Утин Евгений Исакович
Политическая литература в Германии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Лудвиг Берне.

   

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ ГЕРМАНІИ.

ЛУДВИГЪ БЕРНЕ.

Статья третья *).

*) См. выше, мартъ, 338; апр. 729; май 268 стр.

I.

   Покидая Франкфуртъ, Бёрне долженъ былъ испытать вовсе же веселое чувство. Не легко вообще разставаться съ мѣстомъ, гдѣ жизнь сложилась, гдѣ она вошла въ опредѣленныя формы, особенно когда покидаешь его безъ всякаго опредѣленнаго плана, не зная куда направить свой путь, и не имѣя увѣренности, скоро ли можно будетъ возвратиться туда, откуда гонитъ злая судьба, въ образѣ полицейскаго произвола. Хотя, собственно говоря, Бёрне давно уже могъ ожидать, что наступитъ и для него часъ преслѣдованій, но какая-то беззаботность отличала его въ этомъ отношеніи, несмотря на то, что самъ онъ и разсказываетъ, что имъ обуялъ въ это время жестокій страхъ и онъ даже примѣняетъ къ себѣ слова одного француза наканунѣ революціи: "еслибы обо мнѣ сказали, что я укралъ большой колоколъ изъ церкви Notre-Dame и привѣсилъ его къ цѣпочкѣ моихъ часовъ, я бы сейчасъ же бѣжалъ изъ Франціи". Если о Бёрне не сказали, что онъ укралъ большой колоколъ и привѣсилъ въ цѣпочкѣ, то про него сказали нѣчто гораздо худшее. Извѣстно, что для многихъ правительствъ того времени, воръ -- былъ титулъ несравненно болѣе невинный и безопасный, чѣмъ титулъ "краснаго", "республиканца", "опаснаго человѣка". Бёрне давно зналъ, что его считали въ высшихъ сферахъ человѣкомъ "опаснымъ", и несмотря, на это оставался спокоенъ, какъ будто бы дѣло до него не касаюсь. Очевидная беззаботность! Онъ спохватился уже только" тогда, когда его часъ пробилъ, громко прозвучавъ въ его ушахъ., Много лѣтъ спустя Бёрне довольно подробно разсказалъ въ своемъ "Дневникѣ" эту первую катастрофу, какъ тайкомъ вышелъ онъ изъ Франкфуртскихъ воротъ, какъ оглядывался онъ постоянно назадъ, думая увидѣть за собою погоню полицейскихъ чиновниковъ и какъ легко вздохнулось ему, когда онъ достигъ французской границы.
   Какъ ни легко вздохнулъ Бёрне, почувствовавъ себя внѣ опасности, гарантированнымъ отъ всякихъ дикихъ преслѣдованіи, тѣмъ не менѣе покинуть Франкфуртъ для него было крайне тяжело. Не говоря уже о томъ, что онъ видѣлъ, особенно въ первую минуту, всѣ свои планы разрушенными, всю свою общественную дѣятельность порванною, у него была еще и другая, болѣе интимная причина, по которой ему не хотѣлось разставаться съ своимъ злополучнымъ отечествомъ. Разставаясь съ Франкфуртомъ, онъ разставался вмѣстѣ съ тѣмъ и съ госпожею Воль -- этимъ лучшимъ, единственнымъ другомъ Бёрне, съ которымъ онъ дѣлилъ всѣ свои радости и горе, всѣ свои думы, словомъ все свое существованіе.
   Невозможно говорить о дальнѣйшей судьбѣ Бёрне, какъ писателя и какъ человѣка, не остановившись хотя немного на отношеніяхъ, существовавшихъ между г-жею Воль и Бёрне. До такой степени велика была роль этой женщины въ жизни автора "Парижскихъ Писемъ"! Обладая необыкновенною добротою, мягкостью, тонкимъ литературнымъ вкусомъ, большимъ тактомъ и умомъ, госпожа Воль должна была вліять не только на частную жизнь, но и на литературную, общественную дѣятельность Лудвига Бёрне. Она познакомилась съ нимъ еще совершенно молодою женщиною, вскорѣ послѣ выхода замужъ. Супружество г-жи Воль было одно изъ самыхъ несчастныхъ; судьба натолкнула ее на человѣка, который совершенно не былъ способенъ оцѣнить высокихъ нравственныхъ качествъ молодой женщины. Она не нашла себѣ въ мужѣ никакого отвѣта, никакого сочувствія всѣмъ тѣмъ горячимъ порывамъ, молодымъ идеямъ, которыми сама она была такъ полна. Расколъ между мужемъ и женою не долженъ былъ замедлить обнаружиться, и онъ обнаружился на самомъ дѣлѣ едва не черезъ нѣсколько недѣль послѣ брака. Госпожа Воль навсегда отдалилась отъ мужа, предпочитая зарыть въ себѣ самой всѣ свои чувства, всю свою богатую натуру, чѣмъ дѣлиться ими съ человѣкомъ недостойнымъ и неспособнымъ ихъ даже понять.
