# Злой сказочник

Савелий Дудаков

[Эпизод из истории антисемитизма в России - о романе Н.П. Вагнера "Темный путь"]

Савелий Дудаков


Злой сказочник


[Эпизод из истории антисемитизма в России -- о романе Н.П. Вагнера "Темный путь"]


Вспышки антисемитизма в ту или иную эпоху определенным образом всегда были связаны с явлениями исторического порядка, евреев обвиняли в экономических и политических неудачах страны, в возникновении войн и революций.

Так и в Крымской войне, приведшей к поражению России, были усмотрены признаки жидо-масонского заговора. Речь идет о романе Н.П. Вагнера "Темный путь".

Крымская война евреев как будто не затронула, поскольку военные действия велись в местах, где еврейское население (крымчаки, караимы) было незначительным. В сотрудничестве с оккупационными войсками были на этот раз обвинены татары: во время высадки союзников в Евпатории в 1854 г. восстали несколько татарских деревень. Возмездие последовало незамедлительно: началось массовое выселение татар из Крыма [Вольфсон Б.М. Эмиграция Крымских татар в 1860 г. // Исторические записки. 1940. М 9. С. 186-197.].

Масонство, запрещенное Александром I в 1822 г., после подавления восстания декабристов окончательно ушло в подполье. И вплоть до революции 1905 года о русском масонстве практически ничего не известно. Но полицейский аппарат государства не забывал о масонах. В "Севастопольских рассказах" Л.Н. Толстой описал судьбу офицера, пожелавшего пойти добровольцем на войну и обязанного отвечать на запрос о принадлежности его к масонской ложе. В тех же "Севастопольских рассказах" упоминаются солдаты "из жидов по наружности". Действительно, при Николае I еврейских солдат в пропорциональном отношении в армии было больше, чем солдат-христиан: при рекрутском наборе евреи поставляли десять солдат на тысячу, а христиане -- только семь. М. Алданов пишет, что участие евреев в войнах с Персией (1826-1828), Турцией (1828-1829) и в Восточной (1853-1856) было весьма заметно [Алданов М.А. Русские евреи в 70-80-х годах. Исторический этюд. -- В кн.: Книга о русском еврействе. Нью-Йорк, 1960. С. 45.]. Менее известно, что по другую сторону фронта был создан стараниями Адама Мицкевича, Армана Леви и Садык-паши (Чайковского) израильский полк и предпринята попытка создания еврейского легиона. Это было воплощением мечты Мицкевича -- увидеть Израиль, возрожденный и вооруженный. Кадры этому полку поставляли пленные евреи, добровольно служившие в полку оттоманских казаков, таких же изгоев в Турции, как и евреи в России. Поэтому упреки в измене должны быть адресованы и "некрасовцам", и конгломерату польских, немецких и древнееврейских фамилий [Подробнее см.: Ястурн М. Мицкевич. М., 1963. С. 566-575.]. Великие державы весьма холодно отнеслись к этой идее, не желая брать на себя обязательства перед евреями, равно как и Блистательная Порта, дав согласие на создание легиона, не издала официального фирмана. Видимо, этим делом не заинтересовался и барон Ротшильд, представитель которого вел переговоры с Турцией о предоставлении займа. Как бы то ни было, возможная козырная карта для антисемитских умозаключений не была, насколько мне известно, использована в русской публицистике и литературе того времени (не мог серьезно рассматриваться вопрос "еврей-воин").

