Lib.ru/Классика: Тыл Йозеф-Каэтан. Декрет Кутногорский

ДЕКРЕТЪ КУТНОГОРСКІЙ

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ.

СЪ ЧЕШСКАГО.

ІОСИФА КАЭТАНА ТЫЛА.

"Scripsi die XI, mensie Maji, anno Domini 1408, Procopius Boczekus de Lepotic, magister artium liberarum." {Писалъ мая 11го дня, лѣта Господня 1408, Прокопъ Бочекъ, изъ Ледотицъ, магистръ свободныхъ искусствъ.} Эта слова написалъ магистръ Бочекъ, въ ясное весеннее утро, окончивъ латинское стихотвореніе, на прекрасномъ бѣломъ пергаментѣ.

Магистръ Бочекъ былъ молодой двадцати-восьми-лѣтній му щи на, хорошаго роста, пропорціональнаго сложенія; въ его голубыхъ глазахъ ясно отражался отпечатокъ чистой, благородной души; лицо его было нѣсколько блѣдно отъ долгаго сидѣнія по ночамъ; но при малѣйшемъ внутреннемъ движеніи оно оживлялось, какъ весенняя роза. Гладко разчесанные свѣтлорусые волосы по концамъ вились пышными кольцами, и низко опускались отъ ушей на затылокъ. Магистръ Бочекъ хорошо былъ извѣстенъ цѣлой Прагѣ не только за великаго ученаго и знаменитаго поэта, но и за человѣка съ благороднымъ характеромъ и самою привлекательною наружностію. Въ этомъ году, послѣ лѣтней вакаціи, по особенному приглашенію главнаго ректора, онъ долженъ былъ читать лекціи въ университетѣ, artem poёticam et philologicam, и объяснять Гомера.

Въ вышеописанный день магистръ Бочекъ еще съ четырехъ часовъ утра сидѣлъ за письменнымъ столомъ въ своей маленькой, но для ученаго, довольно чисто убранной комнатѣ. Въ уголку за ширмами стояла его кровать, нѣсколько деревянныхъ стульевъ и большой столъ, на которомъ тамъ и сямъ были разложены разныя ученыя сочиненія. Около стѣны стояла простая дубовая лодка, туго набитая книгами различной величины, въ кожаныхъ переплетахъ, нѣкоторый изъ нихъ были переписаны собственною рукой молодого ученаго, а другія куплены у монаховъ на сбереженныя деньги и за довольно дорогую цѣну. Всѣхъ было ихъ тутъ сотъ до двухъ, что въ тѣ времена, когда еще свѣтъ благодѣтельной печати мало проникалъ въ кабинетъ ученыхъ, считалось большою рѣдкостію. Эта библіотека заключала въ себѣ знаменитыя греческія и латинскія произведенія великихъ поэтовъ, ораторовъ, историковъ и г. п.

Подписавъ свое имя подъ стихами, Бочекъ еще разъ, съ большемъ вниманіемъ сталъ перечитывать новый плодъ своего ума. Казалось, онъ былъ вполнѣ доволенъ этимъ произведеніемъ. Чѣмъ дальше онъ читалъ, тѣмъ больше блестѣли его глаза и разгорались щеки. Между чтеніемъ онъ погружался въ сладкія мечты, и на губахъ его играла улыбка. Но вдругъ, какъ бы очнувшись отъ волшебнаго сна, и восторженно взглянувъ на пергаментъ, онъ тихо прошепталъ: "Поймешь ли ты меня, моя муза!" Потомъ всталъ и началъ торопливо надѣвать на себя праздничное платье. Это былъ черный, широкій и почти до земли длинный плащъ, перепоясанный лаковымъ ремнемъ. Такой наряда, въ тѣ времена, составлялъ костюмъ ученаго.

Лишь только магистръ Бочекъ одѣлся, какъ кто-то тихо постучался въ дверь

-- Кто тамъ?

-- Это я, господинъ магистръ! робка отозвался пріятный Женскій голосъ, и Бочекъ пошелъ отворить дверь.-- Смѣю ли войти?

-- Ахъ, войдите, войдите, Марія! отвѣчалъ привѣтливо молодой магистръ.

И въ комнату вошла дѣвушка лѣтъ шестнадцати, неся бережно въ рукахъ бѣлый, чисто вымытый воротникъ съ вышитыми краями.

