Ткачев Петр Никитич
Закон общественного самосохранения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Ткачев П. H. Сочинения. В 2-х т. Т. 1.
   М., "Мысль", 1975. (АН СССР. Ин-т философии. Филос. наследие).
  

ЗАКОН ОБЩЕСТВЕННОГО САМОСОХРАНЕНИЯ
(по поводу "Законов размножения" Герб. Спенсера)

   Каждый растительный и животный организм, начиная от какого-нибудь первопузырника и корненожки и до какого-нибудь дуба, до высших порядков млекопитающих, проводит свою жизнь в постоянной борьбе с окружающими его условиями. Собственно говоря, эта-то постоянная борьба, это постоянное приспособление к окружающей среде и есть то, что мы называем жизнью. Степень живучести организма обусловливается степенью его приспособленности к внешним условиям, стремящимся нарушить то подвижное равновесие составных частей и частиц организма, при отсутствии которого для него наступает процесс разложения или, как мы выражаемся, смерти. Если бы организм мог постоянно приспособляться ко всем изменениям окружающей среды, то он жил бы вечно; правда, таких примеров неумирающих организмов еще не представляет природа, да никогда и не может представить, но в этом нет и надобности: хотя ни мы, ни наши предки, ни наши потомки никогда не видали и не увидят бессмертного организма, однако мы знаем, что каждый раз, когда организм умирает, он умирает именно оттого, что не мог отвечать "внешним изменениям" приспособленными к ним внутренними, т. е. не мог сохранить надлежащего равновесия между своими составными элементами. Чем разнообразнее условия, в которые поставлен организм, чем большему количеству внешних влияний он подлежит, тем, разумеется, труднее ему бороться с окружающей средой, тем труднее отстоять свою целостность, обусловливаемую известным равновесием частей. Разнообразные внешние условия, действующие на организм, могут быть подведены к двум категориям: с одной стороны, это деятели неорганические, среда в самом тесном смысле этого слова; с другой -- это деятели органические, существующие рядом с ним и конкурирующие вместе с ним в борьбе за существование растительные и животные организмы. Чтобы приспособиться к деятелям первого рода и успешно конкурировать с деятелями второго рода, организм должен обладать известной конструкцией, тем более сложной и разнообразной, чем сложнее и разнообразнее окружающие условия, и постоянно проявлять известную деятельность, более энергическую и разностороннюю, чем сложнее его организация и чем многочисленнее конкурирующие с ним враги. И для того, и для другого -- и для развития и поддержания своей организации, и для борьбы со своими врагами -- организм должен беспрестанно поглощать из окружающей его среды известное количество веществ, часть которых идет на формирование и ремонтирование его организации (на рост и структурное развитие), часть -- на произведение тех неощутительных и ощутительных движений, в которых проявляется его деятельность. Так как количество ассимилируемого вещества ограничено для каждого организма пространством поверхности его ассимилирующих частей, то, естественно, чем большая масса пищи будет тратиться на деятельность, тем меньше останется для роста и ремонта организации. Этот антагонизм между ростом и деятельностью организма подробно развит и точно формулирован в "Основаниях биологии" Герберта Спенсера; там (стр. 77--94) читатель может найти все необходимые доказательства, мы же здесь указываем на него только мимоходом и собственно только потому, что ниже он нам понадобится для объяснения некоторых явлений общественной жизни, обнаруженных современной статистикой. Очевидно, чем выше организация особи и чем шире круг ее деятельности, тем значительнее будут ее траты (как первого, так и второго рода) на поддержание своей собственной индивидуальности и, следовательно, тем меньше у нее будет оставаться излишка ассимилированного вещества, не поглощенного ни деятельностью, ни ростом, ни ремонтированием и восстановлением потраченных тканей. А чем меньше будет этого излишка, тем слабее будут воспроизводительные способности организма. "Воспроизводительные органы, -- говорит один английский физиолог, -- заимствуют материалы для своей деятельности из общей системы питания, и их отправления всегда обусловливаются этой последней. Чем деятельнее