   При такихъ условіяхъ г-жа Воль встрѣтилась съ Бёрне. Нужно ли говорить, что условія эти были самыя благопріятныя для того, чтобы между ними скоро установились болѣе или менѣе близкія отношенія. Когда нравственная сторона въ развитой женщинѣ неудовлетворена, то она неизбѣжно ищетъ человѣка, который съумѣлъ бы понять и оцѣнить ея возвышающіяся надъ обыкновеннымъ уровнемъ стремленія. Кто же ихъ могъ лучше понять и оцѣнить, какъ не Бёрне? Онъ встрѣчалъ госпожу Воль довольно часто у однихъ близкихъ знакомыхъ, и если сначала онъ заинтересовался ею только вслѣдствіе того, что онъ видѣлъ въ ней женщину, разошедшуюся съ мужемъ, въ силу нравственнаго разлада, несходства воззрѣній и понятій, то скоро юнъ въ состояніи уже былъ оцѣнить ее лично и убѣдиться въ глубинѣ ея натуры, въ ея исключительномъ нравственномъ развитіи, скоро онъ могъ понять, какой неисчерпаемый источникъ преданности и великодушія кроется въ этой богато одаренной женщинѣ. Если госпожа Воль со стороны нравственнаго развитія не могла не произвести обаятельнаго впечатлѣнія на Бёрне, то и сторона физическая могла только усиливать, укрѣплять это впечатлѣніе. Госпожа Воль была хороша собою.
   Если госпожа Воль обладала всѣмъ, чтобы привлечь къ себѣ Бёрне, то и этотъ послѣдній въ свою очередь не могъ не произвести сильнаго впечатлѣнія на молодую женщину. Конечно, не физическая сторона Бёрне привлекла къ нему госпожу Воль. Бёрне никогда не былъ хорошъ собою, но умные, выразительные глаза его заставляли угадывать въ немъ выдающагося изъ общаго людскаго уровня человѣка. Госпожа Воль не могла не увидѣть въ Бёрне человѣка съ необыкновенно честнымъ и открытымъ характеромъ, ее не могло не притягивать къ нему рѣдкое остроуміе, живость, страстное увлеченіе лучшими интересами общества, горячая любовь его къ свободѣ и еще болѣе горячая ненависть къ деспотизму, однимъ словомъ ее притягивало къ Бёрне богатство всѣми тѣми качествами свойствъ и стремленій, недостатокъ которыхъ, или вѣрнѣе полное отсутствіе, заставило госпожу Воль разорвать тягостный для нея брачный союзъ. Нельзя сомнѣваться, что и литературная молодая еще слава Бёрне могла привлекать госпожу Воль. Понимая значеніе, которое получалъ Бёрне въ нѣмецкомъ обществѣ и, раздѣляя всѣ его взгляды и убѣжденія, она тѣмъ болѣе дорожила дружбою человѣка, отдавшагося всецѣло борьбѣ за права народа и за его человѣческое достоинство. Слава Бёрне не могла не льстить ея самолюбію, и тѣмъ болѣе она гордилась ею, что понимала очень хорошо, что это не та эфемерная слава, которая выпадаетъ иногда на долю какого нибудь моднаго писателя, который забудется прежде даже, чѣмъ успѣютъ пожелтѣть страницы его сочиненій; нѣтъ, это слава прочная, историческая, которую не забудетъ народъ, какъ не забываетъ онъ имена всѣхъ тѣхъ, которые боролись и борются за его свободу. Госпожа Воль сознавала въ себѣ силы не только не допустить угаснуть тому священному огню, крывшемуся въ умѣ и сердцѣ Бёрне, который разбрасывалъ свое пламя по всѣмъ концамъ Германіи, но всегда стоять на сторожѣ и придавать ему силы на случай, если бы Бёрне нуждался въ ней. Близость, установившаяся между Бёрне и г-жей Воль, скоро превратилась въ прочныя дружескія отношенія, крѣпкимъ цементомъ которыхъ была глубокая взаимная симпатія и взаимное уваженіе.
