣнья поселяли между ними непримѣримую вражду.
   Малютка Антоанетта, скучавшая въ одиночествѣ, обрадовалась, что нашла подругъ.-- Мама цѣлуетъ меня, когда мы гуляемъ, говорила простодушная малютка; а дома не цѣлуетъ никогда. Однажды, когда лордъ Кью съ Флоракомъ и Клэйвомъ играли съ дѣтьми, Антоанетта сказала: отчего вы больше не ходите къ намъ, мосье де Кью? и отчего мама называетъ насъ низкимъ человѣкомъ? Такъ она сказала вчера вотъ этимъ мосье. И отчего мама говоритъ, что ты негодяй, мой кузенъ? Ты всегда такъ добръ ко мнѣ. Я тебя люблю больше, чѣмъ всѣхъ этихъ месье. Тетушка Флоракъ также была добра ко мнѣ въ Парижѣ. Ахъ, какая она добренькая!
   -- Потому,-- видишь ли -- что ангелы любятъ херувимчиковъ, а моя матушка -- ангелъ, говоритъ сквозь слезы Флоракъ, цѣлуя малютку.
   -- Твоя матушка не умерла, сказала Антоанетта: такъ зачѣмъ же ты плачешь, мой кузенъ? И всѣ три зрителя были до глубины души тронуты этой сценой и рѣчью.
   Лэди Анна Ньюкомъ приняла ласки и комплименты съ холодностью, тѣмъ больше замѣтною, что лэди Анна обыкновенно была очень добра. Этель инстинктивно чувствовала, что въ герцогинѣ есть что-то дурное, и удалялась отъ нея съ какою-то боязнью и гордостью. Обращеніе молодой дѣвушки не могло слишкомъ нравиться французской дамѣ, однако жь она не переставала улыбаться, оказывать ей ласки, говорить комплименты на счетъ ея красоты. Она присутствовала при обморокѣ Клары Пуллейнъ и, щедрая на утѣшенія и мелкія услуги, на шали и флаконы съ о-де-колономъ. проводила несчастную дѣвушку до дому. Послѣ того, она постоянно освѣдомлялась о здоровьѣ бѣдной миссъ Клары. О, какъ же досталось отъ нея этимъ Англичанкамъ и ихъ скромничанью! Можете ли себѣ представить ее, за чайнымъ столомъ, при вечернемъ полусвѣтѣ, въ кругу царедворцевъ: баронессы Крюшкассэ, графини Шлангенбадъ и ихъ бородатыхъ кавалеровъ: барона Пунтера, графа Спады, маркиза Яго, принца Іакимо и достопочтеннаго капитана Блэкбэлля. Можете ли представить себѣ волковъ, пирующихъ надъ свѣжимъ трупомъ репутаціи? Слышите ли вы шутки и сарказмы, смѣхъ и скрежетъ зубовъ? Какъ жадно раздираютъ они лакомые члены, съ какимъ наслажденіемъ вкушаютъ они каждую частичку?
   -- Здѣшній климатъ не годится для васъ, повѣрьте мнѣ, мой милый Кью; онъ для васъ ядъ. Скажите, что у васъ нужныя дѣла въ Англіи, что у васъ сгорѣлъ замокъ, или управляющій бѣжалъ, и преслѣдуйте его. Поѣзжайте, мой милый Кью; поѣзжайте, или -- будетъ худо.
   Такъ совѣтовала лорду Кью особа, расположенная къ молодому джентльмену.
   

XXXII.
Гд
ѣ Бэрнсъ ухаживаетъ за невѣстой.

   Этель дѣлала разныя попытки, чтобы сблизиться съ будущею невѣсткой; ходила, выѣзжала, говорила съ лэди Кларой до пріѣзда Бэрнса. Изъ всѣхъ этихъ попытокъ она вынесла понятіе не слишкомъ выгодное объ умственныхъ способностяхъ лэди Клары. Мы имѣли случай замѣтить, что миссъ Этель скорѣе склонна была находить въ женщинахъ недостатки, чѣмъ открывать въ нихъ хорошую сторону, и была немножко строга въ отношеніи къ знакомымъ ей великосвѣтскимъ молодымъ особамъ ея пола. Въ позднѣйшіе годы жизни, забота и мысль укротили ея гордость, и она научилась смотрѣть на общество благосклоннѣе; но въ это время, и въ продолженіе еще нѣсколькихъ лѣтъ, она не терпѣла посредственностей и не любила скрывать своего презрѣнія. Лэди Клара боялась ея, какъ нельзя больше. Эти робкія полу мысли, которыя, словно птички, выскакивали изъ гнѣзда, прыгали и щебетали милыми, но пустыми шуточками, довѣрчиво летѣли на звукъ веселаго голоса Джэка Бельсайза, и клевали съ его руки крошки,-- убѣгали при появленіи Этели, этой суровой, свѣтлоокой нимфы, и скрывались въ чащѣ и тѣни. Кому не случалось подслушать разговоръ двухъ наивныхъ дѣвушекъ или даже любовниковъ, когда они высказываютъ другъ-другу свои задушевныя мысли, хохочутъ надъ собственными шуточками, безъ умолку болтаютъ? Вдругъ появляется мамаша съ суровой, дидактической миной, или гувернантка съ сухими нравоученіями, и разговоръ мгновенно прекращается, смѣхъ прерванъ и щебетанье невинныхъ птичекъ умолкло. Лэди Клара, отъ природы робкая, боялась Этели не меньше отца и матери; тогда какъ меньшая ея сестра, семнадцати-лѣтняя дѣвушка, принадлежавшая къ разряду рѣзвушекъ, ни мало не пугалась миссъ Ньюкомъ, и была съ нею въ большей дружбѣ, чѣмъ смиренница, старшая ея сестра.
   Безъ сомнѣнья, молодымъ дѣвицамъ случалось встрѣчать неудачи и препятствія въ любви; многимъ приходилось страдать; у многихъ бывали минуты неистовой скорби и слезъ; многія проводили беззонныя, тревожныя ночи, и тому подобное; но въ однихъ только сентиментальныхъ романахъ, люди постоянно бываютъ заняты этою страстью, и то, что называютъ разбитымъ, сокрушеннымъ сердцемъ, кажется мнѣ, принадлежитъ къ числу весьма рѣдкихъ товаровъ. Тому наклеили носъ; нѣсколько времени онъ находится въ отчаянномъ положеніи; надоѣдаетъ всѣмъ своимъ знакомымъ мужскаго полу стенаньями и неистовствомъ; потомъ приходитъ въ себя, обѣдаетъ съ апетитомъ, начинаетъ интересоваться предстоящими скачками; не прошло недѣли, онъ ужь въ Ньюмаркетѣ: по обыкновенію, держитъ пари, проигрываетъ и выигрываетъ. У молодой миссъ, послѣ пароксизма, состояніе духа измѣняется къ лучшему: вновь привезенныя изъ Парижа мадамъ Кринолиной моды начинаютъ интересовать молодую дѣвушку; она ужь готова разбирать, что ей больше къ лицу: розовый цвѣтъ или голубой; она ужь замышляетъ съ своей горничной о томъ, какъ бы весенніе утренніе наряды приноровить къ осени; она принимается за книги, фортепіано, и поетъ извѣстные романсы, которые прежде любила пѣть; вальсируетъ съ капитаномъ; на щекахъ у ней появляется румянецъ; она вальсируетъ дольше, лучше и въ десять разъ быстрѣе Люси, которая танцуетъ съ маіоромъ; съ оживленіемъ отвѣчаетъ на пріятныя замѣтки капитана; слегка ужинаетъ и глядитъ на него съ нѣжностью, прежде чѣмъ опуститъ стекло въ дверцахъ кареты.
   Клвйвъ могъ не любить своего кузена, Бэрнса Ньюкома; съ нимъ могли раздѣлять антипатію и многіе другіе мужчины; но не всѣ женщины держатся его мнѣнья. Доказано, что Бэрнсъ, когда захочетъ, можетъ быть очень пріятнымъ молодымъ человѣкомъ. Онъ страшно насмѣшливъ, это извѣстно; но многимъ нравятся эти страшные, злоязычные молодые люди: насмѣшки надъ нашими сосѣдями, даже надъ нѣкоторыми изъ нашихъ друзей, не всегда возбуждаютъ въ насъ негодованіе. Бэрнсъ одинъ изъ лучшихъ танцоровъ: это -- всѣми признанная истина; тогда какъ нѣкто другой -- тяжелъ и неповоротливъ; его ножища всегда задѣваетъ васъ и онъ поминутно проситъ у васъ извиненія. Бэрнсъ вихремъ кружитъ свою даму, такъ что она млѣетъ отъ круженья. И какъ остритъ онъ надъ другими, когда остановится! Онъ не красивъ собою, но въ лицѣ у него есть что-то особенное, что-то отличительное. Никто не станетъ спорить, что маленькія ноги и руки у него прекрасны.
   Онъ каждый день пріѣзжаетъ изъ Сити, входитъ въ комнату безъ шуму, пьетъ чай въ пять часовъ; всегда приноситъ цѣлый запасъ самыхъ забавныхъ анекдотовъ, смѣшитъ мамашу, смѣшитъ Клару; Генріетта, которая продолжаетъ уроки, помираетъ со смѣху. Папаша имѣетъ самое высокое понятіе о мистерѣ Ньюкомѣ, какъ дѣловомъ человѣкѣ: если бъ у него былъ такой товарищъ въ молодые годы, дѣла его были бы не то, что теперь: бѣдняжечка папаша! Вздумаютъ ли куда-нибудь поѣхать, или пойдти, мистеръ Ньюкомъ всегда съ ними. Не онъ ли досталъ для нихъ комнату, чтобъ показать имъ торжественное шествіе лорда мэра? Не онъ ли морилъ со смѣху Клару своими шутками надъ горожанами на балѣ у того же мэра? Онъ -- неизмѣнный участникъ во всѣхъ ихъ удовольствіяхъ; онъ никогда не бываетъ ни утомленъ, ни скученъ, хоть встаетъ очень рано; онъ не танцуетъ ни съ кѣмъ, кромѣ лэди Клары; садится ль она въ экипажъ, онъ всегда тутъ, чтобъ пособить ей взойдти на ступеньку; разъ онъ надѣлъ мундиръ ньюкомскихъ гусаровъ, зеленаго бутылочнаго цвѣту, съ серебрянымъ позументомъ: въ этой формѣ онъ былъ красавцемъ; послѣ обѣда онъ такъ мило бесѣдуетъ съ папашей и гостями о политикѣ; онъ придерживается здравомыслящей консервативной партіи; онъ исполненъ практическаго ума и свѣдѣній; не гоняется за опасными новомодными идеями, подобно другимъ молодымъ людямъ. Когда здоровье дорогаго сэра Брэйана Ньюкома разстроится въ конецъ, мистеръ Ньюкомъ вступитъ въ парламентъ и займетъ старинную баронію, которая остается въ ихъ родѣ праздною съ царствованія Ричарда Третьяго. Этотъ славный родъ упалъ, страшно упалъ. Дѣдъ мистера Ньюкома пришелъ въ Лондонъ съ котомкой за плечомъ, такъ точно какъ Уиттингтонъ. Не правда-ли, что это похоже больше на романъ, чѣмъ на быль?
   Такъ шли дѣла въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Не въ одни сутки могла бѣдная лэди Клара забыть прошедшее и оставить сѣтованіе. Изо дня въ день ей жужжали въ уши о неопровержимыхъ проступкахъ и грѣшкахъ извѣстной особы. Окружавшіе молодую лэди, можетъ быть, желали щадить ея чувствованія, но не могли имѣть никакого интереса, чтобъ ограждать бѣднаго Джэка отъ заслуженнаго порицанія. Безпутный мотъ, позоръ своего сословія, сынъ стариннаго дворянина, ведетъ такую жизнь, дѣлаетъ такой скандалъ! Лордъ Доркингъ убѣжденъ, что мистеръ Бельсайзъ -- просто исчадье ада въ человѣческомъ образѣ; почтенный лордъ собираетъ и разсказываетъ всякія исторіи, какія только тогда разглашались во вредъ молодому человѣку (а такихъ исторій о Бельсайзѣ безчисленное множество) и отзывается объ немъ съ негодованіемъ, доходящимъ до изступленія. Къ концу періода неутомимаго угодничества, предложенія мистера Бэрнса Ньюкома удостоены принятія, и лэди Клара ждетъ его въ Баденѣ и не дождется отъ нетерпѣнія; какъ вдругъ, на прогулкѣ съ отцомъ, встаетъ передъ нею призракъ умершей любви, и молодая лэди падаетъ въ обморокъ.