Это была Марія, дочь бѣдной вдовы, единственная радость и опора оставшаяся ей послѣ мужа, который при жизни занимался портняжнымъ мастерствомъ, а по смерти семьѣ своей завѣщалъ только честное имя; и много пришлось бы потерпѣть нужды бѣдной вдовѣ, еслибы не дочь, которая своими искусными руками довольно много пріобрѣтала въ помощь матери.

Марія была странное созданіе, одно изъ тѣхъ которыя причудливая природа какъ бы изъ прихоти посылаетъ на свѣтъ. Кто привыкъ разбирать лица и характеризовать ихъ по наружности, тотъ сейчасъ бы ошибся въ этой дѣвушкѣ: на первый взглядъ она казалась почти непріятною, лицо ея было блѣдно, съ веснушками, волосы Жестки и нѣсколько рыжеваты; небольшіе каріе глаза смотрѣли вовсе незначительно; но кто видѣлъ эту физіономію когда дѣвушка говорила, тотъ уже нисколько не находилъ ея непріятною; напротивъ, каждый съ удовольствіемъ слушалъ ея мягкую, серебристую рѣчь, въ которой высказывалось столько сердечной теплоты и свѣтскаго ума что каждый находилъ ее развитою гораздо выше своей среды. Когда она оживлялась, эти глаза были неузнаваемы -- они магически приковывали ваше вниманіе и наполняли вашу душу какимъ-то отраднымъ, безмятежнымъ спокойствіемъ. Воя фигура ея была довольно миніатюрна, но такъ стройна что могла бы послужить моделью любому скульптору. Магистръ Бочекъ пять лѣтъ уже Жилъ въ одномъ домѣ со вдовой Агатой; она за скромную плату нанималась у него для домашнихъ услугъ, готовила ему обѣдъ, мыла бѣлье и прибирала комнату. Такъ какъ мать была слабаго здоровья, то Маріи часто приходилось замѣнять ее; особенно въ дѣтскомъ возрастѣ она почти не выходила изъ кабинета ученаго сосѣда, который въ свою очередь привыкъ къ ней и любилъ ее какъ меньшую сестру; часто занимался съ нею, стараясь развивать ея умъ и облагораживать ея понятія.

-- Честь имѣю кланяться господину ученому! сказала дѣвушка, вступивъ въ тихое Жилище латинскаго поэта:-- Извините что я вчера не приготовила вамъ воротника; вечеромъ я должна была готовить ванну матушкѣ.

-- Развѣ ваша матъ все еще больна?

-- Сегодня ей уже гораздо лучше; она ночь провела хорошо.

-- А вы какъ сегодня спали, моя птичка?

-- Я? Какъ дитя которое хорошо знаетъ свой урокъ, наивно отвѣчала дѣвушка, направляясь къ двери.

-- Прощайте! Да сохранитъ васъ Господь, прибавила она поклонившись.

-- Подождите, подождите, Марьянко! Это не мой воротникъ.

-- Ахъ! да чей же бы онъ могъ быть? засмѣялась она, держась за скобку двери:-- Мы ни на кого больше не моемъ, а сами такихъ воротниковъ не носимъ; я вижу что вашъ ученый господинъ знаетъ лучше каждую звѣзду въ небѣ и каждаго червячка на землѣ нежели свое бѣлье.

-- Не шутите, Марія, важно сказалъ Бочекъ,-- этотъ воротникъ не мой. Возвратите его тому кому онъ принадлежитъ.

Молча, медленно протянула дѣвушка дрожащую руку, чтобы взятъ воротникъ обратно.

-- Да что съ вами, Марія? заботливо спрашивалъ молодой магистръ.

-- Ничего, ничего! Я только просыпаюсь отъ счастливаго она.... за дѣло мнѣ этотъ урокъ! Я за минуту позабыла что я такое ничтожное существо, чтобы такой важный, ученый господинъ....

Она не договорила.

-- Но что съ вами, милая Марія? удивился Бочекъ, видя что глаза ея наполнялись слезами.

-- Я въ первый разъ отважилась за это,-- проговорила дѣвушка:-- вы такъ много дѣлала добра моей матери, да и со мною, когда я была еще глупымъ ребенкомъ, столько имѣли терпѣнія.... Я подумала что такъ какъ сегодня праздникъ, то хорошо бы вамъ имѣть новый воротникъ, и сама вышила вамъ....

-- Въ такомъ случаѣ дайте, дайте мнѣ его, малая Марія! утѣшалъ ее Бочекъ, съ ласковою улыбкой.-- Я съ большимъ удовольствіемъ приму вашъ подарокъ и постараюсь не остаться въ долгу....