   Какого рода были эти отношенія между Бёрне и госпожею Воль, до этого, собственно говоря, никому нѣтъ никакого дѣла. Людямъ мало того, что они считаютъ своимъ неотъемлемымъ правомъ проникать въ частную, интимную жизнь писателя, нѣтъ, имъ нужно ещё докапываться до самаго дна, до самыхъ сокровенныхъ тайнъ, тайнъ ни для кого не интересныхъ и принадлежащихъ исключительно одному человѣку. По какому праву люди такъ безцеремонно обращаются съ сердечною, внутреннею стороною жизни человѣка, этого никогда никому не понять. Жилъ-ли Бёрне съ госпожею Воль, или не жилъ онъ съ ней, это, по крайней мѣрѣ мнѣ такъ кажется, должно быть совершенно безразлично для всѣхъ и не имѣетъ никакого значенія ни для знакомства съ литературною дѣятельностію Бёрне, ни для знакомства даже съ его частною жизнью. Въ частной жизни общественнаго человѣка интересны отношенія его къ другимъ людямъ, кругъ его знакомства, образъ его мыслей, насколько онъ сказывался въ разговорахъ съ друзьями, въ перепискѣ съ близкими людьми, но никакъ не больше. Идти далѣе неприлично. Мы знаемъ, что Бёрне былъ неразлученъ почти съ госпожею Воль, и намъ этого слишкомъ довольно; мы знаемъ, что они и уважали и любили другъ друга, и больше нечего знать. Затѣмъ, существовала ли между ними другая связь, это рѣшительно все равно: и казалось бы, что умные и честные люди не должны бы были дѣлать изъ этого вопроса предмета самаго тщательнаго изслѣдованія. На дѣлѣ оно было не такъ. Гейне былъ первый, который подалъ въ этомъ отношеніи самый отвратительный примѣръ. Онъ бросилъ въ госпожу Воль самыми грязными обвиненіями, которыя рикошетомъ ударяли по Бёрне. Отсюда произошелъ цѣлый споръ: была связь между Бёрне и госпожею Воль, или не была? Упомянуть объ этомъ спорѣ слѣдуетъ только для того, чтобы сказать, какъ глупы иногда бываютъ самые умные люди. Впрочемъ, нужно отдать Гейне справедливость, что онъ скоро самъ понялъ, какъ недостоинъ былъ его поступокъ относительно памяти Бёрне и живой г-жи Воль, и самъ просилъ своего издателя, чтобы въ новомъ изданіи его сочиненій выпущено было изъ его книги о Бёрне все, что говоритъ онъ съ такимъ цинизмомъ о женщинѣ, связавшей въ значительной степени свою судьбу съ судьбою Бёрне.
   Госпожа Воль была совершенно свободна. Она разошлась съ своимъ мужемъ, который никогда не въ состояніи былъ бы понять и оцѣнить ее, и потому никто бы не могъ въ нее бросить упрекомъ, еслибы она фактически сдѣлалась женою Бёрне. Но этого, судя по всѣмъ даннымъ, не было. Отношенія ихъ были совершенно особенныя, исключительныя и до нѣкоторой степени странныя. Они были какъ нельзя болѣе привязаны другъ въ другу, жизнь ихъ проходила вся вмѣстѣ, часто жили они въ одномъ домѣ, на одной квартирѣ, сплошь и рядомъ, особенно впослѣдствіи, когда Бёрне бывалъ боленъ, госпожа Воль по цѣлымъ ночамъ просиживала у его изголовья, не оставляя его ни на минуту, никому не довѣряя обязанности ухаживать за нимъ, и несмотря на все это, несмотря на всю близость, отношенія ихъ не переступали границы самой тѣсной дружбы. Дружба эта нисколько не пострадала и тогда, когда госпожа Воль вышла замужъ, и тогда точно также она продолжала сохранять съ своимъ другомъ самыя близкія отношенія, точно также принимала участіе во всемъ, что имѣло къ нему отношеніе, въ частной ли его или общественной жизни. До самой послѣдней его минуты она не отходила отъ своего Друга.