   Бэрнсъ Ньюкомъ, когда захочетъ, можетъ быть деликатенъ и незлопамятенъ. Все, что онъ говорилъ объ этомъ жалкомъ событіи, было выражено съ величайшимъ благоприличіемъ. Онъ не допускалъ мысли, чтобы волненіе лэди Клары могло произойди отъ какого-нибудь нѣжнаго сочувствія къ мистеру Бельсайзу въ настоящую минуту; напротивъ, онъ думалъ, что лэди Клара встревожена была, очень естественно, воспоминаніемъ прошедшаго и неожиданнымъ появленіемъ того, что напомнило ей объ этомъ прошедшемъ.-- Если бъ только я не слѣдовалъ правилу, что имя дамы не должно никогда составлять предмета ссоры между мужчинами, говорилъ Ньюкомъ лорду Доркингу, съ большимъ достоинствомъ, и если бъ капитанъ Бельсайзъ во-время не убрался отсюда, я навѣрно проучилъ бы его примѣрно. Онъ и еще другой пройдоха, отъ котораго я долженъ былъ предостерегать моихъ родныхъ, оставили Баденъ сегодня. Я очень радъ отъѣзду обоихъ, особенно капитана Бельсайза; потому-что я, милордъ, нрава горячаго и не умѣю воздержаться.
   Узнавъ отъ графа Доркинга объ этомъ дивномъ спичѣ Бэрнса Ньюкома, характеру котораго, благоразумію и благородству графъ произнесъ самый восторженный панегирикъ, лордъ Кью многозначительно покачавъ головой, сказалъ:-- Да, Бэрнсъ отчаянный малый,-- и не разразился хохотомъ, пока не разстался съ графомъ. Послѣ, какъ водится, онъ нахохотался въ доволь, разсказалъ обо всемъ Этели, и сдѣлалъ Бэрнсу комплиментъ на счетъ его геройскаго самоотверженія: исторія о громоносной палицѣ Бельсайза -- ничто въ сравненіи съ этой шуткой. Бэрнсъ Ньюкомъ также похохоталъ: онъ былъ въ веселомъ расположеніи духа.-- Мнѣ кажется, вы могли бы приколотить Джэка, когда онъ шелъ отъ Доркинговъ, говорилъ Кью: бѣдняга былъ такъ смущенъ и такъ слабъ, что съ нимъ совладалъ бы Альфредъ. Въ другое время это было бы для васъ нѣсколько труднѣе, любезнѣйшій мой Бэрнсъ. Тутъ мистръ Бэрнсъ Ньюкомъ принялъ важный видъ и сказалъ, что шутка-шуткой, а все-таки довольно и одной: смѣемъ поручиться, что это настояніе выражено было Бэрнсомъ очень серьозно.
   Встрѣча и разставанье прежнихъ любовниковъ совершились съ большимъ спокойствіемъ и благоприличіемъ съ обѣихъ сторонъ. Родители молодой миссъ, какъ само собой разумѣется, были тутъ, когда Джэкъ, по ихъ приглашенью, сдѣлалъ имъ и дочери ихъ визитъ. Лордъ Доркингъ сказалъ -- бѣдный Джэкъ, въ сокрушеніи сердца, сообщилъ въ послѣдствіи всю эту исторію Клэйву Ньюкому -- лордъ Доркингъ сказалъ: мистеръ Бельсайзъ, я долженъ просить у васъ извиненія за тѣ слова, которыя я позволилъ себѣ вчера съ-горяча; я очень сожалѣю, да навѣрно сожалѣете и вы, что подали поводъ къ такой непріятной сценѣ.
   Мистеръ Бельсайзъ, потупивъ глаза, сказалъ, что очень сожалѣетъ.
   Тутъ лэди Доркингъ замѣтила, что какъ капитанъ Бельсайзъ находится въ Баденѣ, то, можетъ-статься, ему желательно услышать отъ самой лэди Клары Пуллейнъ, что партія, которую она выбрала, выбрана ею по доброй волѣ, разумѣется съ согласія и но совѣту родителей.-- Не такъ-ли, моя милая?
   -- Такъ, мамаша, отвѣчала лэди Клара, съ низкимъ реверансомъ.
   -- Теперь, позвольте пожелать вамъ счастья, Чарльсъ Бельсайзъ, сказалъ лордъ Доркингъ, съ нѣкоторымъ чувствомъ. Какъ родственникъ вашъ и какъ другъ вашего отца, я желаю вамъ всего лучшаго. Надѣюсь, что впередъ вы будете вести себя благоразумнѣе, чѣмъ въ прошлый годъ. Мнѣ хотѣлось бы, чтобы мы разстались друзьями. Прощайте, Чарльсъ. Клара, дай руку капитану Бельсайзу на прощанье. Лэди Доркингъ сдѣлайте вы тоже. Вы знали его еще ребенкомъ, и -- какъ грустно, что мы такъ разстаемся. Такимъ образомъ, у мистера Джэка Бельсайза окончательно выдернули зубъ, и на этотъ разъ, мы пожелаемъ ему и его собрату по страданью счастливаго пути.
   Маленькій, рысьеглазый докторъ фонъ-Финкъ, который пользуетъ все лучшее баденское общество, рыскалъ въ этотъ день повсюду, объясняя настоящее значеніе катастрофы обморока, о которой непосвященные въ тайну злоязычники разглашали самыя нелѣпыя подробности. Лэди Клара влюблена въ капитана Бельсайза? Вотъ сказки! Обстоятельства капитана извѣстны всякому: могъ-ли онъ помышлять о рукѣ лэди Клары? Лэди Клара упала въ обморокъ оттого, что увидала его? Да она уже прежде чувствовала себя дурно; она склонна къ обморокамъ; на прошедшей недѣлѣ, сколько ему извѣстно, съ нею три раза случались эти припадки. Лордъ Доркингъ страдаетъ нервическимъ разстройствомъ въ правой рукѣ: вотъ отчего онъ часто взмахиваетъ палкой. Онъ сказалъ не villain {Негодяй.}, а William; такъ зовутъ капитана Бельсайза. Но такъ-ли его имя по дворянскому списку? Не Джэкъ-ли онъ по списку? Да списки всегда врутъ. Эти простодушныя истолкованія имѣли свое дѣйствіе. Злые языки мгновенно умолкли. Всѣ были совершенно довольны: людей удовлетворить легко. На слѣдующій же вечеръ, въ собраніи, лэди Клара танцовала съ лордомъ Кью и мистеромъ Бэрнсомъ Ньюкомомъ. Общество было мило и весело, какъ нельзя больше; объ обморокѣ не было и помину. Но баронесса Крюшкассэ и графиня ІІІлангенбадъ, и тѣ страшныя особы, съ которыми мужчины говорятъ и женщины обмѣниваются холодными реверансами, продолжали утверждать, что нѣтъ женщины болѣе жеманной, какъ Англичанка, и на всѣ объясненія, увѣренія и клятвы доктора Финка отвѣчали, пожимая отважными плечами: Taisez-vous, docteur, vous n'otes qu'une vieille béte.
   Лэди Кью была необыкновенно любезна. Миссъ Этель провальсировала нѣсколько туровъ съ лордомъ Кью, но юная нимфа казалась въ этотъ вечеръ суровѣе обыкновеннаго. Бобъ Джонсъ, который не могъ налюбоваться ею, ангажировалъ ее на вальсъ и занималъ ее школьными воспоминаніями о Клэйвѣ Ньюкомѣ. Онъ вспомнилъ о поединкѣ Клэйва и пересказалъ объ этомъ событіи дѣвицѣ Ньюкомъ, которая по-видимому слушала его со вниманіемъ. Джонсъ выразилъ сожалѣніе, что Клэйву вздумалось быть художникомъ, и обрадовался, когда миссъ Ньюкомъ посовѣтовала ему сдѣлать съ себя портретъ, такъ какъ наружность его, по ея словамъ, была очень живописна. Бобъ готовъ былъ болтать безъ умолку, но Этель, сдѣлавъ ему реверансъ, вдругъ отошла прочь и сѣла подлѣ лэди Кью.-- На другой день, сэръ, говорилъ Бобъ, съ которымъ настоящій бытописатель имѣлъ счастіе обѣдать въ Верхнемъ Темплѣ: я встрѣтился съ нею въ саду, и что же? Прошла, будто не знаетъ меня. Да, эти свѣтскія особы просто выводятъ изъ терпѣнія своими пріемами.
   Миссъ Этель, дѣйствительно, была горда, надмѣнна и тяжелаго нраву. Она не щадила никого изъ окружавшихъ ее, кромѣ нѣжной своей родительницы, съ которой всегда была кротка, и отца, за которымъ, въ болѣзни его, ухаживала съ заботливостью и любовью. Но она безпрестанно воевала съ лэди Кью, изъ-за тетушки Джуліи, надъ которою матушка, по обыкновенію, управляла свои способности къ мученію другихъ. Бэрнса она терзала стрѣлами презрѣнія; не щадила и лорда Кью, котораго не защищало отъ ея негодованія и самое добродушіе его. Старая лэди также боялась ея не мало; она даже переставала бить Джулію, когда появлялась Этель, и вознаграждала себя за то въ отсутствіе молодой дѣвушки, стараясь при ней обходиться съ Джуліей кротко и нѣжно. Злоба молодой миссъ на лорда Кью была въ высшей степени несправедлива и тѣмъ болѣе безчеловѣчна, что добрый молодой человѣкъ ни объ одной живой душѣ не говорилъ никогда худаго, и какъ безоружный, могъ ожидать, что и на него не нападетъ никто. Но самое добродушіе его разжигало еще болѣе злость юной его непріятельницы; она стрѣляла, потому что грудь, его была обнажена, и эта грудь истекала кровью отъ ея стрѣлъ. Родные смотрѣли съ недоумѣніемъ на жестокость Этели; даже у самаго молодаго человѣка -- самолюбіе и лучшія чувствованія оскорблялись причудливой злостью кузины.
   Лэди Кью вообразила, что понимаетъ причину этихъ причудъ, и рѣшилась объясниться съ миссъ Этелью. Не написать-ли въ Люцернъ, чтобъ воротился Дикъ Тинто? сказала лэди Кью. Уже-ли ты такъ безразсудна, Этель, что можешь тосковать объ этомъ молодомъ негодяѣ и его рыжей бородѣ? Онъ рисуетъ очень мило; можетъ достать уроками сотню, двѣ фунтовъ стерлинговъ въ годъ; такъ отчего же не отказать Кью и не приманить назадъ учителя рисованья?
   Этель схватила груду рисунковъ Клэйва, засвѣтила свѣчу, положила рисунки въ каминъ и зажгла ихъ.-- Вотъ это хорошо, говоритъ лэди Кью: это достаточно доказываетъ, что ты вовсе не думаешь о молодомъ Клэйвѣ. А въ какомъ положеніи наша переписка?-- Вѣдь мы кузены и по родству можемъ писать другъ-къ-другу письма.-- Мѣсяцъ назадъ, старая лэди не ограничилась бы этимъ сарказмомъ, но теперь она была нѣсколько напугана и не смѣла прибѣгнуть къ оружію болѣе дѣйствительному.-- О, вскрикнула внѣ себя Этель: что за жизнь у насъ, и какъ вы покупаете и продаете, какъ вы торгуете вашими дѣтьми! Не о бѣдномъ Клэйвѣ я думаю. Наши жизненные пути идутъ розно. Я не могу отдѣлиться отъ моихъ родныхъ и очень хорошо знаю, какъ бы вы приняли его въ ваше семейство. Будь онъ богатъ -- дѣло другое. Вы встрѣтили бы его съ разверзтыми объятіями; но онъ болѣе ничего, какъ бѣдный живописецъ, а мы важные банкиры; его принимаютъ у насъ изъ милосердія, какъ тѣхъ пѣвцовъ, съ которыми мамаша обращается такъ вѣжливо и которыхъ кормятъ ужиномъ въ людской. А чѣмъ они хуже насъ?