Тутъ въ мигъ лицо Маріи просіяло радостію, и она, счастливая, легкими шагами выбѣжала изъ комнаты. Когда Бочекъ выходилъ изъ дому, Марія стояла въ это время у окна въ своей маленькой комнаткѣ и становилась на пальцы, чтобы слѣдить глазами за удалявшеюся фигурой молодаго ученаго; ей интересно было видѣть какъ идетъ къ нему новый воротникъ. Послѣ того она опятъ пошла въ его кабинетъ, чтобы прибрать тамъ къ его возвращенію. "Тутъ онъ стоялъ!" прошептала она, подойдя къ его письменному столу.... "тутъ стоялъ и говорилъ: милая Марія, я съ удовольствіемъ приму вашъ подарокъ!" Окинувъ глазами его бумаги,-- стихи написанные утромъ еще лежали на столѣ,-- она взяла въ руки пергаментъ и долго глядѣла, желая понять къ кому бы могло относиться это стихотвореніе. Душа ея была взволнована. "Здѣсь лежала его рука!"подумала она, и наклонившись, слегка коснулась губами рукописи, и вся зардѣвшись, положила пергаментъ на прежнее мѣсто.

II.

Въ большой залѣ Новаго Каролина, {Это зданіе въ 1883 году король Вечеславъ назначалъ для умножающагося числа студентовъ, такъ какъ въ Старомъ Каролинѣ не могла уже всѣ помѣщаться. Зданіе университета получало названіе Каролина потому что было построено Карломъ VI, королемъ чешскимъ, и до сихъ поръ называется этимъ именемъ.} противъ церкви Св. Гавла, въ томъ домѣ который былъ, за нѣсколько лѣтъ предъ тѣмъ, построенъ однимъ богатымъ пражскимъ гражданиномъ Ротлевомъ, собирались магистры и бакалавры, учители и доктора всѣхъ факультетовъ, для выбора новаго ректора на слѣдующій годъ.

Роковая минута приближалась. Всѣ члены чужихъ народовъ, именно: Баварцы, Саксонцы и Поляки, сидѣли уже въ порядкѣ, и судили и рядили между собою -- кого-то изберутъ; но чешскіе магистры еще прохаживались по передней или стояли по-трое, по-четверо въ кучкахъ и таинственно толковали между собою; замѣтно было что они ожидали кого-то съ нетерпѣніемъ.

Въ это время два чешскіе магистра шли около храма Св. Мартына, чрезъ угольный торгъ, прямо къ Каролину. Это были мужи извѣстные не только въ школахъ и во всей Прагѣ, но имена ихъ были знамениты и въ королевскомъ дворцѣ.

-- Воля твоя крѣпка и убѣжденія основательны, говорилъ первый тихимъ и миролюбивымъ голосомъ,-- я долженъ сдѣлать этотъ шагъ къ чести и славѣ нашего народа, но не понимаю, милый Іеронимъ, не понимаю отчего такъ гнететъ меня какая-то безотчетная тоска.

-- Оттого что ты робокъ отъ природы, отвѣчалъ ему другой: -- твои правила -- никому не мѣшать, никого не оскорблять, особенно съ тѣхъ поръ какъ ты началъ ходить по королевскимъ палатамъ. Ты вѣрно хочешь чтобы хроника Чельскаго народа говорила о тебѣ: онъ былъ тростникъ колеблемый вѣтромъ. Іоаннъ, Іоаннъ! ты одинъ можешь всѣмъ помочь! Лучшаго и мудрѣйшаго врача мы не имѣемъ. Зачѣмъ ты такъ боязливъ? Видишь кровавую рану, знаешь какъ ее излѣчить и стѣсняешься сдѣлать на нее перевязку. Ну, медли, медли! Чѣмъ дальше будешь отлагать, тѣмъ глубже ракъ запуститъ корни въ здоровое тѣло.

-- Знаю, знаю все это! Но вѣдь они поднимутъ вопли, будутъ кричать: горе намъ!

-- Да пускай ихъ кричатъ! Неужели ты этого крику испугаешься? Не допускай ради Бога чтобъ я безъ нужды, къ оскорбленію твоего честнаго имени, задавалъ тебѣ подобные вопросы! Развѣ ты гусь на чуткомъ пастбищѣ что ужасаешься крика наемныхъ пастуховъ?