первые, тем большую часть питательного вещества, предназначавшегося для поддержания особи, они отвлекают у нее" (Карпентер. Principles of Phisiologyl, 1851 г., стр. 592). Но хотя Карпентер как, кажется, один из первых физиологов столь точно формулировал этот антагонизм между отправлениями питания, имеющими целью поддержание особи, и отправлениями воспроизведения, однако дальнейшее развитие этой мысли, подкрепление ее обильной массой искусно сгруппированных доказательств и обстоятельное выяснение ее значения вообще в истории органического прогресса,-- вся эта заслуга, бесспорно, принадлежит Герберту Спенсеру. Подробно и всесторонне выясненный им антагонизм между ростом, развитием, тратой веществ на поддержание и деятельность организма, с одной стороны, и его воспроизводительными способностями -- с другой, или, выражая все это двумя словами, антагонизм между индивидуальностью и генезисом, составляет основной принцип его теории "законов размножения". Не останавливаясь долго на физиологической стороне этой теории, мы хотим здесь только рассмотреть ее общественное значение и указать на те ее социальные последствия, которые из нее логически вытекают и которые, как увидит читатель, не имеют ничего общего с последствиями, выведенными из нее самим ее автором2. Но так как социальное значение этой теории лучше вылепится для нас, когда мы поймем ее значение биологическое вообще, то с него мы и начнем. За частностями и подробностями мы отсылаем читателя к книге Спенсера "Основания биологии"; здесь же мы остановимся -- и то очень ненадолго -- только на самом важном и для нас существенном.
   Заметим прежде всего, что в теории Спенсера нужно строго различать две стороны: во-первых, статирование, группирование и подведение под общие начала разнообразных явлений размножения, -- или, чтобы употребить его термин, -- генезиса растительных и животных форм; во-вторых, объяснение этих явлений и этих общих начал. Насколько для общественных наук важно первое, настолько же неважно второе. Общественные науки могут и должны пользоваться данными биологии, насколько эти данные имеют отношение к их предмету, но, конечно, только данными вполне достоверными, более или менее общепризнанными, более или менее бесспорными. В противном случае они рискуют к массе собственных нелепостей пришить еще длинный хвост чужих и, что всего хуже, подкрасить свои оригинальные вымыслы румянами опытной науки. С биологическими и физиологическими гипотезами, особенно если эти гипотезы измышляются не биологами и физиологами по профессии, а умозрительными философами, дилетантами в области биологии и физиологии,-- с такими гипотезами общественным наукам нечего делать. Может быть, когда-нибудь эти гипотезы станут научными фактами, тогда -- другое дело, а до тех пор пусть ими занимаются одни биологи и физиологи; только они могут их проверять и произносить над ними свой приговор. Объяснение, даваемое Спенсером явлениям генезиса, принадлежит именно к числу таких гипотез, которыми общественные науки еще не имеют права пользоваться. Мы не знаем, какая судьба может постигнуть эту гипотезу в будущем: станет ли она когда-нибудь научным фактом, или же "физиологическим единицам" Спенсера предстоит разделить участь "животных духов" Декарта, "монад" Лейбница, "вечного чуда" Мальбранша и других диковинок умозрительной философии, но, как бы то ни было, в настоящем своем виде эта гипотеза едва ли имеет научный характер. Спенсер, как, вероятно, знают уже наши читатели3, представляет себе каждый растительный и животный организм состоящим из массы "физиологических единиц", "имеющих врожденную способность располагаться в форме тех организмов, к которым они принадлежат" ("Осн. биол.", т. I, стр. 159). Кроме этой "врожденной способности" физиологические единицы одарены философом еще одной способностью: необыкновенной подвижностью. Благодаря этому последнему обстоятельству они в первые по крайней мере стадии развития организма, именно, когда организм формируется и растет, находятся в крайне неустойчивом равновесии, что дает им возможность легко перераспределяться, специализироваться, дифференцироваться и интегрироваться. Силы, развиваемые ими при всех этих движениях и передвижениях, берут в это время решительный перевес "над теми враждебными