Николай Петрович Вагнер принадлежит к прочно забытым писателям, возвращение к которым маловероятно даже в постперестроечную эпоху. Но имя Вагнера-ученого известно, и любая советская энциклопедия упоминает о его научной деятельности. Он родился в 1829 г. в семье профессора-медика Казанского университета. Род Вагнеров -- из крещеных евреев. Их предок, Василий Алексеевич был управляющим графа Алексея Кирилловича Разумовского и перешел в христианство в 1744 г., получив при крещении отчество своего восприемника. По именному указу императрицы от 19 марта 1745 г. он получил потомственное дворянство. Впоследствии состоял адъютантом при Разумовском [Голицын Н.Н. История русского законодательства о евреях. СПб., 1886. Т. 1. С. 51.]. Его потомок, Н.П. Вагнер стал профессором зоологии Казанского (с 1860 г.), а затем Петербургского университета (с 1871 г.), организатором и директором Соловецкой биологической станции, крупным исследователем фауны Белого моря. В 1877-1879 гг. он издавал и редактировал научно-популярный журнал "Свет", в 1891-м был избран президентом Русского общества экспериментальной психологии. Вершиной научной деятельности Вагнера признается работа 1862 года, ставшая сенсацией в научном мире: "Самопроизвольное размножение гусениц у насекомых". В этой работе впервые в мире было установлено явление педогенезиса (явление детского размножения). В 1869 году французская Академия наук присудила Вагнеру премию имени Бордена. Это, впрочем, не мешало Вагнеру быть сторонником спиритизма и полемизировать по этому вопросу с Д.И. Менделеевым. Особо следует отметить его связи с Ф.М. Достоевским: сохранилась значительная переписка между ними, по большей части касающаяся спиритических сеансов, а также возможного сотрудничества Достоевского в журнале Вагнера "Свет" (всего сохранилось семь писем Достоевского к Вагнеру, относящихся к 1875-1877 гг., и 11 писем Вагнера за тот же период). Нет никакого сомнения в том, что взгляды Достоевского, отраженные в "Дневнике писателя", оказали влияние на Вагнера. Довольно обстоятельно его научная и писательская биография изложена В.И. Мильдоном в новом биографическом словаре "Русские писатели 1800-1917" (М., 1989. Т. 1). В статью вкралась одна существенная ошибка, а также не упомянуто о трагедии в семье знаменитого профессора. Речь идет о его сыне, литераторе Владимире Николаевиче, который застрелил собственную жену. На суде выяснилось любопытное обстоятельство: родители необъяснимой жестокостью довели сына до состояния деградации. Свидетельница писала: "Владимир -- продукт странной, необъяснимой жестокости и недомыслия, заброшенный и нелюбимый ребенок. За шалости или плохие отметки его запирали на целые дни в чулан и наконец выгнали из дому. Забитость и озлобленность и, пожалуй, психическая ненормальность довели до преступления. Впоследствии нашло свое объяснение и странное обращение Кота Мурлыки с сыном: старик Вагнер был ненормален и кончил прогрессивным параличом" [Алтаев Ал. Памятные встречи. М., 1959. С. 300-304.]. Дело происходило в 90-е годы (интересно, как бы реагировал на это Ф.М. Достоевский...) [Нельзя пренебрегать обстоятельствами биографии писателя: они лучше помогают понять его книги. Общие вопросы взаимоотношения личности и творчества блестяще рассмотрены в работе: Лихтенштейн Е.И. Пособие по медицинской деонтологии. Киев, 1974.].

Что же касается литературного пути нашего героя, то он начался с редактирования в 50-х годах журнала Московского общества сельского хозяйства. Однако литературную известность ему принес сборник философских сказок и притч "Сказки Кота Мурлыки" (первое издание вышло в 1872 г., а последнее, десятое, уже в советское время -- в 1923 г.). Большинство критиков-современников сходилось на том, что по своей глубине, яркости красок, оригинальности замысла и художественной простоте изложения эти "Сказки" должны быть причислены к классике детской литературы. В других популярных книгах для юношества он, впрочем, преуспел мало. Так, по поводу вагнеровских очерков "Картины из жизни животных" С. Маршак писал, что они типичны "незаконным соединением научных сведений, анекдотических подробностей и стилистических завитушек" [Маршак С.Я. Воспитание словом. М., 1961. С. 291.].

Особняком стоит роман Вагнера "Темный путь". История его такова. Начал он публиковаться в "загадочном", "фантастическом" журнале "Ребус" в 1881 г. Печатался роман долго, вплоть до 1884 г., но опубликованы в журнале были лишь первые три части. Последняя, четвертая, вошла в отдельное издание книги (СПб., 1890). В "Ребусе" роман именовался "Темное дело", впоследствии же получил новое название -- "Темный путь", что было связано с изменениями сюжета романа, неожиданно переключавшегося с уголовного (ритуального) преступления на предмет, не имеющий ничего общего с завязкой.