   -- М. de С., моя милая, изъ хорошей фамиліи, перебила лэди Кью: когда онъ броситъ пѣніе и поправитъ свое состояніе, онъ по-прежнему будетъ принятъ въ хорошее общество.
   -- Поправитъ состояніе? продолжала Этель: у всѣхъ одно на языкѣ! Отъ начала міра не бывало людей болѣе безстыдно-низкихъ! Мы сознаемся въ этомъ и гордимся. Мы ежедневно вымѣниваемъ званіе на деньги, и деньги на званіе. Настанетъ-ли же день, когда служеніе этому идолу уничтожится у насъ?
   -- Ни мнѣ, ни тебѣ этого не дождаться, Этель, сказала лэди Кью, не совсѣмъ сурово: можетъ-статься, она вспомнила о днѣ, давно минувшемъ, когда она была еще молода.
   -- Насъ продаютъ, продолжала молодая дѣвушка, продаютъ точно также, какъ турецкихъ женъ, съ тою только разницею, что наши мужья могутъ имѣть только по одной Черкешенкѣ. Нѣтъ, для меня не существуетъ свободы. Я ношу зеленый билетъ и жду когда придетъ покупатель. Каждый день думаю я объ этомъ невольничествѣ, и каждый день вооружаюсь противъ него болѣе и болѣе. Эта бѣдняжка, эта несчастная дѣвушка, которую выдаютъ за моего брата, зачѣмъ она не возмущается я не бѣжитъ? Если бъ я полюбила кого, я любила бъ его больше міра, больше богатства, больше званія, больше титуловъ, и отказалась бы отъ всего, чтобъ послѣдовать за нимъ. Но какъ это мнѣ дѣлать съ моимъ именемъ и съ моими родителями? Я принадлежу свѣту,.какъ и прочіе изъ нашего семейства. Вы воспитали насъ; вы за насъ отвѣчаете. Зачѣмъ нѣтъ монастырей, гдѣ бъ мы могли скрываться отъ свѣта? Вы устроиваете для меня прекрасную партію; вы доставляете мнѣ супруга -- добраго, не слишкомъ мудраго, но до крайности нѣжнаго; вы дѣлаете меня, что у васъ называется -- счастливой, а я скорѣй хотѣла бы пахать землю, какъ здѣшнія женщины.
   -- Нѣтъ, Этель, не захотѣла бы, сухо возражаетъ грандмаманъ. Это фразы школьницы. Дождь и вѣтеръ испортилъ бы тебѣ цвѣтъ лица; ты не вытерпѣла бы часу и пришла бы домой напиться чаю; ты не феноменъ, моя милая, и не лучше другихъ: миловидна, спору нѣтъ, да ты и сама это знаешь; но нраву не примѣрнаго. Къ счастью, что Кью человѣкъ кроткій и тихій. Умѣрь свою вспыльчивость, хоть до сватьбы; не каждый день находится для миловидной дѣвочки такая партія. Ты его прогнала своею жестокостью, и если онъ не играетъ въ рулетку или на бильярдѣ, навѣрное разсуждаетъ самъ съ собой, какая ты сварливая дѣвушка и не лучше-ли развязаться съ тобой, пока время не прошло. До сватьбы, твой дѣдъ и не зналъ, что у меня есть какой-нибудь характеръ; о томъ, что было послѣ, я не говорю; но испытаніе полезно для каждаго изъ насъ, и онъ выдерживалъ свое, какъ ангелъ.
   Лэди Кью, по-крайней-мѣрѣ, въ этомъ случаѣ, была удивительно какъ благодушна. Когда нужно, и она умѣла сдерживать свой характеръ, и теперь, желая достичь своей цѣли, рѣшилась убѣждать свою внуку не страхомъ и бранью, а ласками и нѣжностью.
   -- Отчего вы такъ желаете этого брака, грандмаманъ, спросила дѣвушка. Мой кузенъ не слишкомъ влюбленъ, по-крайней-мѣрѣ, такъ мнѣ кажется, прибавила она, краснѣя. Я увѣрена, что лордъ Кью ни мало не торопится, и если бъ вы велѣли ему подождать лѣтъ пять, онъ согласился бы со всей охотой. Зачѣмъ же вы такъ хлопочете?
   -- Зачѣмъ? А вотъ зачѣмъ, моя милая: молодыя лэди, которыя ходятъ работать въ полѣ, должны косить сѣно, когда свѣтитъ солнце; а, по моему мнѣнью, теперь самая пора молодому Кью устроиться; я увѣрена, что онъ будетъ прекраснѣйшимъ мужемъ, а Этель прекраснѣйшей графиней во всей Англіи.
   Тутъ старая лэди, рѣдко обнаруживавшая особенную любовь, посмотрѣла на свою внуку очень нѣжно. Отъ нея Этель перевела взоры на зеркало, которое, на блестящей своей поверхности, съ точностью, повторило истину, высказанную старой лэди. Ссориться-ли съ дѣвушкой за эту суетную мысль, за сознаніе обольстительной истины, за невинное торжество? Удѣлимъ ей долю тщеславія, молодости, желанія повелѣвать и нравиться. Между-тѣмъ, рисунки Клэйва трещатъ въ каминѣ, у ногъ ея, и послѣдняя искра этого всесожженія замираетъ, незамѣченная.
   

XXXIII.
Лэди Кью на конгресс
ѣ.

   Когда лэди Кью узнала, что герцогиня Д'Иври въ Баденѣ и что она расточаетъ любезности семейству Ньюкомовъ и злится на лорда Кью, старая графиня дала волю энергическому характеру, которымъ одарила ее природа,-- характеру, который она держала иногда на привязи, чтобъ не лаялъ и не кусался. Этотъ характеръ, безъ намордника, былъ такимъ страшнымъ звѣремъ, что все семейство имѣло основательную причину опасаться его. Не одинъ изъ членовъ семейства бывалъ зашибленъ, пораженъ, задавленъ или напуганъ этимъ строптивымъ животнымъ. Трусы старались укротить его ласками; осторожные дѣлали кругъ, чтобъ не встрѣтиться съ нимъ; но горе тѣмъ изъ членовъ семейства, которые должны были приносить ему кормъ, приготовлять подстилку и -- говоря съ должнымъ почтеніемъ -- раздѣлять конуру съ чорной собакой графини! Правда: бѣшеный нравъ, соединенный въ извѣстной мѣрѣ съ великодушіемъ и отважностью -- что нерѣдко идетъ одно къ другому -- составляетъ одинъ изъ драгоцѣннѣйшихъ и счастливѣйшихъ даровъ, которымъ можетъ быть надѣленъ джентльменъ или лэди. Особа, всегда готовая на драку, всегда пользуется уваженіемъ въ своемъ семейномъ кругу. Лѣнивому надоѣдаетъ спорить съ ней; робкій ее холитъ и ласкаетъ; а какъ почти каждый изъ насъ робокъ или лѣнивъ, то злонравному человѣку -- полная свобода дѣлать что хочетъ. Онъ одинъ повелѣваетъ, а всѣ другіе повинуются. Если онъ любитъ покушать, обѣдъ готовится по его вкусу, и вкусы всѣхъ прочихъ подчиняются ему. Она (мы нарочно мѣняемъ родъ мѣстоимѣнія, потому-что злой нравъ встрѣчается у обоихъ половъ) занимаетъ въ гостиной то мѣсто, которое ей больше нравится; ни родители, ни братья, ни сестры не дерзаютъ завладѣть любимымъ ея кресломъ. Если она вздумала ѣхать на вечеръ, мамаша одѣвается, не смотря на головную боль, а папа, который не терпитъ этихъ страшныхъ soirees, поднимается послѣ обѣда въ кабинетъ, повязываетъ старенькій бѣлый галстухъ, ѣдетъ съ дочерью въ гости и ждетъ до конца котильона, хотя онъ цѣлый день работалъ въ палатѣ и завтра, чуть-свѣтъ, долженъ отправиться туда же. Если семейство предпринимаетъ лѣтомъ поѣздку, она распоряжается куда ѣхать, когда и гдѣ остановиться. Если онъ возвращается домой позже обыкновеннаго, обѣдъ ждетъ его и никто не смѣетъ промолвить слова, какъ бы голоденъ ни былъ. Если онъ въ веселомъ расположеніи духа, какъ всѣ прыгаютъ отъ радости, какъ всѣ счастливы! Какъ вскакиваютъ слуги по его звонку и бѣгутъ исполнять его приказанія! Какъ терпѣливо они сидятъ цѣлую ночь, и какъ усердно въ проливной дождь выбѣгаютъ на улицу за извощикомъ! Мы съ вами -- ангельскаго нрава; никогда не злимся, не жалуемся ни на-что, и никто знать не хочетъ, довольны ли мы или нѣтъ. Наши супруги ѣздятъ по моднымъ магазинамъ, подаютъ намъ счеты и мы расплачиваемся. Нашъ Джонъ не прежде отвѣчаетъ на нашъ звонокъ и приноситъ намъ газету, какъ окончивъ самъ чтеніе; наши сыновья качаются въ любимыхъ нашихъ креслахъ, наполняютъ нашъ домъ молодыми людьми, своими знакомыми, курятъ въ нашей столовой; портные наши шьютъ на насъ гадко; наши мясники поставляютъ намъ самыхъ молодыхъ, некормленныхъ барановъ; наши лавочники требуютъ съ насъ уплаты долга скорѣй, чѣмъ съ другихъ, зная нашу доброту; наши слуги выходятъ со двора, когда имъ вздумается, и открыто бражничаютъ на кухнѣ съ своими пріятелями. Когда леди Кью скажетъ: sic volo, sic jubco {Такъ хочу, такъ приказываю.} -- будьте увѣрены: никто имъ домочадцевъ не осмѣлится разсуждать, прежде чѣмъ исполнитъ приказаніе.
   Если, что впрочемъ случается очень рѣдко, въ семействѣ обрѣтается дна такихъ повелительныхъ и господствующихъ характера, разумѣется, отъ столкновеній ихъ возникаютъ пренепріятныя исторіи; или, если на улицѣ, семейство Баязета встрѣчается съ какимъ-нибудь другимъ неистовымъ Туркомъ, происходятъ страшныя побоища; союзники съ обѣихъ сторонъ сбѣгаются, и сосѣди по-неволѣ ввязываются въ распрю. Таково, къ несчастью, было положеніе дѣла въ настоящемъ случаѣ. Лэди Кью, не привыкшая дома давать кому-либо отчетъ, хотѣла повелѣвать и въ чужихъ людяхъ; въ сужденіяхъ объ окружавшихъ ее, она давала полную волю языку; эти сужденія переносились изъ дому въ домъ, и, повѣрьте, не утрачивали при этихъ переносахъ ни капли своей ѣдкости. Она злилась на герцогиню Д'Иври и злорѣчила объ ней вездѣ, гдѣ только упоминалось ея имя.-- Почему она не съ мужемъ? Зачѣмъ бѣдный старый герцогъ покинутъ одинъ, съ подагрой, а эта женщина разъѣзжаетъ по свѣту съ бродячимъ дворомъ маркеровъ, слѣдующихъ за нею по пятамъ? Такъ какъ эти сужденія произносились во всеуслышаніе, на гуляньѣ, въ публикѣ, между знакомыми той и другой партіи, то естественно, что герцогини имѣла удовольствіе узнавать о замѣткахъ лэди Кью черезъ пять минутъ по произнесеніи ихъ, и герцогиня, и блистательные князья, и ея дочери, переименованные старой графиней въ маркеровъ, отплачивали ей за ея комплименты -- комплиментами своего издѣлія. На-счетъ графини откапывались скандалезныя исторіи, такія старыя, что сорокъ лѣтъ прошло съ-тѣхъ-поръ, какъ онѣ ужь забыты; такія старыя, что большая часть ихъ совершилась до появленія на свѣтъ нынѣшнихъ Ньюкомовъ, и, слѣдовательно, лежитъ внѣ области этой современной біографіи. Лэди Кью негодовала на дочь (бывали минуты, когда ни единый шагъ близкихъ къ ней людей не находилъ у ней одобренія) даже за ту скудную вѣжливость, съ которой лэди Анна приняла авансы герцогини,-- Брось ей карточку! да пошли ей карточку съ лакеемъ; но самой пойдти къ ней, потому только, что ока была у окна и видѣла, какъ ты подъѣхала къ крыльцу -- не съума ли ты сошла, Анна? Это-то самое и должно было заставить тебя не выходить изъ кареты. Но ты такъ добра и малодушна, что если бъ воръ остановилъ тебя на дорогѣ, ты сказала бы, подавая ему свой кошелекъ: "благодарю васъ". Да, если бъ мистриссъ Макбетъ завезла къ тебѣ карточку, ты навѣрное поѣхала бы къ ней съ визитомъ.