   Отношенія Бёрне въ госпожѣ Воль составляли предметъ самыхъ разнообразныхъ толковъ и самыхъ глупыхъ обвиненій, которыя обрушивались на Бёрне. Если одни прямо и рѣзво нападали на двухъ друзей за скандалёзный характеръ ихъ отношеній, то другіе порицали ихъ косвенно, совѣтуя поскорѣе закрѣпить законнымъ бракомъ ихъ нравственный союзъ. Между тѣмъ и Бёрне и госпожа Воль были очень далеки отъ подобной мысли. Опасались ли они, что обязанности, налагаемыя бракомъ, вмѣсто того, чтобы закрѣпить ихъ отношенія, только ослабятъ ихъ, или не рѣшалась она опечалить свою мать переходомъ изъ еврейской вѣры въ христіанскую, безъ чего бракъ еврейки госпожи Воль не могъ состояться съ христіаниномъ Бёрне, или наконецъ какая-нибудь другая причина,-- но фактъ былъ тотъ, что въ то время, когда они оба были совершенно свободны, когда оба они нравственно принадлежали другъ другу, они никогда не желали вступить въ бракъ.
   Если чувства госпожи Воль къ Бёрне мы знаемъ только на тому, что говоритъ о нихъ съ одной стороны самъ Бёрне, съ другой, что разсказываютъ различные современники, то о глубокой и сильной привязанности самого Бёрне къ госпожѣ Воль свидѣтельствуютъ намъ множество писемъ, писанныхъ имъ въ различныя времена. Не упоминая теперь о "Парижскихъ письмахъ", которыя всѣ адресованы въ госпожѣ Воль и относятся уже къ послѣднему періоду его жизни, къ его послѣднимъ годамъ, есть множество другихъ писемъ, писанныхъ въ первые годы ихъ дружбы. Изъ нихъ видно, какъ нѣжно относится онъ къ своей "милой подругѣ", какъ ей одной хочетъ онъ довѣрять всѣ свои думы, всѣ свои мысли, и потому проситъ ее никому не показывать его писемъ, писанныхъ для нея одной. Оставляя ее на короткое время, Бёрне тоскуетъ по ней, и какъ велика была его привязанность, можно видѣть изъ нѣкоторыхъ фразъ, словъ, которыя порой попадаются въ его перепискѣ. "Я никогда еще достаточно не сознавалъ,-- говоритъ онъ въ одномъ изъ своихъ писемъ,-- какъ необходимы вы, дорогой другъ, для моего счастья. Не отнимайте у меня единственнаго облегченія, которое мнѣ доставляютъ ваши письма". Онъ настаиваетъ на этомъ сознати, когда повторяетъ: "Еще разъ, дорогой другъ, не позабывайте, что вы все для меня, и что вся моя жизнь была бы во мракѣ, еслибы вы не освѣщали ее. Дайте мнѣ чаще слышать вашъ голосъ въ вашихъ письмахъ и не пишите такъ разгонисто, а подобно мнѣ, мелкимъ почеркомъ, чтобы много укладывалось на одномъ листѣ, такъ какъ я знаю, что, исписавъ одинъ листъ, вы не начнете другого"... Единственное чувство, которое оспаривало у него привязанность къ госпожѣ Воль, была его любовь къ свободѣ и, быть можетъ, именно то обстоятельство, что онъ весь былъ поглощенъ политическими интересами и политическою дѣятельностью, вліяло на ихъ взаимное рѣшеніе не связывать общей судьбы ихъ бракомъ. "Свобода и вы! говоритъ онъ разъ. Человѣческое сердце такъ узко. Зачѣмъ нужно дѣлать выборъ"? Каждый разъ, что Бёрне не получалъ письма въ условленный день, каждый разъ, что онъ оставался безъ извѣстій отъ "своей милой подруги", онъ испытывалъ страшное безпокойство, не могъ ничего дѣлать и разражался громомъ упрековъ противъ почты, если ей случалось быть неаккуратною. Онъ не дѣлалъ ни одного шага безъ того, чтобы не посовѣтоваться съ своимъ другомъ, не принималъ ни одного рѣшенія безъ того, чтобы она не произнесла своего мнѣнія, и достаточно было одного ея слова, чтобы онъ поступилъ такъ или иначе. Онъ такъ привыкъ во всемъ сообразоваться съ ея мнѣніемъ, съ ея волею, что ему было невыносимо, когда онъ тотчасъ же не могъ его узнать. "Ахъ, мое вѣрное сердце, писалъ онъ ей, еслибы я могъ поговорить съ тобой хоть одинъ часъ! Что можно сказать въ одномъ письмѣ? Это только нѣсколько капель, а моя душа такъ полна"... Въ письмахъ его звучитъ иногда необыкновенная нѣжность, видно, какъ боится онъ встревожить ее, обезпокоить какимъ-нибудь непріятнымъ извѣстіемъ. Если онъ дѣлается боленъ, онъ сообщаетъ ей объ этомъ со всевозможными предосторожностями и заклинаетъ ее не волноваться, увѣряя, что болѣзнь неважна, что онъ уже почта здоровъ. Не говорить ей вовсе о томъ, что съ нимъ бывало непріятнаго, онъ не могъ, такъ какъ она взяла съ него обѣщаніе, что онъ никогда ничего не станетъ скрывать отъ нея. Если участіе госпожи Воль, вліяніе ея на Бёрне было благотворно въ частной жизни, то не менѣе выгодно оно отзывалось и на литературно-политической его дѣятельности. Она была для него литературнымъ судьею, ни одна строчка не выходила въ свѣтъ безъ того, чтобы онъ сначала не прочелъ ее своему другу, а юна была взыскательна и строга и всегда требовала, вѣроятно предполагая, что его переписка со временемъ должна сдѣлаться извѣстною, чтобы его письма даже были "хорошо написаны и интересны". Она постоянно принуждала его работать, писать, бранила, когда онъ лѣнился, не давала ему покоя, пока онъ не кончитъ какой-нибудь начатой статьи.