Время действия романа Вагнера захватывает начало 50-х годов и доводится до 1862 г., до знаменитого Духова дня, 26 мая по старому стилю, когда в Петербурге произошли пожары. Если с конечной датой, легко проверяемой, вопрос ясен, то с начальной возникли проблемы; и в первую очередь они связаны с неточностью самого автора, спохватившегося лишь к середине романа и вынужденного дать пояснение: "...в первых и последних главах моего рассказа мне бросились в глаза неточности в цифрах годов. Не знаю, каким образом это произошло, но все происшествие отодвинулось более чем на десять лет назад и многое в рассказе становится полнейшим анахронизмом. Моя мать была убита в 1851 году..." (Ребус. 1882. No 48. С. 499).

Следует отметить, что никакой стройной сюжетной линии в произведении нет -- автор с романом не справился. Состоит он из отдельных, слабо связанных друг с другом глав. Некоторые из них, впрочем, их очень мало, имеют кое-какие литературные достоинства и могут рассматриваться как вставные новеллы.

Действие романа начинается с загадочного убийства на заброшенной мельнице. Убита мать героя, а само убийство имеет некоторую ритуальную окраску. Герой попадает на мельницу и узнает, что на ней происходят сектантские радения [Исследователи знаменитого Саратовского дела полагают, что причиной кровавого навета явилась борьба между сектами в поволжских городах. Так, в соседней Самаре из населявших ее 80 тыс. половину составляли постоянно конкурировавшие друг с другом сектанты.]. Жертвы для этих русских "афинских ночей" набирались в окрестных деревнях.

Герой, от имени которого ведется рассказ (кстати, о его фамилии -- Олинский -- мы узнаем лишь из 40-й главы первой части, а имя -- Владимир -- даже из второй части романа), пытается найти виновников убийства матери, но неожиданно для читателя, считавшего, что детективное начало должно лечь в основу сюжета, начинает заниматься всемирным заговором еврейства. Вполне резонно, что приятель героя негодует: "И ты спокойно сидишь?! Ты не обличаешь убийц и развратников!.." (Ребус. 1881. No 9. С. 80). Да, герой не изобличает злодеев, а влюбляется в красивую еврейку Сарру, цирковую актрису, получившую блестящее образование в женском заведении в Брюсселе, где она брала уроки истории и философии у д-ра Шлепфеля, а политэкономии и юриспруденции -- у д-ра Митермера. Ко всему прочему она -- агент мирового "кагала". Герой поначалу думает, что его возлюбленная -- распущенная авантюристка, но вскоре понимает, "какая ширь строго дисциплинированной свободы скрывалась в этом мнимом авантюризме". Сарра -- высокоталантливая, замечательная и даже гениальная актриса, великолепная пианистка, но всю свою красоту, весь талант она поставила на службу еврейству. Для этой цели (достижение евреями мирового господства) Сарра вступает в связь с великим князем (имя его так и не называется, но в этом эпизоде следует, видимо, видеть отголосок любовной аферы великого князя Николая Константиновича и американской авантюристки Фанни Лир).

Впрочем, выдающаяся шпионка кагала, равно как и все действующие лица-евреи, отличается невероятной болтливостью. С подкупающей откровенностью она объясняет герою: "Я ненавижу, презираю весь ваш проклятый род деспотов, гонителей бедного племени великого Иеговы. Если бы можно было обмануть всех вас, презренных, всех разорить, утопить, сжечь на медленном огне... я... я... -- и она близко, близко придвинула ко мне свое лицо, искаженное злобой, -- я, Сарра, сделала бы это собственными руками" (Ребус. 1882. No 37. С. 306).