   Если бъ даже всѣ эти сужденія на счетъ герцогини высказывались, но только за-глаза, взаимныя отношенія могли бы еще существовать на дружественной ногѣ. Если бъ мы ссорились съ каждымъ, кто злословитъ насъ за спиною, и стали бы царапать ему глаза, лишь только встрѣтимся съ нимъ, -- что бы тогда была наша жизнь, и когда бы мы могли быть спокойны? Злословить за-глаза допускается общественными приличіями. Говорите обо мнѣ худо -- я буду худо говорить объ васъ; но позвольте намъ быть друзьями, когда встрѣчаемся. Не случалось ли намъ входить въ десятокъ гостиныхъ, гдѣ, по лицу нашихъ добрыхъ знакомыхъ, мы замѣчали, что рѣчь шла о нашихъ маленькихъ особенностяхъ, можетъ-быть въ ту самую минуту, когда мы стояли ужь у дверей. Развѣ нашъ визитъ былъ отъ этого менѣе пріятенъ? Развѣ мы ссорились и говорили въ глаза другъ-другу крупныя слова? Нѣтъ, мы выжидали, когда нѣкоторые изъ нашихъ дорогихъ друзей раскланяются и уйдутъ: тогда наступала наша очередь. Спина моя -- къ услугамъ моему сосѣду; лишь только я повернулся къ нему тыломъ, пусть онъ дѣлаетъ рожи, какія хочетъ; но при встрѣчѣ лицемъ къ лицу, улыбаемся и пожимаемъ другъ-другу руки, какъ прилично благовоспитаннымъ людямъ, для которыхъ чистое бѣлье необходимѣе пріятнаго выраженія въ лицѣ и любезной улыбки на устахъ.
   Въ этомъ-то ошибалась лэди Кью. Ей, по нѣкоторымъ причинамъ, нужно было выпроводить герцогиню Д'Иври изъ Бадена, и она полагала, что нѣтъ вѣрнѣйшаго на то средства, какъ грубое и надмѣнное обращеніе съ герцогиней, которое заставляло удаляться многихъ другихъ. Но герцогиня сама была характера рѣшительнаго, и полкъ ея поклонниковъ мужественно сражался вокругъ нея. Одни изъ нихъ не могли расплатиться съ должниками и потому не могли ретироваться; другіе были исполнены мужества и не думали бѣжать. Вмѣсто того, чтобъ ухаживать за герцогиней Д'Иври и ласкать ее, графиня Кью думала выбить ее изъ позиціи дерзкою аттакой и повела эту аттаку при первомъ представившемся случаѣ.
   -- Я съ прискорбіемъ услыхала, madame la duchesse, что герцогъ остается въ Баньерѣ больной, начала старая графиня при первой встрѣчѣ, послѣ обычныхъ привѣтствій.
   -- Madame la comtesse очень добра, что интересуется здоровьемъ мосье Д'Иври. Герцогъ въ такихъ лѣтахъ, что далекія поѣздки для него непріятны. Вы, милая милэди, счастливѣе его: вы до-сихъ-поръ сохранили страсть къ вояжамъ!
   -- Я пріѣхала къ моей семьѣ, милая герцогиня!
   -- Какъ она должна быть вамъ рада! Милэди Анна, вы навѣрно восхищены невыразимо присутствіемъ матери, такой нѣжной! Позвольте мнѣ представить графинѣ Кью графиню Крюшкассе. Милэди -- сестра того милаго маркиза Стейна, котораго вы знавали, Амброзина! Madame la baronne Шлангенбедъ, милэди Кью. Не замѣчаете ли сходства съ милордомъ? Эти дамы пользовались гостепріимствомъ, наслаждались великолѣпіемъ Гаунтъ-гоуза. Онѣ бывали на тѣхъ знаменитыхъ раутахъ, въ которыхъ играла роль прелестная мистриссъ Краули, la sémillante Beckі! Какъ досадно, что Гаунтскій отель нынче въ такихъ непріятныхъ обстоятельствахъ! Слыхали вы, милэди, о прелестной мистриссъ Бекки? Герцогъ описываетъ ее, какъ одну изъ самыхъ восхитительныхъ Англичанокъ, какихъ только онъ встрѣчалъ.
   Герцогиня поворачиваетъ голову и шепчетъ на ухо своей штатсъ-дамѣ, пожимаетъ плечами и ударяетъ себя въ лобъ. Леди Кью знаетъ, что герцогиня говоритъ о племянникѣ, нынѣшнемъ лордѣ Стейнѣ, который находится не въ здравомъ разсудкѣ. Герцогиня озирается кругомъ и видитъ знакомаго, которому она киваетъ головой.
   -- Графиня, вы ужь знаете капитана Блэкбэлля? Онъ душа нашего общества!-- Страшный мужичинище, съ огромной сигарой, въ пестромъ жилетѣ, съ печатью бильярднаго игрока на лицѣ, чванно выступаетъ впередъ по зову герцогини. Графиня Кью немного выиграла черезъ свою аттаку. Ее представили госпожамъ Крюшкассе и Шлангенбадъ. Вотъ уже готовы познакомить ее съ капитаномъ Блэкбэллемъ.
   -- Позвольте мнѣ, герцогиня, хоть между Англичанами искать знакомства по моему выбору, говоритъ лэди Кью, постукивая ногой.
   -- Въ-самомъ-дѣлѣ, мадамъ! Вы не любите этого добраго мосье Блэкбэлля? Ахъ, англійскіе обычаи презабавны, извините за выраженіе. Удивительно, какъ вы гордитесь національностью и какъ стыдитесь своихъ соотечественниковъ?
   -- Есть люди, которые ничего не стыдятся, madame la duchesse, кричитъ лэди Кью, выходя изъ себя.
   -- Не для меня ли назначена эта graèieusetè? Какъ вы милы! Этотъ добрый мосье Блэкбэлль не слишкомъ хорошо воспитанъ; но для Англичанина, онъ довольно образованъ. Во время моихъ путешествій я встрѣчалась съ особами, которыя были гораздо необразованнѣе Англичанъ.
   -- А кто это такіе? сказала лэди Анна, которая напрасно пыталась положить конецъ разговору.
   -- Англичанки, мадамъ! Я говорю не на вашъ счетъ. Вы такъ добры; вы -- вы такъ кротки, милая лэди Анна.
   Совѣты свѣтской барыни, управлявшей тою отраслью фамиліи Ньюкомовъ, о которой мы обязаны здѣсь говорить, принесли совсѣмъ не тѣ результаты, какихъ желала и какіе предвидѣла старя лэди. Кто можетъ всегда и все предвидѣть? Мудрѣйшіе изъ насъ -- не въ силахъ. Когда его величество Людовикъ XIV сажалъ своего внука на престолъ Испаніи, основывая такимъ образомъ нынѣшнюю тамъ династію, ожидалъ-ли онъ, что этимъ подорветъ свою и возбудитъ противъ себя всю Европу? Послѣдній Французскій король, заботившійся о томъ, какъ бы повыгоднѣе пристроить одного изъ возлюбленныхъ своихъ сыновей и какъ бы достать для простодушнаго и послушнаго юноши прекрасную испанскую принцессу, съ короной и королевствомъ въ придачу, могъ-ли воображать, что благоденствіе всего его августѣйшаго дома и царствованія будетъ разрушено этой обольстительной спекуляціей? Мы беремъ только благороднѣйшіе примѣры для оцѣнки образа дѣйствій такой высокородной особы, какова графиня Кью, накликавшая столько бѣдъ на голову многихъ невинныхъ членовъ ея фамиліи, которыхъ навѣрное она думала осчастливить руководствомъ многолѣтней своей опытности и несомнѣнною свѣтскою мудростью. Можно знать людей глубже, чѣмъ сами іезуиты, можно составлять самые умные планы, и выводить глобокомысленнѣйшія соображенія; но судьбѣ стоитъ только сдѣлать извѣстный, вовсе не неестественный оборотъ, и всѣ наши знанія, планы и соображенія разлетаются, какъ дымъ.
   Франкъ и Этель, внучата лэди Кью, оба были послушными подданными этого стараго деспота, въ чепцѣ и лентахъ, но кровь у обоихъ была благородна, нравъ горячъ, и ни бичъ, ни шпоры берейтора, не могли переломить своенравія молодыхъ коней. Особенно Этель въ это время была упряма въ ученьи, непослушна бичу и неукротима уздой. Успѣхомъ въ обузданіи этой дикой натуры лэди Кью пріобрѣла удивленіе всей фамиліи, въ которой принято было за непреложную истину, что съ Этелью можетъ совладѣть одна лэди Кью. Бэрнсъ говорилъ, что съ сестрой его управляется одна только бабушка. Самъ онъ былъ не способенъ на это; мамаша никогда не пыталась и по добротѣ души, вмѣсто того, чтобъ объѣзжать кобылицу, скорѣй сама готова была надѣть на себя сѣдло и позволить кобылицѣ ѣздить на себѣ.-- Да, только графиня въ состояніи управляться съ этой дѣвочкой, сознавался Бэрнсъ, питавшій къ лэди Кью благоговѣніе.-- Если бъ крѣпкая рука не удерживала ея, не знаю, чего бы она не надѣлала, говорилъ братецъ:-- Этель Ньюкомъ способна бѣжать съ учителемъ чистописанія.
   Послѣ неудачи и отъѣзда бѣднаго Джэка Бельсайза, невѣста Бэрнса не обнаруживала ничего, кромѣ какой-то страдательной беззаботности. Она приходила по зову въ ту же минуту; дѣлала все, что отъ нее потребуютъ; смѣялась, когда нужно было; безсмысленно улыбалась, когда съ ней говорили; танцовала, когда ее просили; ѣздила въ фаэтонѣ Кью рядомъ съ Бэрнсомъ, и принимала его, правда, не съ жаромъ, но вѣжливо и пріязненно. Трудно описать презрѣніе, съ какимъ смотрѣла на нее будущая заловка. Видъ терпѣливой, робкой дѣвочки подстрекалъ Этель, которая въ присутствіи Клары становилась своенравнѣе, надмѣннѣе и смѣлѣе, чѣмъ въ другое время. Въ эпоху такого интереснаго положенія дѣлъ пріѣхалъ къ Кью братъ графини, капитанъ виконтъ Рустеръ. Милордъ Рустеръ былъ изумленъ, восхищенъ, порабощенъ молодою миссъ Ньюкомъ, ея умомъ и сердцемъ.-- Эй, эй, бой-дѣвушка, восклицалъ милордъ: танцовать съ нею -- просто наслажденье. Какъ она терзаетъ въ куски всѣхъ другихъ дѣвицъ, какъ блистательно обрываетъ каждаго! Но, прибавлялъ онъ съ лукавствомъ и юморомъ, отличавшимъ молодаго офицера, я гораздо охотнѣе согласился бы танцовать съ нею, чѣмъ на ней жениться, въ тысячу разъ охотнѣе, и не завидую тебѣ, любезный Кью, въ этомъ послѣднемъ отношеніи.-- Лордъ Кью и не выдавалъ себя за такого человѣка, которому бы слѣдовало завидовать. Онъ находилъ, что кузина его хороша собой, и вмѣстѣ съ бабкой думалъ, что она будетъ прекраснѣйшей графиней; при этомъ, онъ разсчитывалъ, что богатство, которое лэди Кью дастъ или оставитъ юной четѣ, послужитъ не лишней прибавкой къ собственнымъ его средствамъ.