-- Я его не ужасаюсь, потому что знаю, безъ этого дѣло обойтись не можетъ, отвѣчалъ Гуссъ съ твердостію.-- Но вѣдь изъ крика возникнутъ распри и несогласія. Молодая кровь кипитъ, бушуетъ, не сознавая своей цѣны; но каждая капля чешской крови, пролитая напрасно, невознаградима тысячами людскихъ рѣчей.

-- Но здѣсь не потечетъ напрасно. Если не потечетъ теперь, то, кто знаетъ, чтобы не полилась потокомъ въ будущемъ. Справедливо говоритъ пословица: и горькое лѣкарство все-таки останется лѣкарствомъ.

-- Конечно останется, потому что другаго болѣе сладкаго мы не знаемъ, тихо, въ полголоса прибавилъ Іоаннъ и замолкъ какъ бы въ раздумьѣ.

Въ своемъ умѣ онъ уже давно рѣшалъ что долженъ сдѣлать, только еще мирный духъ его какъ бы стѣснялся перваго шага; но преодолѣвъ это чувство застѣнчивости, которая была единственнымъ его недостаткомъ, магистръ Іоаннъ принадлежалъ къ числу самыхъ сильныхъ и непоколебимыхъ на туръ. Если онъ разъ вступилъ на дорогу, то уже ничто въ мірѣ не устрашитъ его и не собьетъ съ пути. Пылкій и краснорѣчивый Іеронимъ зналъ своего друга и потому не безпокоился, въ полной увѣренности что въ такую роковую минуту онъ не отступитъ отъ своего предпріятія; но подстрекалъ его, шедши вмѣстѣ съ нимъ до Каролина, потому только чтобы поколебать его природную деликатность. Онъ хорошо зналъ что Іоаннъ Гуссъ сумѣетъ оказать при случаѣ все что нужно.

Въ одно мгновеніе большая зала вся наполнилась народомъ, когда вошли туда Іоаннъ и Іеронимъ; за ними хлынула толпа ихъ приверженцевъ, которая подкидала ихъ у входа. Всѣ собрались. Ректоръ Бернардъ (изъ Гриновицъ), съ большою золотою цѣпью на шеѣ, сидѣлъ уже на высокомъ креслѣ, обитомъ пунцовымъ бархатомъ. Вотъ послышались звуки трубъ и бубновъ. По тогдашнему обычаю выборы всегда сопровождались подобною церемоніей. Необыкновенная тишина царствовала между чешскими магистрами, и всѣ глаза были съ любопытствомъ обращены на мука который, казалось, занималъ среди нихъ первое мѣсто. Онъ былъ учителемъ въ высшихъ школахъ и знаменитымъ проповѣдникомъ въ Виѳлеемской часовнѣ: то былъ Іоаннъ Гуссъ, называемый также Гусинецкій. Это былъ мущина тридцати лѣтняго возраста, съ густою червою бородой, съ важною, но добродушною физіономіей и привѣтливымъ взглядомъ. Это была олицетворенная добродѣтель, сила и мужество. На лицѣ его выступила краска и въ глазахъ засверкали искры; попросивъ всѣхъ умолкнуть на нѣсколько времени и выслушать его, онъ началъ чистымъ латинскимъ языкомъ говорить слѣдующее:

-- Хотя нѣтъ въ обычаѣ чтобы кто-нибудь отважился говоритъ о предметахъ не касающихся настоящей цѣли, въ этотъ день, предъ набираніемъ ректора нашего славнаго университета, но я все-таки надѣюсь, именитые и мудрые господа, найти въ вашихъ глазахъ извиненіе, и начинаю рѣчь хотя о другомъ предметѣ, во не менѣе важномъ для насъ. Къ вамъ, достоуважаемые магистры-чужеземцы, къ вамъ я буду говорить отъ имени всего Чешскаго народа. Въ Бозѣ почившій король вашъ Карлъ IV, милостивый отецъ отечества, основалъ этотъ университетъ и сдѣлалъ приглашеніе иностраннымъ магистрамъ и воспитанникамъ придти сюда и пользоваться одинакими выгодами и правами со здѣшними воспитанниками и воспитателями, какъ сказано въ его грамотѣ, что вамъ, господа ученые, хорошо извѣстно; но въ послѣдствіи, позванные гости въ нашихъ школахъ раздѣлились на три вѣтви и назвалась, по происхожденію, народомъ Баварскимъ, Саксонскимъ и Польскимъ, а всѣ эта вѣтви одного и того же дерева, которое во вѣки вѣковъ будетъ считаться у васъ чуждымъ. И всѣ эти вѣтви, въ послѣдствіи, присвоили себѣ права нашихъ школъ, каждая для себя особенно, и никогда не соединялись между собою. Но такъ всегда случалось что когда приходилось разсуждать о предметахъ болѣе важныхъ, то они во мнѣніяхъ согласовались, и тогда на ихъ сторонѣ приходилось три голоса, а здѣшніе господа ученые должны были оставаться при одномъ.