   При лѣности Бёрне, на которую онъ самъ часто жаловался, подобное понукательство госпожи Воль было какъ нельзя болѣе полезно, и весьма можетъ быть, что не побуждай она его въ постоянной работѣ, дѣятельность Бёрне на литературномъ поприщѣ не оставила бы по себѣ столько памятниковъ. Не существуй этихъ близкихъ отношеній между госпожею Воль и Бёрне, по всей вѣроятности, мы были бы лишены той богатой переписка Бёрне, которая важна не только потому, что она даетъ блистательные образцы остроумія и юмора автора "Парижскихъ Писемъ", но еще и по тому значенію, какое она имѣетъ въ историческомъ отношеніи. Письма Бёрне такъ живо рисуютъ собою его время, они такъ полны общественнаго интереса, что даже тогда, когда они потеряютъ значеніе чисто литературное, они всегда, будутъ имѣть глубокій смыслъ для людей, желающихъ познакомиться съ однимъ изъ самыхъ интересныхъ періодовъ вашего вѣка, съ періодомъ штиля, наступившаго послѣ страшной бури французской революціи, съ періодомъ реакціи и наконецъ съ тѣмъ временемъ новой зари, которая зардѣлась только для того, чтобы опять исчезнуть, словомъ со временемъ іюльскаго переворота. Всѣ столкновенія, вся борьба, всѣ надежды я затѣмъ разбитыя иллюзіи, весь протестъ свѣта противъ тьмы -- все это какъ въ зеркалѣ отражается въ письмахъ Бёрне къ госпожѣ Воль. Она требовала отъ него, чтобы онъ передавалъ ей всѣ свои впечатлѣнія, всѣ свои думы и Бёрне, послушный ея голосу, изливалъ передъ нею всю свою душу, изъ которой неудержимымъ ключомъ струилась самая чистая любовь къ человѣчеству и самая ядовитая ненависть во всему, что стоитъ у него на дорогѣ и мѣшаетъ его свободному развитію. Если бы госпожа Воль не имѣла для Бёрне другого значенія, какъ то, что она была причиной, побуждавшей его писать свои письма, то и въ такомъ случаѣ нельзя было бы не сказать, что она имѣла благодѣтельное вліяніе на литературную дѣятельность Бёрне. Но значеніе госпожи Воль было шире, она глубоко проникла въ нравственную природу Бёрне, и если не управляла его литературною дѣятельностью, то была для нея безподобнымъ стимуломъ, постоянно возбуждая его творческую силу к энергію. Отношенія ихъ такъ скоро сдѣлались самыми прочными и близкими, жизнь Бёрне такъ быстро слилась, по крайней мѣрѣ нравственно, съ жизнію госпожи Воль, что Бёрне чувствовалъ вдвое болѣе одиночество, когда принужденъ былъ покинуть Франкфуртъ.
