Тьерри Жильбер Огюстен
Месть карбонариев

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (La Savelli).
    Роман из времен Второй империи во Франции.
    Текст издания: журнал "Историческій Вѣстникъ", тт. 43-44, 1891.

   

МЕСТЬ КАРБОНАРІЕВЪ

(LA SAVELLI)

РОМАНЪ ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ВТОРОЙ ИМПЕРІИ ВО ФРАНЦІИ
ЖИЛЬБЕРА ОГЮСТЭНА-ТЬЕРРИ

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО

ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ "ИСТОРИЧЕСКОМУ ВѢСТНИКУ"

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ТИПОГРАФІЯ А. С. СУВОРИНА. ЭРТЕЛЕВЪ ПЕР., Д. 13
1891

ПРОЛОГЪ.
Белла.

   Былъ теплый, апрѣльскій, дождливый вечеръ. Смеркалось. Сырымъ туманомъ окутывался Лондонъ.
   Въ этомъ году -- 1854 -- въ Англіи была ранняя весна; всѣ сады рано зазеленѣли; вся страна утопала въ лучахъ солнца, та страна, въ которой, какъ гласитъ одинъ старинный мадригалъ, "такъ зелены луга, такъ золотисты кудри, такъ нѣжны голубыя очи, такъ прекрасна улыбка розовыхъ устъ". На большихъ часахъ позолоченной Вестминстерской башни пробило семь часовъ. Оживленіе рабочаго дня стало стихать. Шумный, оживленный кварталъ св. Павла точно погружался въ дремоту; банкиръ улицы Флитъ запиралъ контору, довольный тѣмъ, что наконецъ попадетъ къ себѣ домой; на Страндѣ зажглись фонари, отъ Hay-Market до Oxford Rood, подъ огнями газовыхъ рожковъ, заискрились и засіяли выставленныя въ окнахъ роскошныя издѣлія ювелировъ и серебренныхъ магазиновъ. Еще немного и Сенъ-Джемскій паркъ превратился въ притонъ для бродягъ, проводящихъ ночь подъ открытымъ небомъ, а его зеленыя лужайки -- въ ложе любви для бездомныхъ ирландокъ.
   Смеркалось. Былъ темный апрѣльскій вечеръ.
   На Regent-Street, влѣво къ цирку, на сѣромъ фонѣ сумерекъ, выдавался ярко освѣщенный ресторанъ Ардити, итальянскій ресторанъ, съ хорошей репутаціей. По обыкновенію, отдѣльные кабинеты были заняты влюбленными парочками, "fast people" -- сжигателями жизни, "swells" или мамзелями отъ Пимлико. Всѣ они пировали и предавались дебошу, но чисто по-англійски -- стыдливо и чопорно: больше бутылокъ, чѣмъ поцѣлуевъ. Такова ужь "british respectability!"...
   Въ тотъ вечеръ, однако, въ этомъ домѣ слышались не одни грубыя слова пьяницъ или нѣжные эпитеты влюбленныхъ. Въ первомъ этажѣ ресторана, въ одномъ изъ самыхъ отдаленныхъ отдѣльныхъ кабинетовъ, за столомъ, сидѣли молча двое мрачныхъ съ виду мужчинъ. Одному изъ нихъ могло быть лѣтъ около сорока,-- плотный, высокій, съ длинными темными волосами и густой бородой, дурно, бѣдно одѣтый. По его отрепанному виду его можно было принять за какого-нибудь учителя словесности или концертирующаго артиста, которыхъ такъ много отовсюду стекается въ Лондонъ -- городъ, гдѣ толкаться по чужимъ переднимъ совсѣмъ не такъ легко, и гдѣ каждый поданый кусокъ хлѣба становится поперекъ горла. Въ эту минуту, онъ съ жадностью глоталъ супъ изъ бычачьяго хвоста, ветчину, ростбифъ -- всѣ эти лакомые куски англійской кухни -- и запивалъ ихъ пивомъ и рейнвейномъ.
   Другой, почти старикъ, только смотрѣлъ какъ этотъ накидывался на свою добычу, самъ же почти не дотрогивался ни до чего. По внѣшности это былъ настоящій джэнтельмэнъ, лысый, съ бахромой сѣдыхъ волосъ вокругъ лысины, тщательно выбритый, безукоризненно одѣтый. Весь въ черномъ, въ бѣломъ галстукѣ, онъ былъ похожъ на старшаго архидіакона, занятаго вмѣстѣ съ другими спасеньемъ душъ. Но блескъ его карихъ глазъ, бронзовый цвѣтъ лица, обиліе жестовъ, выдавали въ немъ иностранца.