Съ удивленіемъ смотрѣли другъ на друга магистры чуждыхъ народовъ: одни до сихъ поръ не понимали къ чему клонится рѣчь оратора, но другіе, уразумѣвши въ чемъ дѣло, начали роптать. Тутъ старый докторъ Ансельмъ, изъ Франкенштейна, не могъ преодолѣть волненія крови, приподнялся тотчасъ на своемъ креслѣ и возвысилъ голосъ:

-- Что же? вѣрно уже вамъ не нравится что мы пользуемся такими правами? Такъ скажи намъ, ученый мужъ, прямо безъ воякой околесицы! Знаемъ мы безъ того что значитъ Чехъ. Голова его споконъ вѣка ничѣмъ не довольна. Кажется, вы Желаете того чтобъ этотъ порядокъ обернулся, то-есть чтобы вы имѣли три голоса, а мы всѣ только одинъ?

-- Богъ свидѣтель что мы именно того и хотимъ, отозвались со всѣхъ сторонъ чешскіе магистры, пришедшіе въ негодованіе отъ словъ доктора:-- Мы хотимъ того, и достигнемъ!

-- Мирно, мирно! друзья мои! укрощалъ ихъ Гусъ.-- Не будемъ увлекаться преніемъ, чтобы не обезчестить этого священнаго для васъ мѣста. Мы хотимъ, какъ оказалъ достопочтенный докторъ Ансельмъ, чтобы порядокъ обернулся, это такъ! Но дѣло это само собою приметъ иной оборотъ, потому что на прежнихъ условіяхъ долѣе оставаться не можетъ. Славный учредитель Пражскаго университета основалъ его прежде всего для народа Чешскаго, для своего народа! И онъ хотѣлъ чтобъ онъ во всемъ уподоблялся университетамъ Парижскому и Болонскому, гдѣ также свои національные учителя имѣютъ болѣе голосовъ предъ чужеземцами; поэтому университетъ Парижскій долженъ служить образцомъ и Иракскому, особенно въ нынѣшнее время, когда ученыхъ и знаменитыхъ магистровъ природныхъ Чеховъ такъ много что уже никакой нѣтъ нужды чтобы всѣ академическія мѣста были заняты иностранцами, какъ это было до сихъ поръ...

И Іоаннъ, унесенный потокомъ своей рѣчи, которая далась чѣмъ дольше, тѣмъ горячее, смѣло окинулъ глазами ряды удивленныхъ и озадаченныхъ чужеземцевъ и продолжалъ:

-- Если же вамъ, знаменитые ученые господа, наше деликатное гостепріимство оказывало предпочтеніе, то уже нынѣ, для чести Чешскаго народа и его магистровъ, этотъ неестественный порядокъ долѣе терпимъ быть не можетъ. Развѣ мало того что всѣ мѣста въ Прагѣ заняты вами, между тѣмъ какъ наши бакалавры должны по два года перебиваться по уѣзднымъ школамъ, и по какой причинѣ? Причина та что вы по безпечности не хотите учиться прекрасному языку того народа котораго потомъ и мозолями вы Живете, и поэтому вы не въ состояніи замѣнить ихъ. До сихъ поръ только въ рукахъ чужеземцевъ находилась печать университета, ключи архива и библіотека, до сихъ поръ они одни, такъ-сказать, господствовали въ Пражскомъ университетѣ Такой неестественный порядокъ далѣе продолжаться не можетъ, въ противномъ случаѣ Чехамъ пришлось бы позабыть самихъ себя и, ни съ того, ни съ другаго, запятнать честь своего имени. Но мы этого не Желаемъ и не будемъ Желать. Я говорю это отъ имени всѣхъ присутствующихъ докторовъ, магистровъ и бакалавровъ чешскихъ; говорю вамъ это отъ имени цѣлаго народа Чешскаго; говорю вамъ по важной причинѣ, такъ какъ сегодня мы должны избирать ректора для чешскаго университета.