   Какъ ни тяжело ему было разставаться съ своимъ лучшимъ другомъ, но, тѣмъ не менѣе, чувство, что онъ избавился отъ грозившихъ ему преслѣдованій, что онъ ускользнулъ изъ когтей разсвирѣпѣлаго звѣря, было слишкомъ сладостно, чтобы не заставить его даже позабыть на минуту, что вмѣстѣ съ Франкфуртомъ онъ покинулъ и госпожу Воль. "Какъ хорошо стало у меня на душѣ,-- говоритъ Бёрне въ своемъ "Дневникѣ" -- когда а достигнулъ французской границы! Я чувствовалъ себя свободнымъ. Въ этой странѣ -- думалъ я -- честнаго человѣка тоже не оставляютъ въ покоѣ, но если онъ только не глупъ и не трусъ, то и самъ не останется въ долгу у своихъ мучителей. Тутъ тоже бьютъ, но зато тутъ защищаются. Тугъ тоже оскорбляютъ, но это не оскорбительно, потому что оскорбляемый отплачиваетъ тѣмъ же. У васъ же тебя ругаютъ, а ты молчи какъ лакей; тебя бьютъ какъ собаку, а ты не смѣй выть какъ собака! Въ битвѣ дѣло не въ томъ, кто получаетъ больше побоевъ,-- мы или наши противники, дѣло не въ большей или меньшей боли, не въ болѣе или менѣе синихъ пятнахъ, а въ томъ, чтобы защитить свою честь и дать отпоръ противникамъ..." Этимъ размышленіемъ Бёрне тотчасъ установляетъ рѣзкую границу между такою страною, гдѣ рабство вошло въ плоть и кровь народную, однимъ словомъ страною по самому существу своему деспотическою, и такою страною, которая возстала противъ "лакейства и битья" и завязала отчаянный бой съ деспотизмомъ. Борьба идетъ съ перемѣннымъ счастьемъ, сегодня торжествуетъ произволъ, завтра свобода подымаетъ высоко свое свѣтлое знамя. Два начала борются между собою, борьба ожесточенная, но весь ходъ человѣческаго развитія отвѣчаетъ за исходъ этой борьбы. Съ каждымъ днемъ лагерь защитниковъ свободы увеличивается, настолько же, насколько противный лагерь слабѣетъ и рѣдѣетъ. Такими странами представлялись Бёрне Германія и Франція. Въ одной онъ ничего не видѣлъ, потому что кругомъ его былъ мракъ, и онъ слышалъ только рѣзкіе удары бича большихъ и маленькихъ нѣмецкихъ капраловъ, въ другой, при помощи яркой полосы свѣта, ворвавшейся въ глубокую еще тьму, онъ различалъ уже ясно горячую борьбу двухъ враждебныхъ лагерей. Какъ ни привыкъ Бёрне во мраку Германіи, свѣтъ, разлившійся по Франціи, тѣмъ не менѣе, не ослѣпилъ его. Глаза его были слишкомъ здоровы и потому могли выдержать еще болѣе яркій свѣтъ. Потому, конечно, Бёрне трезво смотритъ на французскія дѣла и въ впечатлѣніяхъ его никто не замѣтитъ безграничнаго энтузіазма или какого-нибудь опьянѣнія. Какъ ни старался Бёрне быть безпристрастнымъ по отношенію къ Франціи, тѣмъ не менѣе на него со всѣхъ сторонъ сыпались упреки, что только врагъ своего отечества можетъ дружелюбно смотрѣть на эту страну "коварства, невѣрія и неправды." Бёрне нисколько не смущался подобными обвиненіями и продолжалъ хвалить то, что заслуживаетъ похвалы. Если и были во Франціи такія темныя пятна, которыя ускользали отъ вниманія Бёрне, то это совершенно понятно -- въ Германіи, гдѣ свирѣпствовала реакція, было такъ душно, такъ скверно, что во Франціи, гдѣ водворилась реставрація съ Лудовикомъ XVIII, должно было ему показаться особенно хорошо. Бёрне составлялъ прямую противоположность той фалангѣ шарлатановъ, глупцовъ или псевдо-патріотовъ, которые съ катоновскою суровостью судятъ чужіе недостатки, и съ умилительнымъ добродушіемъ относятся къ собственнымъ "грѣшкамъ". Бёрне свободно вздохнулъ, переѣхавъ французскую границу, точно тяжелый камень отпалъ у него отъ сердца. Онъ чувствовалъ себя въ полной безопасности и это чувство пролило розовый свѣтъ на весь міръ. Первыя впечатлѣнія его были какъ нельзя болѣе хороши. Онъ пріѣхалъ въ Парижъ на легкѣ, въ чемъ былъ, и потому въ то время, когда другіе его спутники возились съ сундуками да съ чемоданами, Бёрне бѣгалъ уже но улицамъ Парижа. "Мы. глупые ослы,-- разсуждаетъ Бёрне въ своемъ "Дневникѣ" -- вмѣсто того, чтобы свободно пастись на волѣ, навьючиваемъ себя мѣшками, наполненными пшеницей, и Критомъ чужою, и тащимъ ихъ къ богатому мельнику, котораго зовутъ Смерть, а тотъ мелетъ и просѣваетъ это для достоуважаемаго господина Червя. Тотъ имѣетъ все, кто не имѣетъ ничего; у кого есть много, у того всегда мало. Да здравствуетъ, нищенство! и во второй разъ да здравствуетъ! и въ третій разъ да здравствуетъ!" Богъ знаетъ, прокричалъ ли бы Бёрне и въ четвертый разъ: да здравствуетъ нищенство! еслибы во первыхъ карманъ его не былъ набитъ золотомъ, и во вторыхъ, еслибы черезъ двѣ недѣли не пришли къ нему изъ Германіи его сундуки. Не будь этого, весьма вѣроятно, что Бёрне не сталъ бы распространяться о томъ, какъ счастливъ долженъ быть нищій мальчикъ, у котораго нѣтъ ни пищи, ни крова!