силами, которыми действует агрегат на частички" (т. е. на эти "единицы"), "Пока этот перевес продолжается,-- продолжает рассказывать автор "физиологических единиц",-- он расходуется на возрастание, развитие и отправление. Настает, однако, время, когда этот перевес уменьшается" (ibid., стр. 201). Это случается тогда, когда рост и структурное развитие прекращаются. "Физиологические единицы", извлекаемые организмом из пищи (конечно, посредством пищеварения), только отчасти идут на ремонтирование и возобновление тканей, т. е. только некоторые из них специализируются по специальным органам; остальные же остаются без всякого специального дела, в безмятежном покое или, что то же, в равновесии. В этом своем состоянии "частичного равновесия" они, не будучи специализированы, всего более обладают "врожденной им способностью" формировать из себя организм, к которому сами принадлежат. Но для того чтобы эта способность могла из "возможности" перейти в "действительность", необходимо вывести их из их "частичного равновесия". А для этого в свою очередь необходимо "смешать их" (стр. 169) с другими, "слегка от них разнящимися" физиологическими единицами, пришедшими подобно им в состояние "частичного равновесия". Иначе сказать, физиологические единицы, способные образовать из себя, когда будет нарушено их равновесие, организм, к которому они сами принадлежат, нужно соединить с единицами, точно так же способными произвести подобный же организм, но только по несколько иному плану, т. е. эти единицы должны принадлежать другой, хотя и однородной с первой, особи. Отсюда является необходимость оплодотворения зародышевой клеточки одного индивида семенной клеточкой другого. Правда, растительные и животные организмы представляют немало примеров самооплодотворения. Но Спенсер объясняет это обстоятельство тем, что "физиологические единицы" таких организмов не совсем однородны, так что соединение зародышевой клетки с семенной одной и той же особи равносильно смешению клеточек двух различных особей. В тех же случаях, когда животные и растения-гермафродиты не оплодотворяют сами себя, хотя и имеют и семенную, и зародышевую клеточку (что действительно и бывает у большей части двуполых растений и животных), "физиологические единицы" оказываются, по желанию Спенсера, слишком однородными для того, чтобы "частичное равновесие" могло быть нарушено. Таким образом, при помощи этих "физиологических единиц" можно легко и без особой запинки объяснить все что угодно. Есть, например, некоторые статистики и естествоиспытатели (и в том числе знаменитый Дарвин), которые утверждают, что от браков близких родственников или совсем не происходит потомства, или если и происходит, то слабое и неживучее, почти всегда уродливое и болезненное. Что же, говорит Спенсер, это очень попятно: у близких родственников "физиологические единицы" должны быть "более, чем обыкновенно, сходны между собой", а потому их соединение или совсем не приводит к оплодотворению, или же если и приводит, то все-таки "не может произвести то деятельное частичное изменение, без которого невозможно мощное развитие" (стр. 207). Есть некоторые другие естествоиспытатели и статистики (в том числе известный автор малозамечательных "Гигиенических писем" и высокозамечательной "Медицинской статистики" д-р Эстерлен), которые, напротив, полагают, что браки между близкими родственниками могут и не сопровождаться такими гибельными последствиями, что они не только могут быть плодовиты, но и потомство, от них происходящее, может отличаться крепостью и здоровьем. Что же, говорит Спенсер, и это очень понятно: во всех этих случаях "физиологические единицы" оказываются у близких родственников настолько несходными, что соединение их делает возможным и "оплодотворение и мощное развитие" (см. стр. 208). Конечно, все это очень просто и понятно, и едва ли можно придумать хотя какое-нибудь явление из области физиологии, эмбриологии и вообще биологии, которое нельзя бы было объяснить с помощью этих "физиологических единиц" самым удобопонятным образом. И мы готовы согласиться с автором "единиц", что "мы (т. е. он) имеем веские основания для того, чтобы отстаивать гипотезу, которая дает отчет во всех этих явлениях". Но все-таки оставим ее в покое и перейдем к фактам.
