# Тень человека

Владимир Васильевич Уманов-Каплуновский

КЛУБ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫХ СКЕЛЕТОВ

Фантастика Серебряного века

Том X


## Владимир Уманов-Каплуновский. ТЕНЬ ЧЕЛОВЕКА


Из года в год у Лядовых бывала елка.

Сначала шумная, полная звонких, веселых голосов, овеянная заманчивой поэзией раннего детства.

Затем обстановка постепенно становилась более степенной и, следовательно, прозаической, так как сын Федя подрастал; на губе у него уже пробивались черные усики и он сам занимался украшением елочного дерева, исключительно заботясь о гостях "младшего возраста", как он говорил о них с легкой усмешкой. Его эти "мелочи", конечно, не занимали.

Федя не раз обращался и к матери, и к отцу с такими словами:

-- Что, право, за охота -- возиться с елкой, точно маленькие... Ну, устроили бы одни танцы для моих товарищей!

В конце концов елка начала играть незаметную роль чего-то лишнего, придаточного, но все же с ней не хотели расставаться "старички" (так называл их Федя с некоторым оттенком покровительства).

Вероятно, в ней они видели свою собственную, давным-давно промелькнувшую молодость.

Наконец, наступил период, когда елка зажигалась сейчас же после обеда. Федя посидит с полчаса, как на горячих угольях, и уйдет переодеваться, чтобы ехать туда, где ему было веселее (в сочельник ведь столько знакомых именинниц и у каждой тоже елка, но гораздо интереснее домашней!).

Тем не менее, Лядовы не изменяли своему обычаю.

Раз Федя (тогда уже студент последнего курса) ушел с утра и совсем не вернулся к елке.

Это так огорчило мать, что она едва удерживала слезы, а сыну все-таки ничего не сказала на другой день и мужу запретила вмешиваться.

Федя угадал ее настроение и долго извинялся, придумав какую-то приличную отговорку.

Но вот наступила вдруг тяжелая пора: как злой вихрь, налетела военная буря и смяла, словно цветы, молодые жизни. Юные сердца пылко загорелись отвагой и потянуло их на ратное поле биться с австрияком и немцем.

Федора Лядова также увлекала мысль идти на передовые позиции добровольцем (как единственный сын, он освобождался от воинской повинности).

Сперва его дома отговаривали, правда, без яркой убедительности. Он только отрицательно качал головой.

-- Не пойду, -- другие пойдут! Нынешняя война -- освободительная война. Мы вырвем стальные когти, что фабрикуются на заводе Круппа. Политика крови должна быть залита кровью, -- увы, ничего не поделаешь! Это -- интерес всей Европы.

Было ясно, что его никак не переубедить, и Лядовым оставалось лишь благословить сына на подвиг.

И потекли дни за днями скучной вереницей.

В чтении газет и телеграмм проходила большая часть времени. От Феди не получалось ни строки, и самые грустные предположения невольно зарождались в одинокой квартире Лядовых.

Старик бодрился и утешал, как мог, жену, побледневшую и исхудавшую за эти несколько месяцев разлуки с сыном.

По вечерам они обыкновенно гуляли по Александровскому проспекту, вблизи своего дома.

Длинные ряды заиндевевших деревьев, сквозь которые блестели звезды, тусклые керосиновые фонари улицы и огоньки, мерцавшие в окнах дач, немного успокаивали и располагали к тихой мечтательности. А там, в стороне, за Малой Невкой, вечно пыхтел и гудел громадный завод, дышащий пламенем, и бесконечной цепью лихорадочно сверкали беспокойные огни шумного города.

Иногда и сюда доносился отдаленный гул пробных выстрелов с полигона, и тогда сразу точно что-то обрывалось в груди и становилось жутко.

Как-то, возвращаясь домой по все той же любимой аллее, Лядова бесцельно взглянула вдаль, по направлению решетчатой ограды и, заинтересованная чем-то, стала всматриваться пристальней в одну точку.

-- Что увидела? -- отрывисто спросил муж, не выходя из задумчивости.

-- Кто-то стоит, будто нас ожидает. Человек какой-то... и не двигается. Нищий, должно быть. Надо ему дать.

Но, по мере приближения к нему, темная фигура постепенно таяла, и на ее месте явственно вырисовывались по снегу стрельчатые тени от чугунной решетки вновь построенного барского особняка.

-- Где же твой нищий? -- шутливо допрашивал Лядов. -- Игра светотени... Тебе все это почудилось.

-- Да... странно... Но как отчетливо!..

Будто забыла об этом, но на следующий вечер опять на том же самом повороте уловила такую же тень, как и вчера.

В темной, неподвижной фигуре чувствовалась легкость и воздушность, и вкось от себя она тоже откидывала тень. Ноги были расставлены, как на ходу, а голова терялась в полумраке.

Лядова приостановилась и тронула мужа за рукав шубы.

-- Ну, чего тебе еще?

-- Вглядись! Разве это -- не человек? -- взволнованно заговорила она шепотом, как бы боясь, что ее слова будут услышаны неизвестным.

-- Да, действительно... живой..