   -- Per Вассо!-- тяжело вздохнувъ, проговорилъ его длинноволосый компаньонъ...-- Che pranzo... Oh veramente stupenda...
   -- Будьте осторожны, Марино,-- прервалъ его собесѣдникъ,-- лакей, который намъ служитъ, итальянецъ; будемъ лучше говорить по-французски.
   Оборванецъ кивнулъ головой и, не переставая ѣсть, спросилъ:
   -- Значитъ серьезный разговоръ, ваше сіятельство?
   -- Да, мой другъ, весьма серьезный.
   -- Ebbene!.. будемъ говорить по-французски, хотя это жаргонъ гнусливый, полуварварскій, съ дурнымъ запахомъ -- какъ выразился о немъ совершенно вѣрно нашъ великій Альфіэри!.. Боже мой, какъ я здѣсь хорошо себя чувствую! Кухня достойна Апиція, вина -- воспѣлъ бы самъ Горацій. А, кромѣ того,-- продолжалъ онъ, понизивъ голосъ,-- здѣсь нѣтъ сыщиковъ, шпіоновъ, всѣхъ этихъ полицейскихъ ужасовъ господина Бонапарта. Ужъ этотъ Бонапартъ!
   И онъ усердно затыкалъ вилкою по тарелкѣ,-- очевидно, его желудокъ дѣлалъ запасы на завтра.
   -- Имѣете ли вы какія-нибудь вѣсти отъ представителей "Молодой Италіи?",-- вдругъ спросилъ старикъ, тотъ самый, котораго Марино величалъ "ваше сіятельство".
   Онъ проговорилъ эти слова тономъ ненависти и презрѣнія.
   -- Никакихъ!-- было отвѣтомъ.-- Упорное молчанье, значитъ большіе замыслы.
   -- Или вѣрнѣе -- отступничество отъ вѣры, младенецъ!
   -- Что вы, ваше -- ство.
   -- Читаете ли вы когда-нибудь, молодежь, швейцарскіе и нѣмецкіе журналы. Нѣтъ... Такъ вотъ вашъ Мазини взялся за перо. Правда, онъ пересталъ занимать деньги, зато нагло эксплоатируетъ чужія мысли -- новая варіація его бандитства. Теперь этотъ знаменитый Іосифъ пишетъ -- но что пишетъ -- о Боже! какія пошлыя рѣчи! Свобода во имя Христа! Освобожденіе по Евангелію! Джоберти въ плохомъ видѣ, господинъ "Пророкъ идеи"! Конечно, Ватиканъ поспѣшитъ дать ему благословеніе: "быть по сему!"... Повторяю, это ничто иное, какъ грубое отступничество отъ вѣры.
   Марино выпрямился и обиженнымъ тономъ проговорилъ:
   -- Ренегатъ? Онъ-то, освободитель Рима! Славный защитникъ его!
   -- А что же я по вашему?-- воскликнулъ сіятельный старикъ, вставъ изъ-за стола и бросивъ салфетку? Развѣ я не былъ при осадѣ Рима! Я -- членъ вашего конституціоннаго собранія и солдатъ Италіи? Но я не говорилъ рѣчей -- я дрался. Враги, французы Бонапарта, подняли меня на баррикадѣ Портезе, истекающаго кровью, прострѣленнаго!
   -- О, безъ сомнѣнья, вы были настоящимъ героемъ,-- замѣтилъ Марино, стараясь успокоить его гнѣвъ,-- античнымъ героемъ, Коклесомъ, богомъ Марсомъ, рыцаремъ достойнымъ Капитолія!
   -- Ошибаетесь, любезный другъ, мазинисты меня не признаютъ, должно быть, я ни на что не годный, подлый трусъ, измѣнникъ! Я знаю, что именно такое слово было сказано... Неблагодарная отчизна!...
   -- Неблагодарная... всѣ отчизны одинаково неблагодарны... Помните, какъ поетъ несравненная Паста: "Dolce ingrata patria". Неблагодарныя и все же дорогія сердцу!
   Глубокое молчаніе воцарилось послѣ цитированья этой достославной каватины, и "рыцарь достойный Капитолія" улегся на диванъ.
   -- Скажите же, наконецъ, да или нѣтъ,-- обратился онъ снова съ вопросомъ,-- получили ли вы какія-нибудь извѣстія?
   Марино подошелъ къ нему и произнесъ съ таинственнымъ видомъ:
   -- Да -- получилъ...-- Помните ли вы человѣка, который служилъ подъ вашимъ начальствомъ въ Легіонѣ Красныхъ? Большой смѣльчакъ... нѣкто... Піанори?.. Да, нѣтъ, впрочемъ, клянусь, я ничего, ничего не знаю!..