   Вот что говорят факты: они говорят, во-первых, что плодовитость организма находится в обратном отношении к его росту и сложности его строения. Животные (ограничимся примерами только из животного царства) микроскопических форм обнаруживают поразительную плодовитость. Какая-нибудь коловратка (из породы суставчатых) способна размножаться четыре раза в каждые 24 часа, производя в это время четыре яйца, переходящие из зародышевого состояния в состояние возмужалости и выделяющие в течение такого же периода времени свои оплодотворенные яйца; в десять дней от одного родича происходит, таким образом, миллион особей, на одиннадцатый -- четыре миллиона, на двенадцатый -- шестнадцать и т. д. Наливочпые представляют примеры едва ли не еще быстрейшего размножения. Они размножаются путем деления, происходящего с изумительной скоростью. В течение одного месяца некоторые из них могут дать, таким образом, начало 268 миллионам особей. "И это еще не наибольшая известная нам плодовитость; есть еще одно маленькое животное, видимое только при сильном увеличении, о котором вычислено, что оно дает в четыре дня начало 170 биллионам особей" (стр. 329, т. II "Осн. биол."). У крупных членистых (вроде рака) плодовитость значительно уменьшается, и притом уменьшение плодовитости здесь еще совпадает с более длинными промежутками между произведениями новых поколений. В общих чертах (об ограничении и исключениях читатель может найти интересные подробности в самой книге Спенсера,-- мы должны ограничиться здесь только очень немногими ссылками) то же явление представляют и рыбы, и птицы, и сухопутные млекопитающие: менее крупные и развитые формы отличаются большей плодовитостью сравнительно с более крупными и сложнее организованными {Между тем как большие млекопитающие приносит зараз только по одному детенышу, начинают рождать, только достигнув довольно зрелого возраста, и затем повторяют этот процесс только через значительные промежутки времени, мелкие представители этого класса начинают рождать очень рано, детей приносит зараз большее количество -- мелкие грызуны, например, до 10 и более,-- а вместе с тем и рождают чаще; а потому в результате получается сравнительно громадная плодовитость. Если же мы пожелаем провести частичное сравнение между такими млекопитающими, которые были бы сходны по строению, употребляли бы сходную пищу, жили бы в одинаковых условиях и вообще были бы во всем сходны, кроме размеров, то стоит только обратиться к семейству оленей. И действительно, тогда как большой настоящий олень приносит только по одному детенышу, маленькая лань приносит их по два зараз ("Осн. биол.", т. II, стр. 339). В доказательство антагонизма между способностью строения и генезисом можно указать на человека, у которого размножение совершается гораздо медленее, чем у всех известных наземных млекопитающих (за исключением слона), хотя очень многие из них имеют не только одинаковые с ним размеры, но и превосходят его в этом отношении. Лев, например, по своей величине не превосходит человека, а по своей деятельности и размерам своей пищеварительной системы немногим от него отличается, и, несмотря, однако, на это, он гораздо его плодовитее ("Осн. биол.", т. II, стр. 342--346).}. Этот антагонизм между ростом, развитием и размножением, с одной стороны, уравновешивает шансы борьбы за существование между организмами, стоящими на различных ступенях органического развития, но он же, с другой стороны, логически должен бы был привести не к преобладанию высших форм над низшими, а, наоборот, к вытеснению высших форм низшими. В самом деле, если бы каждый шаг на пути органического развития выкупался соответствующим уменьшением плодовитости, то каждая высшая органическая форма находилась бы, по отношению к борьбе за существование, совершенно в таких же условиях, в каких была поставлена низшая форма, давшая ей начало: все, что она выиграла относительно роста и развития, все это она проиграла относительно своей способности к размножению. Положим, ей удобнее справляться с врагами, но зато, сравнительно говоря, и число врагов стало многочисленнее. Следовательно, те же самые причины, которые вызвали увеличение роста и усовершенствование организации ее предков, сохранят свою силу и относительно ее; чтобы успешно бороться со своими неприятелями, ей нужно будет еще развить в себе какое-нибудь новое усовершенствование. Но так как и это усовершенствование окупится уменьшением плодовитости рода, то ее потомки опять очутятся в тех же невыгодных условиях, из которых только что вышла она, и т. д. до тех пор, пока, наконец, процент плодовитости не опустится до такого минимума, при котором сохранение и продолжение расы, несмотря на все совершенство индивидуальной организации, станет положительно невозможным.