Вместе с тем обращает на себя внимание совершенно дикое и нелепое описание Вагнером обстановки провинциального балагана, в котором вместе с Саррой подвизается и ее 12-летняя распутная сестра и где проходит тайный съезд "всемирных заговорщиков". Естественно, герой проникает в тайны кагала простейшим способом: он подслушивает, случайно оказавшись за кулисами. Сходство с антисемитскими главами романа Гёдше (Ретклифа) "После Седана" очевидна: там герои подслушивают разговоры на Совете заговорщиков на старом еврейском кладбище, здесь же в провинциальном городке, за кулисами театрально-циркового балагана. Собрание открывается обращением на немецком языке (возможно, имеется в виду идиш, называемый автором "еврейским жаргоном"): "Приветствую собрание главных вождей многострадального народа Иеговы! -- так начал раввин. -- Приветствую восток и запад, север и юг. Возблагодарим Всесильного, дозволившего нам собраться здесь и обсудить дело Божие" (Ребус. 1881. No 37. С. 307). Далее раввин продолжает: "Братья Божьей семьи! Страдания, гонения, скитания -- удел наш, но Всемогущий когда-нибудь выведет народ свой из неволи и приведет в землю обетованную. Враг восстал на нас с мечом, но мы положили золото на чашу гнева Божия, да умилостивится! Враг силен своими полчищами, но у нас есть чем купить их. Он сосет кровь из нас и чад наших. Мы сосем из него золото. Он сделал кантонистами детей наших. Но это маленькие львята, которые вырастут, посеют раздор в полках его и растерзают его внутренности. У него сила, у нас хитрость. Мы лисы Самсона и пожжем хвостами своими пажити Филистимлян. Глада и разорения выпьют они полную чашу. Матери и жены их проклянут свою плодоносную жилу, видя, как чада их у ног их будут умирать с голода. Мы, тощие кравы, пожрем жирных крав, но сперва выдоим все сосцы их. Смерть Филистимлянам! Смерть врагам народа Божьего" (Ребус. 1882. No 37. С. 307).

Безусловно, эта филиппика заслуживает пристального внимания. Некоторые фрагменты ее напоминают "Протоколы Сионских мудрецов": о силе и власти золота, о хитрости и т.п. Особо следует отметить место о кантонистах. Что имел в виду Вагнер, сказать трудно. Отметим одно обстоятельство: за 29 лет общее число кантонистов-евреев по "Краткой еврейской энциклопедии" насчитывает примерно 50 тыс. человек. Большая часть из них крестилась и растворилась в массе русского народа, составив значительный процент городского интеллигентного населения имперских городов, находившихся вне черты еврейской оседлости. Каким образом "молодые львята" могли разорвать "внутренности" врагов, осталось тайной Вагнера [Спустя много лет, после революции и отречения от престола Николая II, правые эмигрантские круги обвиняли русский генералитет в заговоре против царя. Указывалось, что ни начальник Генерального штаба генерал М.В. Алексеев, ни один из выдающихся генералов (в том числе и прославленный А.А. Брусилов) не только не поддержали государя, а, наоборот, состояли в заговоре. Еще в 1910 году генерал А.А. Поливанов сделал запись в своем дневнике о масонских связях генералов А.Н. Куропаткина, Я.Г. Жилинского, Д.И. Субботича, а также о цели евреев проникнуть в армию, в частности в Генеральный штаб, в котором уже и так были представлены они под русскими фамилиями. В последнем случае мы видим ясный намек на генерала М.В. Грулева (см.: Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907-1916. М., 1924. Т. 1. С. 94). Кто из упомянутых или не упомянутых генералов был выходцем из кантонистской семьи -- сказать трудно, но есть несколько лиц безусловно кантонистского происхождения: Иванов Николай Иудович, генерал-адъютант, командующий Юго-Западным фронтом, генерал Василий Федорович Новицкий, генерал Александр Памфамилович Николаев. Последние двое перешли на сторону советской Власти. Более того, попавший в плен к Юденичу генерал Николаев "отказался покаяться" и со словами: "Да здравствует III Интернационал и мировая революция!" -- был казнен белогвардейцами. Имеются сведения, что и генерал М.В. Алексеев происходил из кантонистской семьи. Что же касается военного министра А.Ф. Редигера (1905-1909), то он обвинялся правыми давно ("шведская фамилия и масонское сердце". -- Е.А. Шабельская). Вышеупомянутый генерал М.В. Грулев, временно исполнявший в 1909 году должность военного министра, был крещеным евреем. Генерал Брусилов был женат на Желиховской, племяннице Блаватской, увлекался мистикой. Его переход на сторону советской власти был дружно осужден белыми (расстрелявшими, кстати, единственного сына выдающегося полководца). Да и сам автор воспоминаний военный министр А.А. Поливанов также перешел на сторону красных. Ни Брусилову, ни Поливанову, ни Зайончковскому простить этого белые не могли -- под вымышленными именами они были выведены в антисемитских и антимасонских романах генерала П.Н. Краснова. Что же до проникновения в Генеральный штаб, то А.И. Деникин в своих мемуарах писал о семи своих товарищах -- евреях-выкрестах, учившихся вместе с ним в Академии Генерального штаба, шесть из которых к первой мировой войне были генералами (см.: Деникин А.И. Путь русского офицера. Нью-Йорк. 1953. С. 283). Для полноты картины добавим, что в годы второй мировой войны вождь Белого движения А.И. Деникин был обвинен нацистами в переходе в "жидо-масонский лагерь" (там же. С. 250).].