   Въ это время раздался гнусливый, протяжный голосъ газетчика: "Вечернія газеты! Важныя телеграммы изъ Франціи!"
   Почти одновременно съ Regent-Street сталъ доноситься глухой гулъ толпы.
   Голосъ газетчика раздавался попрежнему: "Гнусное покушеніе на жизнь императора французовъ!"
   Оба итальянца переглянулись. Его сіятельство бросился къ звонку. Вошелъ гарсонъ.
   -- Живо -- пошлите купить мнѣ газету!
   Человѣкъ вышелъ и черезъ нѣсколько минутъ вернулся съ номеромъ "Evening Star" въ рукахъ.
   Старикъ разложилъ передъ собою газету и сталъ читать вслухъ: "Вечернія телеграммы. Парижъ 5 часовъ вечера. Сегодня, въ Елисейскихъ поляхъ, нѣкто, по имени Піанори, произвелъ покушеніе на жизнь императора Французовъ нѣсколькими выстрѣлами изъ пистолета. Выстрѣлы не попали въ Наполеона. Убійца опасно раненый, едва не разорванный на части толпою, находится въ рукахъ правосудія".
   Никакихъ другихъ подробностей; затѣмъ подъ телеграммой изъ Франціи множество телеграммъ изъ Италіи.
   Старикъ продолжалъ читать:
   "Неаполь, 10 часовъ утра. Вчера вечеромъ, въ театрѣ San-Carlo, состоялось первое представленіе новаго балета: "Женщины и Цвѣты". Театръ былъ полонъ. Восторженный пріемъ публикою. Танцовщица, вызывали по семи разъ".
   Газета выпала у него изъ рукъ и бывшій членъ римскаго конституціоннаго собранія тяжело опустился въ кресло. У него омрачилось чело точно подъ впечатлѣніемъ какого-то отчаяннаго позора; на глазахъ заблистали слезы и онъ пробормоталъ глухимъ голосомъ.
   -- Опять эшафотъ!.. Опять наша кровь... Мы страдаемъ, мучимся, а эта подлая Италія поетъ, пляшетъ и занимается любовью: putta! Нація позора! если ты такова, такъ пропадай же!
   И онъ ударилъ кулакомъ по столу:
   -- Что касается меня -- довольно! довольно вѣчнаго изгнанія, довольно скитанья по свѣту, довольно этой жизни дикаго звѣря, котораго травятъ всѣ полиціи!.. Прекрасно, господа представители "молодой Италіи", вы относитесь съ презрѣніемъ къ моимъ сѣдинамъ! Прекрасно! Отнынѣ эти сѣдины не будутъ больше преклоняться передъ вами! Finita la comedia! Я возвращенъ свободѣ!
   -- Какой свободѣ?-- спросилъ Марино съ дѣланной улыбкой.
   -- Свободѣ быть тѣмъ, что я есть, и быть себѣ господиномъ!
   Онъ всталъ и заходилъ по комнатѣ, волнуясь все болѣе и болѣе отъ своихъ собственныхъ словъ.
   -- Это дѣло рѣшенное... Завтра я пишу кардиналу, государственному секретарю. Я знавалъ прежде Антонелли, и...
   -- Какъ? Вы хотите писать этому человѣку?
   -- Ему именно. Я буду просить помилованія -- я увѣренъ въ прощеніи. Чортъ возьми! Я хочу быть похожимъ на другихъ: О! I оmagnuoli tornati in bastardi!
   Онъ закурилъ сигару и снова растянулся на диванѣ. Поднявъ глаза къ потолку, слѣдя за кольцами дыма, онъ продолжалъ:
   -- Наконецъ, я увижу тебя Равенна, родная страна! и тебя, мой дворецъ въ Porta Serrata, такъ давно мною покинутый! И прекрасно! довольная Италія утопаетъ въ веселіи! Ликуетъ! Пускай же веселится! У нея нѣтъ ни политики, ни сердечныхъ увлеченій, ни печали, но есть оргія наслажденій, непрерывный маскарадъ, вѣчная масляница безъ поста... А кромѣ того, я усталъ отъ своего одиночества -- и я не прочь испытать супружескаго счастья.
   -- Какъ, вы собираетесь жениться?-- тихо вздохнулъ Марино, пересѣвъ къ дивану.-- Вы забываете ваши шестьдесятъ слишкомъ лѣтъ.
   Старикъ слегка поднялъ голову:
   -- Шестьдесятъ и три года, господинъ музыкантъ, я это знаю -- я и мечтаю о бракѣ, который бы совпадалъ съ моими иллюзіями, о бракѣ во вкусѣ моей родины! За моими поисками невѣсты я отправлюсь за кулисы къ примадоннамъ "San Carlo" или обращусь къ какой-нибудь звѣздѣ изъ балеринъ "Scala".
   -- Вы, конечно, шутите.
   -- Ничуть, его сіятельство никогда не шутитъ.
   -- А портреты вашихъ предковъ, великихъ патріотовъ, умершихъ за честь, которые будутъ смотрѣть на васъ въ вашемъ дворцѣ и день и ночь!
   Однимъ прыжкомъ старикъ выпрямился во весь ростъ; блѣдный, онъ подошелъ къ окну и распахнулъ его изо всей силы -- видно было, что онъ задыхался отъ гнѣва. Марино направился за нимъ и облокотился на перила балкона.
   На улицѣ, передъ рестораномъ, собралась толпа. Играли бродячіе музыканты; двѣ скрипки отчаянно пилили, фальшивила арфа, подъ аккомпаниментъ пѣла пѣвица "brindisi": изъ Травіаты -- "Libiamo ne lieti calici" -- эту избитую банальную вещь.
   -- Красивый тэмбръ голоса!-- замѣтилъ Марино,-- жаль, что безъ всякой методы... О, еслибы я ей давалъ уроки!..
   -- Эй ты, красавица -- piccolo! позвалъ старикъ... На тебѣ шиллингъ -- на, лови... а теперь или сюда, къ намъ... Спой намъ какую-нибудь пѣсенку!
   Женщина подняла голову, допѣла свою бравурную арію и скрылась въ воротахъ дома; черезъ нѣсколько минутъ она показалась въ дверяхъ обѣденнаго зала ресторана.
   Что это была за красавица! молодая, стройная, съ бронзоватымъ отливомъ кожи итальянокъ, съ большими черными глазами, съ роскошными черными, блестящими косами, которыми обмотана была вся ея голова. Золотая булавка придерживала ихъ. Черты лица ея своею правильностью напоминали транстеверскихъ красавицъ, которыхъ съумѣлъ сдѣлать божественными божественный геній Санціо. Она была странно одѣта, въ костюмъ изъ комической оперы, который бросался въ глаза: красная юбка Фенеллы -- купленная, вѣроятно, по случаю при распродажѣ театральнаго тряпья въ театрѣ Covent-garden. Къ корсажу былъ пришпиленъ букетъ искусственнаго шиповника.
   Площадная дива остановилась среди комнаты, наглымъ взглядомъ окинула обоихъ мужчинъ, улыбаясь и показывая прнэтомъ свои жемчужные зубы, быстро перенесла взоръ своихъ бархатныхъ очей на господина въ черномъ.
   -- Вотъ я и пришла... Что же вамъ спѣть?.. "La santa Lucia?" Но у васъ нѣтъ фортепіано, чтобы мнѣ аккомпанировать?
   Его сіятельство надѣлъ pince-nez и, разсмотрѣвъ ее съ видомъ знатока, замѣтилъ:
   -- Къ сожалѣнію, нѣтъ... А ты говоришь по-французски, милашка?...
   -- Еще бы! Мой отецъ былъ профессоромъ въ Марсели.
   -- Ты родилась во Франціи?
   -- Нѣтъ, въ Римѣ, въ Борго.
   -- Дочь профессора?.. Каково! Значитъ, маленькая ученая?
   -- Да, я все знаю... Знаю даже, какъ не знать то, чего не слѣдуетъ знать...
   И она разсмѣялась, разсмѣялись и оба мужчины. Его сіятельство указалъ на букетъ шиповника на ея груди и прибавилъ:
   -- Значитъ менѣе дикая, чѣмъ эта эмблема?
   -- А главное гораздо менѣе поблекшая!-- отвѣтила она, весело улыбаясь.
   -- Отдай мнѣ твой букетъ, красотка.
   -- Ни за что... Это мой талисманъ.
   -- Противъ дурного глаза?
   -- Да хоть бы и такъ... вашъ-то не особенно хорошъ... Нѣтъ, я просто люблю эти цвѣточки за то, что мой отецъ ихъ любилъ.
   -- Вотъ это мило! Да здравствуетъ чувство! Какъ тебя зовутъ?
   -- Белла.
   -- Это твое боевое имя... Но другое, настоящее, христіанское?
   Пѣвица повела плечами.
   -- Христіанское!-- проговорила она.
   -- Чортъ возьми! Папистка и вольнодумная. Рѣдкое со