   Такова логика этого антагонизма. Но, как мы знаем, в действительной жизни эти крайности логики смягчаются и устраняются. Чем же? Все тем же великим стимулом органического прогресса -- борьбой за существование. Та же борьба за существование, которая заставляет организм совершенствоваться, заставляет его тратиться как можно экономнее на это самоусовершенствование для того, чтобы всегда иметь в запасе достаточный излишек сил на воспроизведение себе подобных, на сохранение и продолжение жизни своего рода. Так что между усовершенствованием организации и уменьшением плодовитости никогда не бывает точной соразмерности. Выигрыш в одном направлении только отчасти, по далеко не вполне уравновешивается проигрышем в другом. Хотя усиление способности к самосохранению обыкновенно влечет ослабление способности к размножению расы,-- говорит Герберт Спенсер,-- однако произведение обоих факторов является более значительным, чем прежде, так что охраняющие расу "силы получают преобладание над силами, стремящимися к ее уничтожению, вследствие чего раса размножается" ("Осн. биол.", т. II, стр. 369). Такова в свою очередь неизбежная логика борьбы за существование. Всякое усовершенствование органической формы облегчает добывание корма и удлиняет среднюю жизнь, а оба этих условия благоприятствуют развитию воспроизводительных способностей. Если бы даже весь увеличившийся корм пошел на сохранение и поддержание усовершенствованной организации, то уже одно увеличение продолжительности жизни должно увеличивать шансы к продолжению потомства.
   Однако не всякая трата питательных веществ, идущая на поддержание индивидуальности, вызывается усовершенствованием организма и не всякой тратой достигается такое усовершенствование. Организмы, стоящие на совершенно одинаковой ступени развития, могут издерживать весьма различные количества питательных веществ на поддержание своей индивидуальности. Если один, например, поставлен в такие условия, что он может легко и без особых усилий добывать свою пищу, а другой, напротив, должен для этого много трудиться и тратить много сил, то, очевидно, и из одинакового количества добытой ими пищи у первого пойдет гораздо менее на восстановление потраченных тканей, чем у второго, а следовательно, у первого останется и больше запасного материала для воспроизведения потомства, нежели у последнего. Черный дрозд, например, гораздо больше коноплянки; по-видимому, он должен бы был отличаться от нее и меньшей плодовитостью. Но на самом деле этого нет. Он так же плодовит, как и маленькая коноплянка. Почему такая разница? Коноплянке несравненно труднее добывать себе корм, чем дрозду. За исключением того времени, когда она выводит детей, коноплянка употребляет только растительный корм -- живет зимой семенами, которые находит на полях, и, чтобы добыть себе эту скудную пищу, она должна постоянно находиться на лету. Черный же дрозд, напротив, всегда имеет хороший запас пищи и добывает ее без особенного труда; это животное всеядное: он питается и зернами, и плодами, и мелкими животными вроде дождевых червей, жуков, улиток и т. п. Вследствие этого более обильного и питательного корма черный дрозд рано весной уже готов к выведению детенышей и летом может воспитать еще один или два выводка ("Осн. биол.", стр. 371 {Там же читатель может найти и другой пример, подобный вышеприведенному. Обыкновенная комнатная крыса по росту и организации мало чем отличается от водяной крысы. Но последняя питается только растительной пищей и добывает свой корм вообще с большим трудом, чем первая. Зато в то время как комнатная крыса принесет несколько пометов, по 10--12 детенышей в каждом, водяная дает всего один, много два помета, по 5--6 детенышей в помете.}). Силы, издерживаемые таким образом на покрытие расходов по добыванию пищи, нимало не способствуя усовершенствованию организма и ничем не смягчая антагонизма между индивидуальностью и генезисом, составляют для рода ничем не вознаградимую трату. Эта трата не только непроизводительная, но и крайне убыточная: она ослабляет генезис не только непосредственно, отвлекая питательные вещества на восстановление тканей, израсходованных для добывания пищи,-- она поражает его и косвенно, сокращая обыкновенно среднюю продолжительность индивидуальной жизни. Так что в этом -- и в этом единственном случае -- между самосохранением индивидуальности и самосохранением расы существует самый полный и ничем не примиримый антагонизм.