   

II.

   Пріѣздъ Бёрне въ Парижъ скоро сталъ извѣстенъ. Французскія газеты не замедлили сообщить, что знаменитый авторъ "Вѣсовъ" и "Полета времени" бѣжалъ изъ Германіи и прибылъ во Францію, спасаясь отъ преслѣдованій. "Въ продолженіи четырнадцати дней -- разсказываетъ самъ Бёрне -- парижскія газеты всѣхъ партій говорили о моемъ пріѣздѣ. Конечно, онѣ употребляли меня только какъ красильный матеріалъ, онѣ или рабски толкли меня въ ступѣ или либерально разваривали меня, ко результатъ былъ все-таки тотъ, что обо мнѣ говорили". Дѣйствительно, слава Бёрне, какъ замѣчательнаго политическаго писателя, переплыла уже черезъ Рейнъ, и пріѣздъ нѣмецкаго публициста въ Парижъ былъ чуть не "событіемъ". Бёрне былъ чрезвычайно удивленъ тѣмъ шумомъ, который распространился крутомъ его имени и добродушно, не вѣря собственной славѣ, спрашиваетъ себя: "да что же я такое въ самомъ дѣлѣ? Высокая особа? Курьеръ? Пѣвица? Сановникъ, празднующій свой юбилей? Ни то, ни другое, ни третье, а между тѣмъ обо мнѣ говорятъ газеты! Что это, прибавляетъ удивленный Бёрне, за странный народъ"! Бёрне былъ пораженъ и пораженъ пріятно нѣкоторыми чертами французскаго характера. Онъ съ удовольствіемъ разсказываетъ, какъ хозяинъ гостинницы, въ которой онъ остановился безъ всякаго багажа, узнавъ о томъ, что онъ политическій бѣглецъ, пришелъ къ нему, на третій день его пріѣзда, предлагая свой столъ, свой домъ и даже свой кошелекъ. И только тогда, передаетъ Бёрне, когда хозяинъ увидѣлъ, что "я человѣкъ не безъ средствъ, онъ согласился получить съ меня долгъ." Редакціи французскихъ газетъ тотчасъ обратились къ нему съ предложеніемъ сотрудничать, знакомили съ манерой Бёрне, давая выдержки изъ "Полета времени", и Бёрне, какъ это видно изъ писемъ его въ госпожѣ Воль, посылалъ статьи во французскіе журналы. Пріѣздъ Бёрне въ Парижъ приписывали какой-то агитаціи, которая Парижъ избрала только главнымъ центральнымъ пунктомъ дѣйствій, чтобы превратить деспотическую Германію въ свободную республику. По поводу того, что въ Парижѣ были арестованы четыре іевскихъ студента за-то, что они тайно покинули Германію и явились въ Парижъ безъ паспортовъ, одна ультра-консервативная газета, какъ разсказываетъ самъ Бёрне въ письмахъ къ г-жѣ Воль, разсуждала слѣдующимъ образомъ: "Повидимому Франція должна сдѣлаться главною квартирою, мѣстомъ сборища радикаловъ Лондона, тевтонцевъ Германіи и грегоріанцевъ всѣхъ странъ; нѣсколько дней тому назадъ здѣсь уже были арестованы три студента іенскаго университета, а "Constitutionnel" уже объявляетъ о скоромъ прибытіи сюда Гёрреса, Бёрне и совѣтника юстиціи Мартина изъ Іены; почтенный Гунтъ вѣроятно тоже не замедлитъ пуститься въ дорогу". Бёрне въ это время, когда ему приписывали самыя злыя козни, былъ какъ нельзя болѣе далекъ отъ нихъ; онъ просто наслаждался Парижемъ, онъ отдыхалъ отъ черныхъ мыслей, которыя не давали ему покоя въ Германіи, онъ чувствовалъ потребность нравственно успокоиться, и Парижъ удовлетворялъ эту