Іоаннъ умолкъ, и затѣмъ настали шумные переговоры.

III.

Время было за полдень. Въ квартирѣ доктора Ансельма все было тихо, только въ кухнѣ мерцалъ скромный огонекъ, у котораго старая экономка варила себѣ обѣдъ. Ея господинъ ученый докторъ и дочь его Гедвига должны были обѣдать въ тотъ день у ректора, который въ честь новоизбраннаго своего преемника, по принятому обычаю, давалъ большой обѣдъ, и на этотъ обѣдъ были приглашены не только всѣ знаменитые члены университета, всѣ доктора со своими супругами, но даже нѣкоторыя изъ дочерей должны были тутъ присутствовать. Гедвига также была приглашена и въ настоящее время уже одѣта въ нарядное платье и поджидала скоро ли придетъ за нею отецъ; она не помнила чтобъ онъ прежде когда-нибудь такъ долго оставался на выборахъ. Съ возрастающимъ любопытствомъ и нетерпѣніемъ она ходила по комнатѣ.

Это была дѣвушка во всей красѣ двадцатилѣтняго возраста, высокая, стройная блондинка, съ овально-правильнымъ лицомъ, съ большими голубыми глазами и роскошною русою косой. Эта красота не была славянскою красотой, очаровательною, полною кипучей жизни, но совершенно иная: по всей ея величавой фигурѣ была разлита какая-то идеальность, съ оттѣнкомъ сознанія своихъ преимуществъ; эта прозрачная бѣлизна, едва оживленная легкимъ румянцемъ, этотъ ясный, спокойный взглядъ казался открытою книгой и внушалъ къ себѣ скорѣе благоговѣніе, чѣмъ другое, болѣе нѣжное чувство. Особенно сегодня, въ этомъ богатомъ платьѣ свѣтло-голубаго цвѣта, съ огромнымъ шлейфомъ и дорогими отдѣлками, она казалась чѣмъ-то выше обыкновенныхъ женщинъ ея времени.. Гедвига нетерпѣливо посматривала въ окно, не идетъ ли отецъ, и желая сократить долгія минуты ожиданья, она сѣла къ столу, на которомъ было разбросано множество картинъ и рисунковъ и между ними лежалъ латинскій опивокъ растеній, писанный собственною рукой ея отца. Лишь только она взялась за него, какъ отворилась дверь, и въ комнату вошелъ ея отецъ, ученый докторъ медицины и извѣстнѣйшій профессоръ. Это былъ мущина уже лѣтъ шестидесяти. Его высокая, худощавая фигура была нѣсколько сгорблена, казалось какъ будто онъ вѣчно смотрѣлъ въ книгу, но когда говорилъ, то вскидывалъ вверхъ голову, на которой была уже большая лысина. Щеки его были впалыя, а изъ-подъ черныхъ бровей сверкали, какъ раскаленные угли, маленькіе, сѣрые глаза. Сегодня онъ вошелъ съ поникшею головой, лицо его было страшно взволновано, такъ что дочь его отъ удивленія остолбенѣла, позабывъ его привѣтствовать. Отецъ также, противъ обыкновенія, не только не поздоровался съ обожаемою дочерью, но даже не обратилъ никакого вниманія на ея великолѣпный нарядъ. Положивъ свой черный бархатный беретъ, онъ молча, большими шагами, началъ ходить по комнатѣ. Гедвига тоже молчала. Она звала что отецъ всегда самъ разказываетъ ей все что можно разказать.

-- Гедвига! заговорилъ онъ наконецъ, останавливаясь предъ дочерью, которая до сохъ поръ os наружнымъ спокойствіемъ разсматривала списокъ растеній.-- Гедвига, дочь моя, подумай только -- они хотятъ имѣть три голоса; а мы чтобы.... О! безсмертный Эскулапъ, не попусти! Прежде чѣмъ мы начали подавать голоса за ректора, выступилъ этотъ виѳлеемскій проповѣдникъ.... Ну, ты, чай, его знаешь. Онъ умѣетъ пропороть сердце своимъ языкомъ. Всталъ и началъ доказывать что въ академическихъ правахъ съ Чехами поступаютъ неправильно.

И тутъ докторъ, по своему обыкновенію, началъ описывать дочери весь споръ, разказалъ ей какъ послѣ Гусовой рѣчи всѣ чешскіе магистры возвысили свои голоса, особенно Іеронимъ; онъ выступалъ больше всѣхъ и горячо отстаивалъ права Чеховъ.