  

II

   Из всего того, что было сказано выше, уже само собой следует, что, при равенстве других условий, обильное питание прямо пропорционально развитию воспроизводительных способностей организма. Спенсер приводит в своей книге (т. II, стр. 353--365) много примеров и фактов в подтверждение этого вывода. Быть может, относительно животных самым решительным доводом может тут служить сравнение прирученных животных одного и того же вида, но пользующихся неодинаковым уходом. Особи, лучше откармливаемые, всегда оказываются более плодовитыми сравнительно с особями, плохо откармливаемыми. "На возвышенном и сравнительно бесплодном Котсвольде,-- говорит Спенсер,-- очень редко случается, чтобы овца имела двух ягнят, тогда как в богатой соседней долине Северны двое ягнят в помете составляют весьма обыкновенное явление. Подобно этому в бесплодной горной стране Западной Шотландии два ягненка разом родятся только у какой-нибудь одной овцы из двадцати; между тем в Англии по двое ягнят бывают у одной овцы из трех. Мало того, на богатых пастбищах по двое ягнят родятся еще чаще, чем по одному; и иногда случается, что после благоприятной осени, а следовательно, при хорошей траве в стаде овец на следующую весну удваивается число ягнят, причем рождающие по трое уравновешивают тех, которые родят только одного ягненка" ("Осн. биол.", т. II, стр. 357). Если сравнить прирученных животных с дикими одного с ними вида, то получаются результаты еще более убедительные, так как первые не только имеют корм более обильный сравнительно с последними, но и добывают его с меньшим трудом и потерей силы. Несмотря на большие свои размеры, которые, по-видимому, должны бы были сопровождаться меньшей плодовитостью, домашние животные всегда приносят более многочисленное потомство, чем дикие.
   Индейка выводит зараз по дюжине цыплят, а ее дикий сородич фазан -- только от 6 до 10. Дважды и трижды в год курица выводит каждый раз столько цыплят, сколько куропатка выводит всего однажды в год. Домашняя гусыня высиживает по 12 и более яиц, а дикая -- только 5, 6, 7, причем яйца последней значительно меньше яиц первой; то же следует сказать и об утке: домашняя утка кладет и выводит вдвое больше, чем дикая. Помет собаки состоит из 6--14 детенышей, у волка же он никогда не содержит более 6, редко 7, у лисицы -- 4, 5, изредка 6. Точно так же дикая кошка родит 4 или 5 котят, домашняя же -- 5 или 6 по два или по три раза в год. Дикая свинья производит, смотря по возрасту, от 4 до 8 или до 10 поросят однажды в год; домашняя же приносит по 17 поросят в одном помете или же иногда в 2 года пять пометов по 10 поросят в каждом: "сила воспроизведения,-- замечает Спенсер (т. II, стр. 356),-- подобную которой не представляет ни одно другое животное таких же размеров". Не следует забывать, прибавляет он далее, что такая чрезвычайная плодовитость имеет место именно там, где "можно много есть и решительно ничего не делать".
   Животные-паразиты, которые по преимуществу находятся в этих счастливых условиях, обнаруживают замечательную плодовитость. Волосатик (из породы внутр енностных -- Entozoa), проникши еще в молодом возрастев тело насекомого, быстро вырастает там н затем, вышедши оттуда для произведения потомства, кладет в течение менее чем одного дня 8000000 яиц. То же нужно сказать и о более крупных видах внутренностных, попадающихся в высших животных ("Осн. биол.", т. II, стр. 362). Д-р Эштрихт вычислил, что "в зрелой самке аскариды человеческой (Ascaris lumbricoides) заключается 64 000 000 яичек". Еще более значительна, замечает Спенсер (ibid.), плодовитость внутренностных лентецов. Каждый его сегмент есть почти не что иное, как огромная воспроизводительная система, в которой других строений имеется лишь настолько, насколько это необходимо для того, чтобы сплотить его. Во всех этих случаях развитие генезиса совершенно уничтожает развитие индивидуальности. Здесь мы не видим, как в высших животных, гармонического примирения этих двух враждебных начал. Индивидуальность особи всецело поглощается ее воспроизводительными способностями. Особь превращается в простой аппарат для произведения потомства; из всех ее органов одни только воспроизводительные получают развитие. Лентец, например, представляет собой как бы один воспроизводительный орган. Таким образом, если чрезмерное (не уравновешиваемое генезисом) развитие индивидуальности ведет к вымиранию расы, то, с другой стороны, чрезмерное развитие генезиса приводит к вырождению индивидуальности в простой воспроизводительный орган.