Далее тайный совет "всесветных заговорщиков", в соответствии с традицией, восходящей к роману Дюма-отца "Записки врача", приступает к анализу обстановки в странах, представителями которых они являются. Именитый вождь Востока, т.е. представитель России, перечисляет успехи (увеличение числа членов сообщества, правда, непонятно какого, утверждение Кагала в Астрахани; проникновение агентуры в Сарепту; успешная конкуренция в Казани; организация торговли в Оренбурге и т.п.) и жалуется на неосторожность собрата Бен Ицекуэ, усердствовавшего сверх меры в прошлом (т.е. в 1852 г.) при умертвлении в Саратове "двух нечестивых младенцев". Эта история уже обошлась в 50 тыс. В заключение "вождь Востока" оглашает финансовый отчет, вызвавший одобрение присутствующих.

"Именитый вождь Запада" утверждает, что они подобрали ключ к целой стране, и ключ этот золотой. Во всех министерствах имеются пружины, на которые при необходимости можно нажать, "сплетен" (создан) центр в Париже. Далее вождь Запада рассказывает о всемогуществе еврейства, в качестве примера приводя следующее: "Еще недавно захотели отнять имение у одного добровольного эмигранта Г. (тут он назвал одну известную фамилию), но Самуил фон Ротшильд пригрозил отказом в простом займе, и имение было возвращено" (Ребус. 1882. No 37. С. 307). Речь идет, конечно, о Герцене, -- по цензурным соображениям Вагнер не мог привести фамилию политэмигранта полностью. А вот что рассказывает в "Былом и думах" сам Александр Иванович о том, как Джеймс (а не Самуил) заставил Николая I подчиниться финансовым законам, равно одинаковым как для царя, так и для простого смертного: "Письмо было превосходно, резко, настойчиво, как следует -- когда власть говорит с властью... Ротшильд... требует уплаты... в случае отказа он подвергнет дело обсуждению юрисконсультов и советует очень подумать о последствиях отказа, особенно странного в то время, когда русское правительство хочет заключить через него новый заем. Ротшильд заключил тем, что, в случае дальнейших проволочек, он должен будет дать гласность этому делу через журналы для предупреждения капиталистов". Герцен без иронии называет Ротшильда императором, ибо "через месяц или полтора тугой на уплату петербургский 1-й гильдии купец Николай Романов, устрашенный конкурсом и опубликованием в "Ведомостях", уплатил по высочайшему повелению Ротшильда незаконно задержанные деньги с процентами и процентами на проценты, оправдываясь неведением законов... С тех пор мы были с Ротшильдом в наилучших отношениях; он любил во мне поле сражения, на котором он побил Николая, я был для него нечто вроде Маренго или Аустерлица, и он несколько раз рассказывал при мне подробности дела..."

Но затем вождь Запада переходит к самому главному: "Мы затеваем войну на Востоке, большую войну, в которой примут участие три державы: Турция, Англия и Франция -- может быть, пристанут также Австрия и Италия. Все поднимутся, чтобы сломить северного колосса, тяготящего над сынами Иеговы" (Ребус. 1882. No 37. С. 308). Этот пассаж является кульминацией романа. Русское правительство должно быть предупреждено, но... Есть несколько "но". Герой вступает в сделку с прекрасной Саррой и за 20 тыс. руб., возвращаемых ему, готов под честное слово дворянина "крепко молчать" о "жидовских шашнях" (Ребус. 1882. No 38. С. 314).