   На другой день, былъ балъ на водахъ: миссъ Этель, которая обыкновенно одѣвалась чрезвычайно просто въ сравненіи съ другими, явилась на этотъ вечеръ въ великолѣпнѣйшемъ тоалетѣ. Ея роскошные локоны, блестящія какъ мраморъ плечи, ея пышный нарядъ -- изумили всѣхъ присутствовавшихъ. Она уничтожила своимъ появленіемъ всѣхъ прочихъ красавицъ такъ, что дворъ герцогини Д'Иври не могъ равнодушно смотрѣть на это ослѣпительное юное созданіе: кавалеры дивились, дамы злились. Ни одна изъ графинь, герцогинь, принцессъ испанскихъ, итальянскихъ, не равнялась съ нею ни изяществомъ наряда, ни красотой. Въ Баденѣ, какъ и въ другихъ городахъ Европы, были на балѣ нью-іоркскія дамы; но даже и онѣ не превосходили миссъ Этели въ пышности тоалета. Супруга генерала Джереміи Бунга сознавалась, что миссъ Ньюкомъ сдѣлаетъ честь любому королевскому двору. Мистриссъ Бунгъ во всей Европѣ не видывала молодой Англичанки, одѣтой лучше ея. Одинъ нѣмецкій генералъ удостоилъ красоту миссъ Ньюкомъ самымъ выгоднымъ отзывомъ своему адъютанту. Всѣ наши знакомые были одного и того же мнѣнья. Мистеръ Джонсъ назвалъ ее поразительною; капитанъ Блэкбэлль разсматривалъ ее глазами настоящаго знатока. Лордъ Рустеръ восхищался, глядя на нее, и поздравилъ своего бывшаго товарища по военной службѣ съ обладаніемъ такимъ дивнымъ перломъ. Одинъ лордъ Кью оставался холоденъ: миссъ Этель и не разсчитывала, чтобъ онъ могъ находиться въ другомъ расположеніи духа. Она блистала, какъ Сандрильона во дворцѣ принца. Но къ чему весь этотъ блескъ? этотъ чудный тоалетъ? эти ослѣпительныя бѣлизной шея и плечи? Она была одѣта такъ пышно, какъ актриса театра Variétés, отправляющаяся на ужинъ къ Trois frères.-- Это мадмоазель Мабиль en habit de cour, замѣтила герцогиня Д'Иври графинѣ Шлангенбадъ. Бэрнсъ, который съ своей нареченной танцовалъ противъ своей сестры и дивившагося ей лорда Рустера, также былъ пораженъ красотой и нарядомъ Этели. Лэди Клара, въ сравненіи съ ней, казалась школьницей.
   Сперва одинъ, потомъ двое, потомъ трое изъ свиты герцогини похищены были у нея, въ продолженіе вечера, побѣдоносною юной красавицей, которая торжествомъ своимъ успѣла произвести такой эффектъ, какого могла желать своенравная дѣвочка, то есть: досадила герцогинѣ и Д'Иври, привела въ отчаяніе лэди Кью и разогорчила молодаго нобельмена, съ которымъ была помолвлена. Дѣвушка, казалось, находила удовольствіе въ томъ, чтобъ дѣлать непріятное другимъ: что-то гнѣвило ее и противъ друзей, и противъ враговъ. Старая вдовушка вышла изъ себя и излила свою злость на лэди Анну и Бэрнса. Этель почти одна оживляла балъ. Она не хотѣла уѣзжать, не слушая ни намековъ, ни приказаній; говорила, что ангажирована еще на столько-то танцевъ. Какъ не танцовать съ графомъ Пунтеромъ? было бы невѣжливо оставить его, давъ ему слово танцовать. Какъ не вальсировать съ капитаномъ Блэкбэллемъ? Онъ -- партнеръ не для нея. Такъ зачѣмъ же Кью знается съ нимъ? Лордъ Кью каждый день прогуливается и разговариваетъ съ капитаномъ Блэкбэллемъ. Можно ли ей быть до такой степени гордою, чтобъ не знать друзей лорда Кью? Она привѣтствовала капитана очаровательной улыбкой, когда онъ подошелъ къ ней среди этихъ преній и положила имъ конецъ, закружась по залѣ въ объятіяхъ капитана.
   Можно вообразить съ какимъ удовольствіемъ герцогиня Д'Иври смотрѣла на измѣну своихъ поклонниковъ и на торжество юной соперницы, которая, казалось, разсцвѣтала новой красотой съ каждымъ вальсомъ, такъ что прочіе танцоры останавливались, чтобъ взглянуть на нее, причемъ кавалеры восклицали отъ восторга, а дамы, противъ воли, должны были вторить ихъ похваламъ. Какъ ни досадовала старая лэди Кью, чувствуя, что поведеніе Этели огорчаетъ ея внука, однако жь и она не могла не любоваться мятежною красавицей, которой непокорный духъ не поддавался суровымъ велѣніямъ властительной вдовы. Что касается неодобренія Бэрнса, дѣвушка кивнула брату дерзкой головкой, пожала плечами и прошла мимо съ презрительнымъ смѣхомъ. Однимъ словомъ, миссъ Этель вела себя самою отчаянною кокеткой, производя глазками самые обдуманные эффекты, болтая безъ умолку съ самою оглушительною веселостью, расточая очаровательнѣйшія улыбки, привѣтствія и убійственные взгляды. Какой злой духъ двигалъ ею? Можетъ-быть, даже зная, что поступаетъ дурно, она продолжала бы дѣлать то же.
   Это своенравіе и легкомысліе молодой дѣвушки было для простодушнаго лорда Кью жесточайшею пыткой. Онъ провелъ много лѣтъ жизни въ обществахъ всякаго роду. Его знали и Chaumière, и балы парижскихъ актрисъ, и оперныя кулисы на родинѣ и за границей. Милыя головки дамъ, которыхъ никто не знаетъ, кивали ему своими блестящими локонами изъ ложъ въ театрахъ, изъ сомнительныхъ колясокъ въ паркѣ. Онъ прошелъ поприще молодыхъ людей, гоняющихся за удовольствіями, и на своемъ вѣку довольно посмѣялся и попировалъ съ веселыми мотами и ихъ компаніей. Все это ему ужь пріѣлось: можетъ-быть, онъ вспоминалъ о ранней жизни, болѣе чистой, и алкалъ возвратиться къ ней. Не смотря на то, что онъ растратилъ время въ обществѣ дамъ, отверженныхъ обществомъ, его идеалъ семейныхъ добродѣтелей былъ возвышенъ и чистъ. Онъ охотно вѣрилъ, что добродѣтельныя женщины добродѣтельны вполнѣ. Двуличности онъ не могъ понять; злыхъ характеровъ не терпѣлъ; своенравіе, по его понятіямъ, принадлежало однѣмъ развратницамъ, а не добрымъ дѣвушкамъ, живущимъ съ добрыми матерями, въ почтенныхъ домахъ. Свойствомъ ихъ должно быть: любить свою семью, повиноваться родителямъ, помогать бѣднымъ, уважать мужа, лелѣять дѣтей. Очень вѣроятно, что смѣхъ Этели пробудилъ его отъ одной изъ этихъ простодушныхъ грезъ, и тутъ она понеслась вихремъ по танцовальному залу, подъ мѣдные звуки оркестра. Онъ ангажировалъ ее на танцы одинъ только разъ во весь вечеръ, ушелъ играть и, возвратясь, засталъ ее по прежнему, въ вихрѣ танцевъ. Герцогиня Д'Иври замѣтила мрачность и сокрушеніе лорда Кью; однакожь не пришла отъ этого въ восторгъ, зная, что причиной его смущенія было поведеніе Этели.
   Въ комедіяхъ и романахъ, а иногда, смѣю думать, и въ дѣйствительной жизни, когда вѣтреная героиня рѣшается употребить въ дѣло врожденную ей силу обольщенія и кокетничаетъ съ сэромъ Гарри, а герой, капитанъ, въ пику ей, принимается ухаживать за другою, оба скоро сознаются въ своемъ безразсудствѣ, жмутъ другъ-другу руки и мирятся; занавѣсъ опускается, или томъ заканчивается. Но есть люди, которые такъ благородны и простодушны, что подобныя любовныя сцены и уловки для нихъ слишкомъ низки. Кью смѣялся, когда былъ чѣмъ-нибудь доволенъ, молчалъ, когда былъ огорченъ. Онъ считалъ недостойнымъ себя скрывать свою скорбь или удовольствіе подъ маской. Можетъ-быть, онъ заблуждался; но заблужденіе его состояло въ томъ только, что онъ забывалъ молодость Этели; онъ забывалъ, что поступки ея были слѣдствіемъ не обдуманнаго плана, а ребяческой рѣзвости и проказничества, и что если молодые люди дѣлаютъ глупости и гоняются за разнообразными удовольствіями, молодой дѣвушкѣ также можно позволить иногда невинную веселость и затѣйливыя причуды своенравія.
   Когда она, наконецъ, согласилась ѣхать домой, лордъ Кью принесъ бѣлое ея пальто съ капоромъ и, не промолвивъ ни одного слова, закуталъ ее въ этотъ прекрасный плащъ: лоснистые ея локоны, пылающія щечки и блестящіе глаза взглядывали изъ-подъ капора обольстительно. Она сдѣлала молодому человѣку сухой реверансъ за эту вѣжливость; онъ отвѣчалъ важнымъ наклоненіемъ головы; потомъ подошелъ къ старой лэди Кью, подалъ ей бурнусъ и проводилъ ее къ экипажу. Миссъ Этель изволила разгнѣваться на кузена за то, что онъ разгнѣвался. Для чего же и балы, какъ не для того, чтобъ танцовать? Она -- кокетка? Поступки ея не нравятся лорду Кью? Да если она захочетъ танцовать, такъ никто ей не запретитъ; что ей за нужда до того, что онъ вздернулъ носъ? Притомъ же какая забавная шутка -- похитить у герцогини часть ея свиты, ея царедворцевъ! Какая чудесная шутка! Съ этими мыслями она зажгла свѣчу, и, напѣвая изумительныя рулады, удалилась въ свою спальню. Какъ пріятно провела она вечеръ! Какую славную съиграла она шутку! Когда дверь ея спальни заперлась -- но смѣетъ ли повѣствователь заглядывать въ эти тайны?-- она разбранила свою горничную и сердилась, какъ демонъ. Видите: бываютъ минуты грусти и послѣ блистательнѣйшихъ побѣдъ; вы поражаете непріятеля, разбиваете его въ пухъ и прахъ, а потомъ сами жалѣете, что затѣяли сраженіе.
   

XXXIV.
Конецъ баденскаго конгресса.

   Мы упомянули о молодой дѣвицѣ, Ирландкѣ, которая была у герцогини Д'Иври компаньонкой и преподавала малюткѣ-дочери ея -- англійскій языкъ. Когда миссъ О'Грэди оставила домъ герцогини -- что случилось спустя не много времени -- она очень вольно говорила о жизни герцогини и разсказывала объ ней ужасы. Безчисленное множество самыхъ странныхъ анекдотовъ срывалось съ языка негодующей миссъ, и лордъ Кью нашелся въ необходимости унять ея болтливость, не желая, чтобъ эти скандалезныя исторіи дошли до его графини, съ которою онъ намѣренъ былъ сдѣлать послѣ-свадебный визитъ въ Парижъ. Здѣсь-то миссъ О'Грэди, находившаяся въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ, узнавъ о пріѣздѣ лорда Кью въ отель Бристоль, посѣтила его и графиню Кью, и обратилась къ нимъ съ просьбою взять нѣсколько билетовъ на лотерею: она желала своимъ знакомымъ доставить случай выиграть неоцѣнимый письменный столъ изъ слоновой кости -- единственный остатокъ прежняго ея благосостоянія. Надо сказать, что миссъ О`Грэди нѣсколько лѣтъ жила выручкой за билеты на этотъ великолѣпный выигрышъ: многія набожныя дамы С. Жерменскаго предмѣстья приняли участіе въ ея бѣдственномъ положеніи и помогали ей системой лотереи. И протестантамъ и католикамъ равно дозволялось пріобрѣтать билеты миссъ О'Грэди; и лордъ Кью, благодушный, какъ всегда, накупилъ столько билетовъ, что умиленная О'Грэди созналась о сдѣлкѣ, которая близко касалась его счастья и въ которой сама она принимала не слишкомъ почетное участіе.-- Еслибъ я прежде знала вашъ благородный характеръ, графъ, говорила миссъ О'Грэди, никакія истязанія по заставили бы меня рѣшиться на дѣло, въ которомъ я теперь раскаиваюсь. Чорной души женщина оклеветала мнѣ васъ; эта женщина, которую я когда-то называла другомъ, оказалась самымъ фальшивымъ, безнравственнымъ созданіемъ.-- Такъ отзываются за-частую компаньонки о дамахъ, у которыхъ онѣ жили, когда ихъ разлучаетъ ссора и наперсницы получаютъ отставку, унося съ собой семейныя тайны въ головѣ и мстительность въ сердцѣ.
