# "Слово". Сборник третий. "Кн-ство писателей в Москве"

Л Щеглова

Гр. Ал. Н. Толстой "Большие неприятности", Н. Телешов "Мама", Ив. Шмелев "Поездка", Л. Авилова "Осеннее", Ив. Бунин "Братья".

"Слово". Сборникъ третій. "Кн-ство писателей въ Москвѣ". Гр. Ал. Н. Толстой "Большія непріятности", Н. Телешовъ "Мама", Ив. Шмелевъ "Поѣздка", Л. Авилова "Осеннее", Ив. Бунинъ "Братья".

Пестрое впечатлѣніе производитъ сборникъ. Повѣсть А. Толстого по стилю, по манерѣ писать, скорѣе подошла бы къ сборникамъ "Сиринъ", чѣмъ къ "Слову", гдѣ до сихъ поръ все было знакомо и ясно. Этимъ я не хочу, конечно, сказать что-нибудь о качествѣ того или другого сборника -- но стиль, физіономія нарушены.

Я уже не говорю о различной художественной цѣнности авторовъ сборника "Слово".

Повѣсть А. Толстого написана стилемъ его мелкихъ разсказовъ. Здѣсь небрежность слова возведена въ законъ. Описывая своего героя А. Толстой говоритъ: "сухой его горбатый носъ", точно здѣсь можетъ быть рѣчь о чьемъ-либо чужомъ носѣ. На Москвѣ же было много родныхъ",-- пишетъ онъ дальше. "Изъ-за деревьевъ появились и вышли передъ балкономъ бабы". Все это было бы, конечно, мелочью, если бы не сочеталось съ изобразительной безпомощностью. "Николай Николаевичъ лежалъ на деревянной кровати, лѣвое плечо его было приподнято, голый локоть упирался въ подушку, и на рубашкѣ обозначалась темная, узкая борода". Попробуйте представить себѣ это положеніе, и, пожалуй, получится "дама въ шляпѣ" г-жи Гончаровой.

Не хочется останавливаться на примѣрахъ -- они многочисленны, и мнѣ кажется, что это не случайность, а характерность автора. Дать два -- три штриха, и пусть они укладываются въ головѣ читателя какъ угодно. То же можно сказать и о его подходѣ къ разсказу, къ дѣйствующимъ лицамъ, къ положеніямъ. Съ Николаемъ Николаевичемъ случилась "большая непріятность" -- его засталъ въ спальнѣ своей жены профессоръ. Николаю Николаевичу грозитъ не то дуэль, не то просто убійство. Онъ впадаетъ въ такое состояніе, что все, что не онъ, кажется ему призраками, тѣнями на экранѣ. Отъ этого надо бѣжать, надо опять почувствовать цѣну вещамъ, и вотъ Николай Николаевичъ уѣзжаетъ къ роднымъ на Волгу. Здѣсь онъ хочетъ излечиться "немудрой жизнью", онъ хочетъ заполнить ею свою пустоту. Немудрая жизнь -- "въ солнечной жизни", въ любви, и Николай Николаевичъ съ перваго же дня пріѣзда къ роднымъ полюбилъ дѣвушку Наташу. У нея былъ женихъ, но она, какъ Пушкинская Татьяна, при первой встрѣчѣ узнала "его". "Мой" -- подумала она въ первое мгновеніе встрѣчи съ Николаемъ Николаевичемъ. Романъ идетъ быстро и просто, хотя онъ и кажется имъ "міровымъ событіемъ". Здѣсь въ этой книжкѣ еще нѣтъ его завершенія, "сейчасъ еще не время, мы еще сильнѣе, еще глубже должны полюбить" и авторъ обѣщаетъ намъ въ повѣсти "Мышиная бѣготня" изобразить ихъ жизнь въ Москвѣ, среди суеты и соблазновъ, и разсказать какъ уцѣлѣло и во что превратилось ихъ чувство'. Попутно авторъ затронулъ цѣлый рядъ проблемъ. Смерть, страхъ ея и побѣда надъ ней въ любви, половое влеченіе, прогнозъ для Россіи: "вся Россія валитъ сейчасъ въ эту пустоту, въ невѣріе, и ей предстоитъ или погибель "или новый народъ".

Широко беретъ авторъ, но выходитъ вычурно, надуманно и жеманно, все превращается "въ даму въ шляпѣ", гдѣ есть намеки, краски, талантъ, но нѣтъ живого духа, которымъ бы прониклось цѣлое.

Полная противоположность этому -- разсказъ Шмелева. У автора выработалось такое своеобразіе пріема творчества, что его узнаешь среди тысячи. И всего то пустякъ описываетъ Шмелевъ -- поѣздку податного инспектора въ губернскій городъ, а видишь и весь этотъ провинціальный городокъ, съ его чиновниками и офицерами, его обыденной жизнью, съ его протопопомъ, который "не одобряетъ" и "душевно скорбитъ". Мало этого, какъ и всегда Шмелевъ, подчеркиваетъ грань между людьми, которые по-обывательски надѣются, что черезъ двѣсти лѣтъ "топорами" "допретъ, безъ тебя допретъ", и тѣми и которые какъ агрономъ Семеновъ случайный гость города, знаютъ, что идеалы "вѣками вымучивались". На мгновеніе эти люди встрѣчаются и затѣмъ одинъ уходитъ въ темную даль, а другой спѣшитъ въ свою крошечную нору-семью, гдѣ его напоятъ малиной. Все такъ выпукло, такъ четко и такъ рѣзко различно отъ манеры А. Толстого, что еще разъ дивишься сосѣдству.

Что же сказать объ остальныхъ?

Телешовъ взялъ интересную тему, но сдѣлалъ изъ нея фривольно написанную мелодраму, Авилова дала недурную картину "Осень", но нѣсколько слащавую, а И. Бунинъ, очевидно; тенденціознымъ эпиграфомъ искупилъ недостатки своего разсказа* Вяло, съ массой повтореній ведется разсказъ, иногда напоминающій страницы изъ учебника географіи. Къ чему понадобилось Бунину посадить англичанина въ концѣ разсказа на русскій пароходъ и заставить его говорить съ капитаномъ на ту тему, это "подъ нами бездонная глубина, а вокругъ та зыбкая хлябь, о которой такъ ужасно говоритъ Библія"...

Итакъ, пестрота и безстильность на этотъ разъ характеризуетъ очередной сборникъ "Слово".


Л. Щеглова.


"Современникъ", кн. X, 1914