И снова, когда приблизились, -- фигура слилась с отражением на снегу чугунной ограды.

-- Это -- электрический фонарь во дворе... Видишь, тут сбоку он отбрасывает свет?.. Вот и получается иллюзия, -- старался объяснить Лядов то, что казалось необъяснимым.

Потом у них вошло в привычку -- наблюдать по вечерам за таинственным появлением и исчезновением человеческой тени. Впрочем, всякий раз старушка волновалась. Причудливая игра света, видимо, влияла на ее нервы.

Незадолго до Рождества Лядовы пригласили к себе погостить девочку -- дальнюю родственницу.

Их молчаливые комнаты ожили и огласились беззаботным, серебристым голоском свежей юности. Перед самым сочельником старики и Лиза гуляли вечером по аллее Александровского проспекта, как я раньше.

-- А знаешь, тетя, -- сказала девочка и замедлила шаги, -- он хочет что-то сказать.

-- Кто -- он? Что ты мелешь вздор! Тут ни души...

-- Право, хочет... А я что-то придумала! -- не слушая тетю, щебетала Лиза, и с этими словами, хлопая рукавичкой о рукавичку, прыгнула вперед, отвесила низкий поклон и крикнула изо всех сил:

-- Приходи, темный дядя, завтра к нам на елку.

Нельзя было не улыбнуться такой ребяческой проделке, и старик Лядов много потом смеялся, особенно над женой, которая почему-то рассердилась на Лизу за ее "неуместные шалости". Старушка отмалчивалась и, по-видимому, тревожилась чего-то.

Следующий день прошел в суетливых хлопотах.

Пообедали, потом зажгли елку.

Невольно вспомнили отсутствующего и сидели с влажными глазами, переносясь думами туда, к окопам, где, может быть, в настоящую минуту находился Федор. В точности ведь не знали, где он -- в плену или погиб. До сих пор не дошло от него ни одной весточки.

Лиза ничего не замечала и прилежно занималась игрушками.

И вдруг в кухне раздался робкий, дребезжащий звонок.

Лядовы вздрогнули, а Лиза лукаво улыбнулась.

-- Темный дядя пришел в гости, -- пояснила она.

Была короткая минута полной растерянности, граничащей со страхом.

Смущенная прислуга вошла и нерешительно обратилась к барыне:

-- Там какой-то человек. Говорит, вы его позвали.

А неизвестный уже стоял на пороге комнаты, кланялся, улыбался и зрачки его узких глаз перебегали с предмета на предмет.

От него веяло холодам и отчужденностью, и одежда его была полошенная, в заплатках, и щеки у него ввалились, точно он несколько дней ничего не ел.

-- Маленькая барышня... маленькая барышня позвала на елку... Я не смел... долго не смел... но огоньки в окошке... я заглянул и не выдержал... я пошел к маленькой барышне... к доброй барышне...

Только со звуками его охрипшего голоса Лядова пришла в себя.

-- Да, да... Вот и отлично, что пришли. Мы вас накормим и согреем. А где же вы были, когда Лиза позвала вас?.. Я сослепу-то и не доглядела...

-- В сторонке... в сторонке... Я всех вижу, меня -- никто... Маленькая барышня тоже всех видит...

И когда ему принесли остатки обеда, он старался медленно есть, чтобы другим было незаметно, что он -- голоден.

Лиза принесла ему с елки сластей и еще что-то сунула ему в руку, полученное от дяди (она знала, что это -- деньги, но сделала вид, что не догадывается об этом).

Он оставался недолго, смущался и, уходя, сказал:

-- Прощайте, добрые... прощай, маленькая барышня... Кто -- я? Разве я -- человек? Я -- тень человека... А был им, был!.. Вы обогрели... И -- елка, елка... Там вас не оставят, -- при этом он указал на небо, -- придут к вам вести... хорошие вести...

Ушел и. утонул в густом сумраке рождественской ночи.

-- Бедненький темный дядя! -- бросила ему вслед Лиза.

Она была уверена, что тень у решетки и этот ночной гость -- одно и то же лицо.

Впрочем, было любопытное совпадение: чугунная ограда уже не отражала больше прежней человеческой фигуры.

Лядов опять нашел удачное объяснение: дворник особняка, очевидно, когда чистил фонарь, -- повернул его вкось, и лучи снега уже преломлялись в иных линиях, под другим углом.

Было и еще совпадение: от Феди, наконец, получилось письмо.

Раненый, он не хотел о себе извещать, пока не поправился и вновь не поехал в действующую армию. Оттуда и писал.

У Лядовой явилось желанье еще раз повстречаться с неизвестным, чтобы отблагодарить его ("он принес нам счастье", -- думала она), но вряд ли это удастся: тень бежит от света...


## Комментарии


Впервые: Всемирная панорама. 1915, No 298/1, 2 января.

B. В. Уманов-Каплуновский (наст. фам. Каплуновский, 1866-1939) -- поэт, писатель, переводчик. Выпускник юридического факультета Петербургского университета. Служил в Кабинете Е.И.В., был секретарем кружка поэтов "Вечера Случевского". Выступал с очерками, рассказами, переводами западнославянской поэзии.