   На другой день послѣ подвиговъ миссъ Этели на балѣ, старая леди Кью принялась давать совѣты своей внукѣ и внушать ей все неприличіе кокетства, особенно съ такими мужчинами, какіе встрѣчаются на водахъ и которыхъ не видно ни въ какомъ другомъ обществѣ.-- Замѣть особенное свойство въ характерѣ Кью, мои милая, говорила старая лэди, стараясь выражаться сколько можно любезнѣе и осторожнѣе: не такъ какъ ты -- онъ никогда не позволяетъ себѣ вспыльчивости; но разсердившись разъ, такъ, и останется, и никакія ужь ласки не развеселятъ его. Гораздо лучше, душечка, дѣлать какъ мы: вспылишь -- и черезъ минуту все прошло; но что прикажешь? у Франка такой ужь характеръ, и намъ должно приноровляться къ нему.-- Такъ продолжала старая лэди, подкрѣпляя свои совѣты сотнею примѣровъ, взятыхъ изъ семейныхъ лѣтописей; доказывая, что Кью похожъ на своего дѣда, покойнаго ея супруга; а еще болѣе на покойника-отца, лорда Вальгэма, между которымъ и матерью, главнѣйше по милости лэди Вальгэмъ, существовали несогласія, кончившіяся совершеннымъ разрывомъ между матерью и сыномъ. Потомъ лэди Кью перешла къ самой существенной части совѣта, разсказала Этели на-единѣ разныя исторіи, и наконецъ, самымъ назидательнымъ образомъ, умоляла миссъ Ньюкомъ щадить чувствованія лорда Кью, если сколько-нибудь она дорожитъ собственнымъ своимъ благополучіемъ и счастьемъ достойнѣйшаго любви человѣка, изъ котораго можетъ сдѣлать все, что захочетъ, стоитъ только умѣть щадить его. Мы уже видѣли, какъ лэди Кью щадила каждаго, и какъ большая часть членовъ семейства поддавались ея пощадѣ.
   Этель, предоставляя своей бабушкѣ продолжать мудрые совѣты, нѣсколько времени постукивала ножкой по полу и исполняла быстрѣйшія варіаціи аріи, называемой "Чертова Заря"; наконецъ она потеряла терпѣніе и, къ великому изумленію старой лэди, разразилась негодованіемъ, и съ распаленнымъ лицомъ и голосомъ, дрожавшимъ отъ гнѣва, вскрикнула:
   -- Этотъ достойнѣйшій любви человѣкъ, котораго вы мнѣ прочите, извѣстенъ мнѣ во всѣхъ отношеніяхъ: благодарю васъ и всѣхъ моихъ родныхъ за подарокъ! Что вы дѣлали въ прошедшемъ году? Что вы всѣ дѣлали? И батюшка, и братъ и вы сами прожужжали мнѣ уши клеветой на бѣднаго молодаго человѣка, описывая его какъ безнравственнаго негодяя, тогда какъ у него былъ одинъ только недостатокъ -- бѣдность. Да, вы сами, грандмаманъ, говорили мнѣ тысячу разъ, что Клэйвъ Ньюкомъ не годится быть вашимъ домашнимъ; предостерегали меня отъ его дурныхъ замысловъ и представляли его человѣкомъ вѣтренымъ, безъ всякихъ правилъ, и Богъ -- знаетъ, какихъ не навязывали вы ему пороковъ. Онъ пороченъ! Я знаю, какъ онъ добръ, какъ прямодушенъ, какъ благороденъ и правдивъ. А между тѣмъ, не проходило дня, чтобъ Бэрнсъ не выдумывалъ на него какой-нибудь злой исторіи; Бэрнсъ, который -- я увѣрена -- самъ также далекъ отъ идеала, какъ -- какъ и другіе молодые люди. Да, я убѣждена, что въ газетѣ, которую батюшка отнялъ у меня, есть что-нибудь о Бэрнсѣ. И вы всплескиваете руками, качаете головой, потому только, что я танцую съ тѣмъ или другимъ кавалеромъ. Вы говорите, что я дурно дѣлаю; мамаша говорила мнѣ то же сегодня утромъ. Бэрнсъ, разумѣется, говорилъ мнѣ то же самое, и вы представляете мнѣ Франка за образецъ, велите мнѣ любить его, уважать и ему повиноваться! Взгляните сюда, прибавила Этель, доставъ бумагу и передавая ее лэди Кью: вотъ исторія Кью; я убѣждена, что исторія достовѣрна; я въ этомъ убѣждена.
   Старая лэди поднесла къ чорнымъ бровямъ очки и стала читать, написанную по-англійски, безъ подписи, бумагу, въ которой многія обстоятельства изъ жизни лорда Кью разсказывались въ назиданіе бѣдной Этели. Жизнь Кью была не хуже жизни тысячи молодыхъ людей, гоняющихся за удовольствіями; но здѣсь дурные подвиги Кью изложены были въ систематическомъ порядкѣ, въ родѣ того каталога, надъ которымъ мы смѣемся, когда развертываетъ его Лепорелло и поетъ побѣды своего господина во Франціи, Италіи и Испаніи. Въ спискѣ не упоминалось имени герцогини Д'Иври, и лэди Кью догадывалась, что этотъ пасквиль -- ея произведеніе.
   Съ неподдѣльнымъ жаромъ лэди Кью старалась оправдать своего внука отъ взводимыхъ на него обвиненій, и доказывала этимъ, что женщина, которая рѣшилась употребить такія средства, чтобъ оклеветать его, не посовѣстится прибѣгнуть и ко лжи для достиженія своей цѣли.
   -- Женщина? вскрикнула Этель. Почему-жь вы знаете, что это женщина?
   Лэди Кью пустилась объяснять свою догадку общими мѣстами. Ей казалось, что почеркъ женскій; по-крайней-мѣрѣ, не вѣроятно, чтобъ мужчина вздумалъ адресовать молодой дѣвушкѣ безъименное письмо и на письмѣ изливать свою ненависть къ лорду Кью.-- Притомъ же, у Франка нѣтъ соперниковъ -- кромѣ одного молодаго джентльмена, который повезъ въ Италію свои ящики съ красками, сказала лэди Кью.-- Вѣдь, ты не думаешь, чтобъ сынъ твоего дорогаго полковника могъ оставить на память о себѣ этакой образчикъ низости? Ты должна поступать, моя милая, продолжала лэди, такъ, какъ бы этого пасквиля не существовало; тотъ, кто сочинилъ его, навѣрно будетъ наблюдать за тобой. Разумѣется, у насъ достанетъ гордости, чтобъ не показать ему, что мы обидѣлись, и прошу тебя, усердно прошу: не подавай бѣдному Франку и виду, что мы знаемъ объ этой продѣлкѣ.
   -- Значитъ, въ письмѣ -- правда! вскрикнула Этель. Вы знаете, что это правда, грандмаманъ, и вотъ почему вы хотите, чтобъ я скрывала его отъ кузена, какъ тайну; впрочемъ, прибавила она съ нѣкоторымъ колебаніемъ: вы опоздали съ своимъ предостереженіемъ; лордъ Кью ужь видѣлъ письмо.
   -- Дура, закричала старая лэди: ужели ты съ-ума сошла, чтобъ показать ему этотъ пасквиль?
   -- Я увѣрена, что письмо говоритъ правду, сказала Этель, вставая съ негодованіемъ. Я не позволю никому оскорблять меня, или лорду Кью меня учить! Онъ только-что пришелъ къ намъ, когда я получила письмо. Онъ былъ такъ милъ, что вздумалъ читать мнѣ проповѣдь. Ему смѣть порицать мои поступки! вскрикнула миссъ Этель, дрожа отъ гнѣва и тиская въ рукѣ несчастную бумагу:-- Ему винить меня въ вѣтрености, предостерегать меня отъ неприличныхъ знакомствъ! Онъ слишкомъ рано вздумалъ учить меня. Я еще не законная его раба, и хочу, чтобъ меня оставили въ покоѣ, по-крайней-мѣрѣ до-тѣхъ-поръ, пока я свободна.
   -- И все это вы высказали Франку, миссъ Ньюкомъ, и показали ему это письмо? сказала старая лэди.
   -- Письмо подали мнѣ именно въ ту минуту, когда проповѣдь графа была въ самомъ разгарѣ, возразила Этель. Я прочла письмо, когда онъ произносилъ свою рѣчь, продолжала она съ возрастающимъ гнѣвомъ и презрѣніемъ, припоминая обстоятельства свиданія своего съ Кью: онъ былъ совершенно вѣжливъ въ выраженіяхъ. Не назвалъ меня ни дурой, ни другимъ позорнымъ именемъ. Онъ былъ такъ добръ, что рѣшился давать мнѣ совѣты, и читать такіе нравоучительные спичи, что епископъ не могъ бы придумать -- придуматъ чего-нибудь назидательнѣе. Какъ письмо представлялось мнѣ лучшимъ комментаріемъ на проповѣдь, я подала письмо графу. Я передала ему письмо; оно принесетъ ему пользу. Не думаю, чтобъ лордъ Кью вздумалъ опять читать мнѣ проповѣди въ продолженіе нѣкотораго времени.
   -- И я не думаю, сказала лэди Кью, сухимъ, суровымъ тономъ. Ты не понимаешь, что сдѣлала. Не угодно ли позвонить, да велѣть подать мнѣ экипажъ? Поздравляю тебя: ты не напрасно потеряла утро; ты сдѣлала прекраснѣйшее дѣло.
   Этель сдѣлала своей грандмаманъ величественный реверансъ. Мнѣ было жаль бѣдной лэди Джуліи, когда матушка ея воротилась домой.
   Всякой, кто сколько-нибудь знаетъ лорда Кью, можетъ быть совершенно увѣренъ, что, въ продолженіе несчастнаго свиданія съ Этелью, о которомъ она только-что говорила, онъ не проронилъ ни единаго слова несправедливаго, неласковаго, невѣжливаго. Соображая отношенія свои къ Этели, онъ считалъ себя въ правѣ сдѣлать ей замѣчаніе на счетъ ея поведенія, и предостерегъ ее отъ знакомствъ, въ опасности которыхъ онъ убѣжденъ былъ собственнымъ опытомъ. Онъ такъ хорошо зналъ герцогиню Д'Иври и ея окружающихъ, что ни за что не желалъ бы выбрать себѣ жену изъ ихъ круга. Онъ не могъ разсказать Этели всего, что зналъ объ этихъ женщинахъ и ихъ образѣ жизни. Она не хотѣла, а, можетъ-быть, и не могла понять его намековъ. Она была ребенокъ, и исторіи подобныхъ женщинъ никогда еще не разсказывались при ней. Она только негодовала на лорда Кью за его надзоръ за нею и за преждевременное его намѣреніе -- учить ее. Въ другую минуту, при другомъ расположеніи духа, она, можетъ-статься, была бы благодарна за его заботливость. Спустя не много потомъ, она всегда отдавала справедливость прекраснымъ его качествамъ -- его чистосердечію, благородству и кротости нрава. Но въ это время ея вспыльчивый характеръ находился въ постоянномъ мятежѣ противъ неволи, въ которой старалось ее держать ея семейство. Самыя выгоды положенія въ свѣтѣ, предлагаемаго ей, служили только къ тому, что еще болѣе возмущали ее. Представься ей женихомъ молодой принцъ, готовый повергнуть къ ея стопамъ корону, она, по всей вѣроятности, пришла бы еще въ большее негодованіе, стала бы еще мятежнѣе. Будь ея женихомъ младшій братъ Кью, или и самъ Кью, только на его мѣстѣ, она не неохотно послѣдовала бы желаніямъ своихъ родныхъ. Вотъ причина ея мятежныхъ порывовъ и своенравныхъ вспышекъ ея упрямаго характера. Безъ сомнѣнья, она сознавала справедливость упрековъ лорда Кью. Это самосознаніе только увеличивало ея досаду. Нѣтъ сомнѣнья, что, показавъ лорду Кью письмо, она въ ту же минуту раскаялась въ этомъ поступкѣ, послѣдствія котораго, готовыя вскорѣ обнаружиться, ясно не представлялись еще уму бѣдной молодой дѣвушки.