Второе "но" является более важным и, безусловно, следующая тирада написана под влиянием Достоевского (что легко доказуемо). Олинский рассуждает: "...что же ты не донесешь?! Ведь ты русский! Против твоей отчизны, России, вооружается жидовский кагал. Устраивает махинации, тайное общество... И ты, ты, русский продал твое молчание за женскую красоту и за 20 000 р. Стыд и срам тебе, русскому дворянину!!!... Но как же доносить?., доносить! Ведь это дело жандармов, дело полиции, и если она дурно смотрит, то, значит, ей хорошо заплачено. Притом в тогдашнее время вмешаться в какой-нибудь политическое дело было крайне опасно. В особенности в дело еврейское или жидовское (какой смысл вкладывается в различение между евреем и жидом, -- непонятно. -- С.Д.). Тут тебе сделают двадцать доносов, прежде чем ты соберешься сделать один. Нет, оно лучше, благоразумнее молчать! Да, наконец, кто бы из нас дворян, из нашего здешнего общества поступил бы в данном случае иначе? И я перебрал одного за другим из наших помещиков и с удовольствием повторял: никто! никто! никто!" (Ребус. 1882. No 38. С. 315).

"Дневник" А.С. Суворина открывается отрывком-воспоминанием о Ф.М. Достоевском, которого Суворин видел в день покушения Млодецкого на Лорис-Меликова. Достоевский говорил о странном отношении общества к политическим преступлениям и, в качестве примера, высказал мысль, что если бы он подслушал разговор о закладке адской машины в Зимнем дворце, то не смог бы обратиться с предупреждением в полицию. На предложенный вопрос и Суворин ответил отрицательно. Достоевский говорит: "И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить... Я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые мне не позволили бы это сделать. Это причины -- прямо ничтожные. Просто -- боязнь прослыть доносчиком. Я представлял себе, как я приду, как на меня посмотрят, как меня станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают: Достоевский указал на преступников. Разве это мое дело? Это дело полиции... Разве это нормально? У нас все ненормально, оттого все это происходит, и никто не знает, как ему поступить... Я бы написал бы об этом. Я бы мог сказать много хорошего и скверного и для общества, и для правительства, а этого нельзя. У нас о самом важном нельзя говорить" [Дневник А.С. Суворина. М.-Пг., 1923. С. 15-16.].

Первое столкновение героя с кагалом оканчивается судебным разбирательством, из которого явствует, что недремлющие органы времен Николая I были в курсе "жидовских интриг". Делом Владимира Олинского заинтересовался сам государь, но сцена в духе "Капитанской дочки" окончилась ссылкой героя на Кавказ. И вся вторая часть романа посвящена пребыванию сосланного в солдаты Олинского в небольшой пограничной крепости. Описание военных действий на Кавказе известно нам по произведениям Бестужева-Марлинского, Лермонтова, Льва Толстого, Мордовцева. Надо сказать, что изображение завоевания Вагнером резко отличается от тех, которые давали его предшественники. Вспомним "Героя нашего времени" Печорина, который занимается любовью, дуэлью, игрою в карты и т.п., но ни разу не задумывается над тем, почему он находится на Кавказе. Он, как и герои других "колониальных романов" -- от Бестужева до Н.Н. Каразина, -- не ищут этой причины. Только в далеком будущем будет объявлена, с одной стороны, добровольность, а с другой -- культуртрегерская функция присоединения "диких окраин". Вагнер, в отличие от своих предшественников, этот вопрос ставит: 40 лет социальной школы не прошли даром.