-- Мы ужь знаемъ его! разъяренно продолжалъ докторъ: -- его языкъ какъ острая бритва, или каленая стрѣла. Притомъ же этотъ человѣкъ ничего въ мірѣ не постыдится. Безсмертный Эскулапъ! Мнѣ кажется что онъ, нисколько не стѣсняясь, сейчасъ вступилъ бы на каѳедру какъ истинный baccalaureat santae thedogiae. Онъ такъ безсовѣстно говорилъ какъ будто мы всѣ уже были безгласны. Я знаю, онъ раpчитываетъ на короля, около котораго онъ вертится и грозитъ вамъ его рѣшеніемъ; но вѣдь и мы тоже не зайцы cреди чистаго поля, мы сами знаемъ какъ и съ какой стороны подойти ко двору; но сегодня мы, разумѣется, не уступили имъ ни одного шага и наконецъ все-таки выбрали ректора изъ своей среды,-- именно нынѣшняго декана философіи celeberrimum Iaannem Hoffmannum.

И съ явнымъ чувствомъ удовольствія гордо прибавилъ:

-- Богъ дастъ, мы еще не такъ-то легко облечемъ Чеха въ ректорскій плащъ!

Съ этими словами, Ансельмъ повернулся къ дочери, и заложивъ руки за спину, началъ ходить по комнатѣ, а о званомъ обѣдѣ не было и помину. Гедвигу тоже разказь отца такъ сильно взволновалъ что и она уже больше не думала объ обѣдѣ. Безотчетныя думы отуманивали ея голову и тяжелая тоска сжимала ея грудь. Глаза были устремлены на латинскій гербаріумъ, но мысль ея блуждала далеко по Прагѣ. Спустя нѣсколько минутъ она въ полголоса спросила:

-- Nationes ergo diecordia dissectae sunt?

-- Dissectae! отвѣтилъ отецъ.-- Теперь уже скорѣй я не различу сердца отъ легкаго, нежели буду опять дружиться съ Чехами! И что она такъ гордится! Не знають они, эти новолеченые доктора, чѣмъ бы она была безъ васъ!

Тутъ отъ сильнаго волненія, онъ опятъ заходилъ по комнатѣ, въ глубокой задумчивости а по своей обыкновенной привычкѣ низко склонивъ голову.

-- Но я знаю что вертитъ мозгъ атому проповѣднику а его смѣлому другу, продолжалъ докторъ, какъ бы говоря самъ съ собою: -- о правахъ и неправахъ толковать нечего, имъ жать хорошо; но тутъ все дѣло и всѣ козни идутъ отъ Виклефа. Виклефъ...

Въ это мгновеніе кто-то постучался въ дверь.

-- Ave! громко вырвалось изъ устъ отца и дочери.

И въ комнату вошелъ магистръ Бочекъ.

-- Ахъ, deliciae meae! Salve! воскликнулъ докторъ, подавая гостю руку.

И Гедвига также привѣтствовала его наклоненіемъ головы, и при этомъ нѣсколько закраснѣлась. Ее кольнуло въ сердце и всѣ члены въ ней дрогнули.

-- Salve! повторялъ докторъ, крѣпко пожимая руку Бочка, но вдругъ отъ этого пожатія Ансельмъ вздрогнулъ и быстро -отскочилъ, какъ будто почувствовалъ Жало змѣи, и привѣтливое выраженіе лица его въ мигъ исчезло и глаза дико засверкали.-- Apage! apage! Мой врагъ! вскричалъ онъ -- напрасно рыщешь, волкъ! здѣсь не найдешь для себя Жертвы.

Съ удивленіемъ смотрѣлъ Бочекъ на такое привѣтствіе, но онъ догадывался изъ какого источника истекаютъ слова доктора и чувствовалъ что, ради своего блаженства, онъ долженъ все сносить терпѣливо, и поэтому ничего не отвѣтилъ.

-- Ты ошибся, отецъ, вступилась Гедвига,-- это твой домашній другъ, уважаемый магистръ Бочекъ, изъ Лелотицъ, съ которымъ, какъ съ посвященнымъ въ таинства всѣхъ девяти музъ, ты читаешь своихъ любимыхъ авторовъ, Горація и Виргилія.

-- Да, я его знаю! отвѣчалъ разгоряченный старикъ,-- я хорошо его знаю, но развѣ онъ не Чехъ? Natione et opinione Bohemns?