   Лордъ Кью, пробѣжавъ письмо, тотчасъ догадался, откуда оно. Портретъ, съ него списанный, былъ довольно схожъ, сколько могутъ быть схожи портреты, писанные людьми, ненавидящими насъ. Онъ провелъ молодость безпутно; онъ стыдился прошлой жизни, скорбѣлъ объ ней; жалѣлъ, какъ кающійся грѣшникъ, воротился на добрый путь, и съ жадностью ухватился за представившійся ему случай къ союзу съ дѣвушкой молодой, добродѣтельной и прекрасной: онъ давалъ себѣ зарокъ -- не грѣшить больше ни противъ нея, ни противъ себя. Если мы разсказали, или дали намековъ о его жизни больше, чѣмъ позволяютъ приличія новѣйшей свѣтскости, умоляемъ читателя повѣрить, по-крайней-мѣрѣ, тому, что бытописатель не имѣлъ въ виду цѣли злой и низкой. Молодой человѣкъ грустно повѣсилъ голову надъ этими горькими подробностями своей жизни и ея глупостей. Чего бы онъ не далъ, чтобъ имѣть право сказать Этели: это не правда!
   Упреки его молодой дѣвушкѣ, разумѣется, были прерваны этимъ страшнымъ нападеніемъ на его самолюбіе. Письмо доставлено было по баденской городской почтѣ. Почеркъ явно былъ поддѣльный, Лордъ Кью не могъ даже дать себѣ отчета о полѣ сочинителя. Когда Этель отвернулась, онъ спряталъ конвертъ въ карманъ, и внимательно разсмотрѣлъ его, по возвращеніи домой. Ни адресъ, ни облатка конверта не могли дать никакихъ указаній. Онъ не счелъ нужнымъ предварить Этель: сжечь ли ей это письмо или разгласить его всѣмъ ея роднымъ и знакомымъ. Онъ принялъ свою долю скорби, какъ школьникъ принимаетъ розги, съ твердымъ духомъ и безмолвно.
   Черезъ часъ, увидясь опять съ Этелью, великодушный молодой человѣкъ подалъ ей руку.-- Моя милая миссъ, сказалъ онъ, если-бъ вы меня сколько-нибудь любили, вы не показали бы мнѣ письма. Это былъ единственный укоръ, произнесенный лордомъ Кью. Послѣ того, онъ никогда ужь не дѣлалъ ей ни замѣчаній, ни наставленій.
   Этель покраснѣла.
   -- Вы очень добры и великодушны, Франкъ, сказала она, склонивъ голову, а я зла и коварна.
   Кью почувствовалъ на рукѣ своей горячую слезу, скатившуюся съ потупленныхъ глазъ кузины.
   Онъ поцѣловалъ ей руку. Леди Анна, которая сидѣла въ комнатѣ съ своими дѣтьми, когда молодые люди вели между собой въ полголоса этотъ разговоръ, подумала, что они примирились. Этель поняла, что это не примиреніе, а отказъ со стороны Кью, и никогда не чувствовала къ нему такой любви, какъ въ эту минуту. Молодой человѣкъ былъ слишкомъ кротокъ и простодушенъ, чтобы догадываться о чувствованіяхъ дѣвушки. Пойми онъ ихъ, судьба его и ея во многомъ могла бы измѣниться.
   -- Вы не должны, продолжалъ лордъ Кью, показывать виду нашему доброму другу, сочинителю этого пасквиля, что между нами была размолвка. Мы пойдемъ прогуливаться сегодня, какъ бы мы были добрыми друзьями.
   -- И всегда будемъ друзьями, Кью, сказала Этель, опять подавая ему руку. Спустя минуту, кузенъ ея сидѣлъ за столомъ, рѣзалъ жареную дичь и раздавалъ порціи проголодавшимся малюткамъ.
   Собраніе вчерашняго вечера было одно изъ тѣхъ, которое откупщикъ игоръ въ Баденѣ даетъ въ бенефисъ посѣтителямъ ведъ: теперь наступало гораздо блистательнѣйшее увеселеніе, въ которомъ долженъ былъ приниматъ участіе бѣдный Клэйвъ, находящійся въ это время далеко въ Швейцаріи. Холостые люди согласились дать балъ, одно изъ заключительныхъ увеселеній сезона; десятокъ ихъ или больше сдѣлали складчину, и въ главѣ подписки, можете быть увѣрены, красовалось имя лорда Кью, какъ всегда во всѣхъ подпискахъ, съ какою бы то ни было цѣлью, въ видахъ ли благотворенія или забавы. Тутъ были приглашены Англичане и Русскіе, Испанцы и Италіницы, Поляки, Австрійцы и Жиды; весь пестрый таборъ посѣтителей водъ и воины герцогской баденской службы. Въ ресторанѣ былъ приготовленъ ужинъ для всѣхъ по востребованію. Танцовальный залъ блисталъ ярче обыкновеннаго; тьма бумажныхъ цвѣтовъ украшала сцену празднества. Тутъ были всѣ: -- толпы, до которыхъ нашей лѣтописи нѣтъ никакаго дѣла, и двѣ или три группы особъ, болѣе или менѣе участвующихъ въ ней. Герцогиня Д'Иври пріѣхала въ нарядѣ поразительно пышномъ, даже болѣе блистательномъ, чѣмъ тотъ, въ которомъ миссъ Этель была на послѣднемъ вечерѣ. Если герцогиня думала уничтожить миссъ Ньюкомъ великолѣпіемъ своего тоалета, она крайне обманулась. Миссъ Ньюкомъ по этому случаю явилась въ простомъ бѣломъ платьѣ, и, по словамъ герцогини Д'Иври, намѣрена была по-прежнему играть роль наивной дѣвочки.
   Въ короткій сезонъ, въ продолженіе котораго поклонники герцогини Д'Иври пользовались ея милостями, эта странствующая львица успѣвала проводить ихъ по всѣмъ стадіямъ правильной любви. Какъ на ярмаркѣ, гдѣ время коротко, а удовольствія многочисленны, хозяинъ балагана показываетъ вамъ трагедію, фарсъ и пантомиму, и все это, не больше какъ въ четверть часа, для того, чтобы въ теченіе вечера могло перебывать у него на представленіяхъ дюжина смѣнъ новыхъ зрителей, такъ эта дама проходила съ своими платоническими любовниками полный драматическій курсъ -- трагедію ревности, пантомиму восторговъ и фарсъ разлуки. Писались записочки съ той и съ другой стороны; дѣлались намеки о роковой судьбѣ и безжалостномъ, зоркомъ тиранѣ, который держалъ герцогиню въ демонскихъ когтяхъ посредствомъ извѣстныхъ ему секретовъ; выражались сожалѣнія, зачѣмъ мы не знали другъ-друга прежде, зачѣмъ насъ взяли изъ пансіона и принесли въ жертву герцогу?-- производились своенравные обмѣны мечты и поэзіи, бывали легкія размолвки -- bouderies; совершались сладостныя примиренія; наконецъ наступали зѣвота и -- разлука. Адольфъ выходилъ и Альфонсъ входилъ. Это была новая смѣна, для которой звенѣлъ колокольчикъ, играли музыканты и поднимался занавѣсъ; потомъ разъигрывались трагедія, комедія и фарсъ, прежнимъ порядкомъ.
   Эти гринвичскіе актеры, появляющіеся въ вышеупомянутыхъ театральныхъ пьесахъ, дѣлаютъ гораздо болѣе шуму, чѣмъ ваши осѣдлые трагики и если имъ приходится обличить подлеца, объясниться въ любви или постращать врага, они ревутъ, топочутъ, грозятся кулаками, машутъ саблями, такъ что всякой, кто смотритъ на представленіе, скажетъ, что не даромъ заплатилъ за входъ. Такимъ образомъ, герцогиня Д`Иври, можетъ-быть, нѣсколько утрировала роль героини, любя поражать своихъ зрителей быстро, и также часто мѣнять ихъ. Подобно хорошимъ актерамъ, она душею и тѣломъ предавалась театральному искусству, и была тѣмъ, что представляла. Она была Федра, и если въ первомъ дѣйствіи слишкомъ нѣжничала съ Ипполитомъ, за то во второмъ ненавидѣла его неистово. Она была Медея, и если Язонъ оказывалъ невѣрность, горе Крёйзѣ! Можетъ-быть, нашъ бѣдный лордъ Кью игралъ когда-то первую роль въ одной пьесѣ съ герцогиней Д'Иври, и трудно было бы забыть его игру въ этой роли; но когда онъ явился въ Баденъ женихомъ одной изъ прелестнѣйшихъ дѣвицъ въ Европѣ, когда родные его оказали пренебреженіе къ герцогинѣ, не удивительно, что она сошла съ-ума, взбѣленилась и готова была прибѣгнуть къ мести, къ яду, къ кинжалу.
   При дворѣ герцогини состоялъ молодой человѣкъ изъ Южной Франціи, котораго друзья и покровители послали учиться правамъ въ Парижъ, гдѣ онъ прошелъ обычный курсъ удовольствій и занятій молодыхъ обитателей Quartier Latin. Онъ былъ поэтъ и написалъ томикъ стихотвореній -- Les Râles d'un Asphyxié -- предсмертный хрипъ угорѣвшаго -- которыя произвели сенсацію при появленіи въ свѣтъ. Онъ выпивалъ огромное количество абсента утромъ; безпрестанно курилъ; игралъ въ рулетку, лишь только заводились у него деньжонки; участвовалъ въ какомъ-то журнальцѣ и блисталъ особеннымъ краснорѣчіемъ, когда говорилъ о ненависти своей къ безчестной Англіи. Подъ рукавами его рубашки было нататуировано: Delenda est Carthago.