   Поучителен также физиологический урок, даваемый человеку пчелами и муравьями; этот урок, по мнению Спенсера, "не вполне гармонирует с тем нравственным уроком", который, как предполагают, дается ими и состоит в том, "что бездействие при очень обильном корме благоприятствует плодовитости и что спутником чрезмерной деятельности является бесплодие" {Яйцо пчелы развивается или в маленькую бесплодную самку, или в крупную и плодовитую, смотря по запасу корма, получаемого личинкой. Скудная пища, получаемая личинкой пчелы-работницы, имеет своим последствием мелкость взрослой особи и задержание развития ее воспроизводительных органов. "Далее мы имеем тот факт, -- говорит Спенсер, -- что условия, при которых совершенная самка, или пчела-матка,-- несходно с другими насекомыми вообще -- непрерывно кладет яйца, состоят в том, что пища достается ей в обилии, что содержится она в тепле и двигается мало. Бесплодие же работниц сопровождается непрерывным трудом" (стр. 365). Те же самые отношения, только в еще более резкой форме, представляют нам и муравьи. Жизнь муравья-матки сводится в сущности на жизнь паразита: она ничего более не делает, как только поглощает обильный даровой корм и кладет яйца. Неспособная к движению, она даже не может класть яиц в том месте, где они должны будут вывестись, так что и в этом единственном случае своей деятельности она не может обойтись без помощи работниц. Зато и плодовитость ее поразительна: муравей-матка африканских термитов кладет в двадцать четыре часа 80 000 яиц.}.
   Это прямое и очевидное соотношение между обильным питанием и обильной плодовитостью находится, по-видимому, как бы в противоречии с тем общеизвестным фактом, что тучность ослабляет половую деятельность организма. На основании этого факта были построены целые "теории народонаселения", по смыслу своему совершенно противоположные той, которая должна логически вытекать из всего здесь сказанного. Потому мы поступим, быть может, благоразумно, если остановимся несколько минут на объяснении этого факта. Тучность, без сомнения, есть тоже следствие обильного питания, но обильного не в том смысле, в каком здесь употребляется этот термин. Под обильным питанием здесь разумелось не одно только количество пищи, но и ее качество, ее нормальность, ее соответствие с физиологическими требованиями организма. "Есть разница,-- совершенно справедливо замечает Спенсер,-- между тем, что можно назвать нормальным полносочием и полносочием ненормальным, которое иногда можно с ним смешать. Одно из них свидетельствует о конституционном богатстве, другое же -- о конституционной бедности. Нормальное полносочие есть то, при котором имеется достаточное количество материалов как для построения тканей, так и для развития силы; и это-то полносочие, как мы нашли, сопровождается необыкновенной плодовитостью. Ненормальное же полносочие, которое, как это справедливо замечено, сопровождается бесплодием, есть излишество развивающих силу материалов, соединенное либо с положительной, либо с относительной недостаточностью тканеобразовательных материалов: и увеличение объема есть свидетельство такого состояния, при котором мы имеем на самом деле только более значительную массу инертного, мертвого вещества" ("Осн. биол.", т. II, стр. 357). При конституционном расстройстве (например, при дурном пищеварении, после какой-нибудь серьезной болезни, после беременности и т. п.) происходит обыкновенно так называемое жировое вырождение: там, где должны бы были образовываться частицы мяса, отлагаются жировые шарики, мясо превращается в жир, подобно тому как это бывает, при известных условиях, и в трупах, мясо которых превращается в жирное вещество, известное под именем adipocere. Вследствие этого уменьшается поглощение тканеобразовательных (азотистых) веществ, т. е. тех самых материалов, от большего или меньшего излишка которых в животном организме зависит его плодовитость. Но если бы даже тучность, т. е. обилие жира, и не сопровождалась уменьшением потребления азотистых веществ, то все же она будет причиной уменьшения их излишка. Восстановление двигательных тканей будет обходиться дороже, потому что существо, обремененное жиром, должно употреблять больше усилий и тратить больше ткапей для своих передвижений, чем существо, не имеющее этой ненужной тяжести. Следовательно, расходуя больше на самоподдержание, оно не будет иметь возможности расходовать много на поддержание расы.
   Итак, вот те главнейшие законы размножения, которые обнаруживаются тщательным исследованием данных из области биологии: 1) самосохранение расы т