-- Да, я Чехъ и вашъ поклонникъ, domine celeberrime! сказалъ Бочекъ, и по его свѣтлому лицу мгновенно мелькнуло облако грусти.-- Я не могу понять чтобы взрывъ разногласія происшедшій между учеными классами almae matris, могъ нарушить миръ и довольство личныхъ отношеній.

-- Да, они нарушала а будутъ нарушать, domine magieter, отвѣчалъ докторъ еще запальчивѣе, давъ полную волю своему гнѣву:-- И я съ этихъ поръ не потерплю около себя на* кого кто происходить отъ чешской крови.

-- Позвольте, celeberrime! сказала старая экономка, просунувъ голову въ дверь:-- здѣсь слуга университетскій отъ господина ректора. Просятъ васъ на обѣдъ.

-- Ахъ, не безпокой меня! Мнѣ не до обѣда! закричалъ на нее докторъ:-- какъ я могу съ этими зачинщиками распрей ѣсть изъ одной миски и, послѣ всего что было, пить за ихъ здоровье? Они хотятъ чтобъ я отравилъ мои жилы ядомъ! Скажи что я боленъ и не могу выходить изъ дому... Да если имѣешь что въ кухнѣ, то ступай и приготовь намъ что-нибудь къ столу, мы покойнѣе отобѣдаемъ дома!

Съ этими словами онъ удалился въ свою лабораторію.

IV.

Наединѣ остались въ комнатѣ магистръ Бочекъ и Гедвига. Въ душѣ ихъ тайно раздавался голосъ какой-то тихой грусти. Гедвига даже какъ будто низошла съ недоступной высоты своего величія и явилась обыкновенною любящею женщиной. Что касается до молодаго поэта, то постоянная бодрость духа его и неистощимая веселость совсѣмъ исчезли въ эту минуту и онъ казался обезоруженнымъ. Сегодня они какъ-то особенно чувствовали присутствіе другъ друга; какая-то невѣдомая сила, помимо ихъ воли, связывала ихъ сердца; но чтобы не обнаружить душевнаго волненія, они оба молчали.

Наконецъ заговорилъ Бочекъ тихимъ, робко сдержаннымъ голосомъ:

-- Итакъ, я уже изгнавъ изъ моего рая? Двери вашего дома уже затворяются предо мною, и съ этихъ поръ я напрасно буду ходить около вашего порога съ пламеннымъ желаніемъ и тоской....

-- Но отецъ сказалъ это въ первую минуту вспышки, смущенно проговорила Гедвига, и сердце ея забилось еще сильнѣе.

Никогда еще ученой дѣвушкѣ не было такъ тяжело, такъ неловко, какъ въ эти минуты. Вся кровь застывала въ ней, она почти не сознавала того что говорила.

-- Прошу васъ извинить вспыльчиваго старца... прибавила.

-- О, помилуйте! Чего бы я не могъ извинить вашему отцу, уважаемая Гедвига! Еслибы даже онъ загнавъ меня въ пустыню, гдѣ бы засохнувъ опадалъ лучшій цвѣтъ моей надежды, и тогда а не въ ослахъ былъ бы не проститъ ему...

-- Но для васъ нигдѣ не будетъ пустыни! прервала Гедвига:-- вашъ путъ всюду свѣтъ усыплетъ своими лучшими цвѣтами.

И переходя въ шутливый тонъ, прибавила:

-- А то что вы испытали у насъ горькаго, все мгновенно исчезнетъ безъ слѣдовъ за поздравительнымъ бокаломъ на обѣдѣ у ректора

-- Гедвига, что вы говорите? Ради самого Бога! Неужели вы думаете что роскошный обѣдъ и полный бокалъ въ состояніи вознаградить меня за ту утрату которая грозитъ мнѣ въ вашемъ домѣ?

-- У

Оставить комментарий Тыл Йозеф-Каэтан (перевод: Без указания переводчика) (yes@lib.ru) Год: 1844 Обновлено: 19/05/2018. 319k. Статистика. Роман: Проза, Переводы, Историческая проза Проза	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Исторический роман. (Dekret Kutnohorský). Текст издания: журнал "Русскій Вѣстникъ", NoNo 2-4, 1872.

Тыл Йозеф-Каэтан Декрет Кутногорский

ДЕКРЕТЪ КУТНОГОРСКІЙ

Тыл Йозеф-Каэтан
Декрет Кутногорский