   Этотъ страшный девизъ накололи ему булавками на могучей правой рукѣ Фифина и Кларисса, молодыя модистки Студентскаго квартала. Леопардъ, эмблема Англіи, былъ для него предметомъ отвращенія; онъ грозилъ кулакомъ запертому въ клѣткѣ чудовищу въ Jardin des Plantes. Онъ желалъ, чтобъ надъ ранней могилой его были начертаны слова: "Здѣсь лежитъ врагъ Англіи". Онъ мастерски игралъ на бильярдѣ и въ домино; искусно владѣлъ оружіемъ; славился неоспоримою храбростью и свирѣпостью. Мистеръ Джонсъ, изъ Англіи, боялся мосье де Кастильона, и прижимался въ уголъ, когда слышалъ его угрозы и саркасмы. Капитанъ Блакбэлль, другой адъютантъ герцогини Д'Иври, воинъ несомнѣннаго мужества, который не разъ бывалъ на полѣ, давалъ ему полный просторъ и желалъ только знать, что разумѣетъ этотъ нищій, говоря безпрестанно: "Со временъ Чернаго Принца, мосье! мой родъ былъ во враждѣ съ Англіей"! Родъ его торговалъ колоніальными товарами въ Бордо. Отецъ его, monsieur Cabess, женился на дворянкѣ, въ смутные времена, а сынъ называлъ себя въ Парижѣ Victor Cabasse de Castillonnes, иногда Victor C. de Castillonnes, иногда же просто V. de Castillanes. Одинъ изъ сподвижниковъ Чернаго Принца оскорбилъ даму изъ дома Кастильоновъ, когда Гвіеннъ былъ въ рукахъ Англичанъ; вотъ причина гнѣва нашего друга на леопарда. Онъ написалъ, а потомъ поставилъ на сцену страшную легенду, въ которой изображаетъ это событіе и наказаніе Британца рыцаремъ изъ фамиліи Кастильоновъ. Въ мелодрамѣ не существовало труса, болѣе отчаяннаго, чѣмъ этотъ вѣроломный британскій рыцарь. Его blanche-fille, какъ водится, умерла отъ безнадежной любви къ побѣдителю -- Французу, убійцѣ ея отца. Листокъ, въ фельетонѣ котораго появилась легенда, кончилъ свое существованіе на шестомъ нумерѣ этой исторіи; бульварный театръ не принялъ драмы, и такимъ образомъ негодованіе автора на безчестный Альбіонъ оставалось неутоленнымъ. При взглядѣ на миссъ Ньюкомъ, Викторъ вообразилъ сходство между нею и Агнесой де Кальверлей, la blanche miss его романа и драмы, и бросилъ благосклонный взоръ на юное созданіе. Онъ написалъ даже стихи въ честь ея -- по-крайней-мѣрѣ, мнѣ кажется, что миссъ Бетти и принцесса Кримгильда изданныхъ имъ въ послѣдствіи стихотвореній, были не кто иныя какъ миссъ Ньюкомъ и соперница ея -- герцогиня. Онъ былъ одинъ изъ счастливцевъ, танцовавшихъ съ Этелью на послѣднемъ вечерѣ. На балѣ, онъ подлетѣлъ къ ней съ высокопарнымъ комплиментомъ и просьбою: еще разъ позволитъ ему вальсировать съ нею. На эту просьбу онъ ожидалъ благосклоннаго отвѣта, полагая, безъ сомнѣнья, что его умъ, его даръ слава и любовь, пылавшая въ его взорѣ произвели эффектъ на прелестную миссъ. Можетъ-статься, въ боковомъ карманѣ у него были уже готовы стихи, которыми онъ намѣревался довершить дѣло обольщенія. Только для нея, какъ слышно было, онъ соглашался заключить перемиріе съ Англіей и забыть наслѣдственную вражду его рода.
   Но la blanche miss, въ этотъ вечеръ, отказалась вальсировать съ нимъ. Комплименты его не произвели ни малѣйшаго результата; онъ удалился съ ними и непроизнесенными стихами въ карманѣ. Миссъ Ньюкомъ протанцовала одинъ контрдансъ съ лордомъ Кью и рано уѣхала, къ отчаянью многихъ холостыхъ людей, которые потеряли въ ней прелестнѣйшее украшеніе устроеннаго ими бала.
   Лорда Кью, между-тѣмъ, видѣли съ нею на публичномъ гуляньѣ; всѣми замѣчено, что онъ былъ особенно внимателенъ къ ней въ короткое появленіе ея на балѣ; и старая вдова, которая регулярно посѣщала всѣ увеселенія и была на двадцати вечерахъ и шести обѣдахъ за недѣлю до смерти, почла нужнымъ быть особенно любезною въ этотъ вечеръ съ герцогиней Д'Иври, и не только не избѣгала ея присутствія и не говорила ей колкостей, какъ случалось прежде, постаралась при встрѣчѣ съ ней мило улыбаться и быть веселою. И лэди Кью воображала, что Этель помирилась съ ея кузеномъ. Лэди Анна сообщила ей нѣкоторыя свѣдѣнія о пожатіи руки. Прогулка Кью съ Этелью, контрдансъ, который она танцовала съ нимъ однимъ, заставляли старую лэди думать, что размолвка между молодыми людьми кончилась благополучно.
   Такимъ образомъ, какъ показать герцогинѣ, что ея утренній выстрѣлъ не достигъ цѣли, лэди Кью, по выходѣ Франка изъ комнаты вмѣстѣ съ кузиной, замѣтила съ веселымъ видомъ, что молодой графъ -- aux petits soins съ миссъ Этелью, что герцогъ Д'Иври, старинный другъ лэди Кью, навѣрно будетъ радъ услыхать о рѣшимости его крестника наконецъ устроиться. Онъ поселится въ своихъ помѣстьяхъ. Онъ займется своими обязанностями, какъ англійскій пэръ и помѣщикъ.-- Мы поѣдемъ домой, прибавила доброжелательная графиня, на радости заколемъ откормленнаго тельца, и вы увидите, что вашъ дорогой заблудшійся сынъ сдѣлается степеннымъ джентльменомъ.
   Герцогиня отвѣчала;-- планъ милэди Кью такъ хорошъ, что нельзя придумать ничего лучшаго. Она въ восхищеніи, что лордъ Кью любитъ телятину; есть люди, которые находятъ это блюдо совершенно безвкуснымъ.
   Тутъ вальсъ разлучилъ собесѣдницъ, и герцогиня полетѣла съ своимъ вальсеромъ, разливая кругомъ благоуханіе, шелестя розовымъ платьемъ, развѣвая розовыми перьями, розовыми лентами. Лэди Кью имѣла удовольствіе думать, что всадила стрѣлу въ эту затянутую талію, обхваченную графомъ Пунтеромъ, и отплатила за ударъ кинжаломъ, нанесенный герцогиней Д'Иври утромъ.
   Мистеръ Бэрнсъ и его нареченная невѣста тоже были на балѣ, танцовали и исчезли. Лэди Кью скоро послѣдовала за своими молодыми людьми; и балъ продолжался очень весело, не смотря на отсутствіе этихъ достопочтенныхъ особъ.
   Лордъ Кью, какъ одинъ изъ распорядителей праздника, проводилъ лэди Анну и дочь ея до кареты, воротился и танцовалъ съ большимъ жаромъ и обычною любезностью, выбирая тѣхъ дамъ, которыхъ обходили другіе вальсеры за то, что онѣ были слишкомъ стары, или слишкомъ дурны, или слишкомъ толсты. Но онъ не ангажировалъ герцогини Д'Иври. Онъ готовъ былъ скрывать досаду, которую ощущалъ; но не хотѣлъ простирать лицемѣрія дружбы до того излишества, какое не посовѣстилась позволить себѣ его старая бабка.
   Между прочими дамами, милордъ выбралъ отчаянную вальсерку, графиню Фонъ-Гумпельгеймъ, которая, не смотря на свои лѣта, объемъ и огромную семью дѣтей, никогда не опускала случая воспользоваться любимымъ ея препровожденіемъ времени.-- Посмотрите, съ какимъ верблюдомъ вальсируетъ милордъ, говорилъ герцогинѣ д'Иври мосье Викторъ, имѣвшій счастье обхватывать сухую талію герцогини подъ туже самую музыку: кто кромѣ Англичанина выбралъ бы такого дромадера?
   -- Надо сознаться, замѣтила герцогиня Д'Иврій, что милордъ передъ свадьбой позволяетъ себѣ страшныя развлеченія.
   -- Какъ, милордъ женится? когда, на комъ? вскрикнулъ кавалеръ герцогини.
   -- На миссъ Ньюкомъ. Не одобряете ли вы его выбора? Мнѣ показалось, что глаза Стеніо -- герцогиня называла мосье Виктора своимъ Стеніо -- смотрѣли съ нѣкоторою благосклонностью на эту дѣвочку. Она хороша, даже очень хороша собой. Не часто ли такъ случается въ жизни, Стеніо? Юность и невинность -- я даю миссъ Этели этотъ эпитетъ, особенно съ-тѣхъ-поръ, какъ она разсталась съ своимъ миленькимъ живописцемъ -- не предаются ли въ руки отжившихъ roués. Нѣжные, юные цвѣтки, не вырываютъ ли насъ изъ нашихъ монастырскихъ садовъ, чтобы бросить въ свѣтѣ, гдѣ воздухъ отравляетъ нашу чистую жизнь и сушитъ святые отпрыски надежды, любви и вѣры? Вѣра! Насмѣшливый свѣтъ попираетъ ее ногами, n'est-ce pas? Любовь? Жестокій свѣтъ душитъ небесную гостью при самомъ ея рожденіи. Надежда! Она улыбалась мнѣ въ школьной комнаткѣ монастыря, играла между цвѣтами, которые я лелѣяла; пѣла съ птичками, которыхъ я любила. Но она покинула меня, Стеніо, на порогѣ свѣта. Она сложила свои бѣлыя крылья и завѣсила покрываломъ свое лучезарное лицо! Въ обмѣнъ за мою молодую любовь, они дали мнѣ -- шестьдесятъ лѣтъ, подонки себялюбиваго сердца, холодный эгоизмъ, не смотря на горностаевую мантію, прикрывающую его! Вмѣсто отрадныхъ цвѣтовъ моихъ юныхъ лѣтъ, они дали мнѣ вотъ эти, Стеніо!-- и она указала на свои перья и искусственныя розы. О, какъ бы я хотѣла раздавить ихъ подъ ногами!-- и она выставила на показъ свой изящный башмачокъ. Герцогиня бывала краснорѣчива, когда разсказывала о своихъ бѣдствіяхъ, и парадировала погибшею своею невинностью передъ всякимъ, кто сколько-нибудь расположенъ былъ интересоваться этимъ жалкимъ зрѣлищемъ. Тутъ музыка заиграла быстрѣе и соблазнительнѣе, чѣмъ прежде, и красивая ножка забыла желаніе раздавить міръ. Герцогиня пожала сухими плечиками и сказала: довольно, станемъ танцовать и зайдемъ все! Рука Стеніо снова обхватила феерическую талію -- герцогиня называла себя феей; другія дамы называли ее скелетомъ -- и оба понеслись въ вальсѣ. Черезъ минуту, она и Стеніо наткнулись на дюжаго лорда Кью и тяжеловѣсную графиню фонъ-Гумпельгеймъ, какъ лодка ударяется о дубовые бока парохода.
   Эфирная пара не упала; ихъ, къ счастію, сбили на сосѣднюю скамейку; однакожъ на-счетъ Стеніо и герцогини разразился хохотъ, -- и лордъ Кью, усадивъ свою задыхавшуюся даму, пошелъ съ извиненіями къ дамѣ, которая была жертвою его неловкости. При взрывѣ хохота, глаза герцогини засверкали гнѣвомъ.
   -- Мосье де Кастильонъ, сказала она своему кавалеру: имѣли вы когда-нибудь ссору съ этимъ Англичаниномъ?
   -- Съ этимъ милордомъ? Никогда, отвѣчалъ Стеніо,
   -- Онъ это сдѣлалъ съ намѣреніемъ. Не проходитъ ни одного дня, чтобъ кто-нибудь изъ его фамиліи не оскорбилъ меня! прошипѣла герцогиня.-- Въ эту самую минуту подошелъ къ ней съ извиненіями лордъ Кью: онъ просилъ у герцогини тысячу извиненій за то, что былъ такъ maladroit.
   -- Maladroit! et très maladroit, мосье, сказалъ Стеніо, крутя усы. C'est bien le mot, monsieur.
   -- И такъ, я прошу у герцогини извиненія, и надѣюсь, что она проститъ меня, сказалъ лордъ Кью. Герцогиня пожала плечами и опустила головку.
   -- Кто не умѣетъ танцовать, тому не слѣдуетъ и браться за это, продолжалъ герцогининъ кавалеръ.
   -- Какъ вы добры, мосье, что даете мнѣ уроки танцованія, сказалъ лордъ Кью.
   -- Всякіе, какіе вамъ угодно, милордъ! кричитъ Стеніо, и вездѣ, гдѣ хотите.
   Лордъ Кью посмотрѣлъ на маленькаго человѣчка съ изумленіемъ. Ему казался непонятнымъ такой гнѣвъ изъ-за такой бездѣлицы, которая случается по десяти разъ на каждомъ многолюдномъ балѣ. Онъ опять поклонился герцогинѣ и пошелъ прочь.
   -- Вотъ это-то вашъ Англичанинъ -- вашъ Кью, котораго вы вездѣ п