потребность. "Мнѣ было хорошо въ Парижѣ -- пишетъ Бёрне въ своемъ "Дневникѣ". На душѣ у меня было такъ, какъ будто съ морскаго дна, гдѣ водолазный колоколъ спиралъ мое дыханіе, я снова выбрался на свѣжій воздухъ. Свѣтъ солнца, людскіе голоса, шумъ жизни восхищали меня. Мнѣ уже не было холодно въ сообществѣ жабъ; я во былъ больше въ Германіи". Единственное, что раздражало Бёрне въ Парижѣ, это нѣмцы, которые поспѣшили навѣстить его, чтобы поглазѣть на замѣчательнаго политическаго дѣятеля. Посѣщенія эти были ненавистны Бёрне, потому что онъ не терпѣлъ никакого притворства, не терпѣлъ фразъ, не терпѣлъ фальшивыхъ соболѣзнованій "любезному отечеству". Нѣмцы же, являвшіеся къ Бёрне, совершенно равнодушные къ участи Германіи, жъ ея свободѣ, считали своимъ долгомъ, въ присутствіи Бёрне, проливать слезы надъ бѣдною Германіей", покорно лежавшею въ. цѣпяхъ деспотизма. "Бѣдное отечество"! восклицали они и смотрѣли другъ на друга и искали взаимнаго утѣшенія въ глазахъ вѣрнаго друга. Я бы охотно -- энергически прибавляетъ Бёрне -- задушилъ этихъ мошенниковъ!" Если Бёрне съ негодованіемъ относился къ политическому индифферентизму, то еще съ большимъ негодованіемъ, съ большею ненавистью къ фальшивому либерализму и притворнымъ фразамъ.
   Шумъ парижской жизни дѣйствовалъ на Бёрне, особенно въ первые дни, первыя недѣли, какъ нельзя болѣе успокоительно, но спокойствіе, которое испытывалъ онъ тутъ, было совершенно особаго свойства, оно не напоминало ему нѣмецкаго спокойствія. "Спокойствіе -- говоритъ самъ Бёрне -- есть счастіе, когда оно отдохновеніе, когда мы сами выбрали его, сами нашли послѣ долгихъ поисковъ; но спокойствіе не есть счастіе, когда, какъ въ нашемъ отечествѣ, оно составляетъ наше единственное занятіе". Едва-ли, впрочемъ, Бёрне былъ правъ, называя то состояніе, которое томило его въ Германіи, спокойствіемъ; страна, общество, деморализованныя произволомъ, не знаютъ спокойствія, имъ знакома бываетъ одна глубокая апатія, переходящая въ летаргическое состояніе. Отсутствіе спокойной разумной жизни и есть именно главное зло общества, не пользующагося политическою свободою. Жить спокойно нельзя, когда въ людяхъ нѣтъ увѣренности, что къ нимъ не ворвутся ночью "охранители общественнаго порядка" и въ силу какого-нибудь фантастическаго заговора, по одному подозрѣнію, по одному слову наемнаго шпіона, не бросятъ человѣка въ какой-нибудь крѣпостной подвалъ. Оттого-то Бёрне и жилось хорошо въ Парижѣ, потому что онъ чувствовалъ себя спокойно, въ безопасности, внѣ всякихъ преслѣдованій. Къ несчастію онъ успокоился слишкомъ скоро, и не прошло нѣсколькихъ мѣсяцевъ, какъ онъ писалъ уже госпожѣ Воль: "не легко мнѣ, дорогая подруга, далеко не легко. Я боюсь, чтобы со мною не приключилась болѣзнь -- тоска по родинѣ, и чтобы я не поддался ей... " Лишь только онъ рѣшился высказать подобное опасеніе, значитъ, болѣзнь уже открылась въ немъ и ожидала только минуты, чтобы прорваться наружу. Бёрне испытывалъ на себѣ справедливость слов