Гарнизон крепости, прозванной "Обломовка", мало чем отличающийся от инвалидной команды капитана Миронова, пребывал в состоянии крайне беззаботного, "обломовского" сна (Ребус. 1882. No 40. Ч. 2. С. 432-433). Время от времени отражались вылазки горцев, кончавшиеся резней. Иногда, для развлечения, усмиряли "мирных" горцев: "Зорили целые аулы... Захватывали у них скот" (Ребус. 1882. No 45. С. 472). И для чего? "Мы "великие россияне"... пойдем прививать... владычество взятки на вершины Кавказа. Мы развратим нашим хапаньем этих мирных горных детей, которые живут теперь так патриархально и не ведают, что значит подкуп. И мне опять представился "баталык". Груды тел в мирной Божьей церкви!.. Кровь!.. Разбитый иконостас... И обезображенное лицо Того, кто выгнал из храма продажных торговцев, осквернивших Его своей торговлей!.. Какой страшной, дорогой ценой покупается это отвратительное право хищенья, разврата, грабежа!" (Ребус. 1882. No 45. С. 471). Олинскому приходилось участвовать в набегах и "с ужасом видеть, как мои товарищи рубили без пощады горцев, отбивали у них баранов и лошадей. Это мало. Они начали грабить". Герой пытался прекратить грабеж, но получал глубокомысленный ответ: "Как же его не зорить... Его не зорить, он тебя зорить будет" (Ребус. 1882. No 49. С. 508). Этот диалог сродни диалогу миссионера и готтентота, пытающихся объяснить друг другу, что грабеж -- это плохо, "когда у меня угоняют скот и жен", а "когда угоняю я" -- это хорошо.

Пребывание героя на Кавказе прерывается началом Восточной (Крымской) войны, Олинского перебрасывают в Севастополь. Резюме, сделанное Владимиром, любопытно с психологической точки зрения: Кавказская война -- не война, поскольку теперь Россия попала в положение горцев перед сильнейшим неприятелем: "Кавказская война. Разве можно считать ее войной? Перед той, настоящей, европейской войной, которая стоит на пороге и грозит нашей России? Здесь наша, так сказать, домашняя война, здесь мы добиваемся у маленьких народцев необходимого куска, а там сильный, великий неприятель поднялся на нас и грозит России" (Ребус. 1882. No 50. С. 519).

Не забывает Вагнер и евреев. На последних страницах второй главы возникает новый персонаж -- Серафима Львовна. Она, говоря современным языком, -- экстрасенс. К тому же эта пророчица помешана на ненависти к евреям. Правда, ненависть ее земная, прозаическая: евреи помешали какой-то ее интрижке и попутно содрали изрядный куш (Ребус. 1883. No 4. С. 38). Новейшая Дебора предсказывает поражение России, освобождение крестьян и будущую кровавую революцию; "Освободите крестьян... Они сами себя съедят... Сперва съедят нас, помещиков, затем начнут поедать друг друга. Туча, кровавая туча висит над Россией и творит в ней страшное, темное дело... И нам нет выхода... нет!" (Ребус. 1883. No 5. С. 51). Серафима Львовна утверждает, что Россия -- "Бедная и великодушная страна! Она должна перенести долгое и кровавое испытание, прекрасную страницу народной мартирологии (Ребус. 1883. No 5. С. 30). Она же утверждает, что Восточная война началась не случайно. Цель войны (настоящей или будущей) повалить "тяготеющий над царствами кумир" и сбросить его в бездну. Евреи, по ее словам, "альфа и омега всего света", единственная нация, которой принадлежит будущее, ибо они знают, "куда идут и зачем". (Владимир Павлович при этих словах вспоминает, что нечто подобное он однажды уже слышал.) Евреи вездесущи -- у них имеются агенты повсюду: "Они невидимо держат в руках судьбы всего мира". Они устраивают европейские войны, ибо на этих войнах обогащаются. Не пройдет и полувека, как все коммерческие операции перейдут к ним. В их руках будет и литература, и наука, и искусство. "Все говорят: это "угнетенный народ"... Вздор! Иллюзия! Не они у нас, а мы у них в руках! И будем окончательно в их руках, когда они размножатся" (Ребус. 1883. No 7. С. 70-71). Заканчивается вторая часть мистическим сном Олинского, в котором он якобы присутствует на траурном пире, то сокращавшемся до разряда вечеринки, то принимавшем грандиозные размеры. Он видел государя (Николая I), Бенкендорфа, испуганного и бледного, и речь во сне шла о том, как разорвать какие-то путы. Но в центре залы, на высоком пьедестале стоял "именитый вождь Востока". И всех собравшихся на пиру опутывали нити-цепи, тянувшиеся из-под земли. Под землей отвратительные гномы, когда-то бывшие титанами, рыли землю, ворочали скалы, строили огромный склеп. И все они были опутаны цепями, которые тянулись наверх, туда, где стояли "именитый вождь Востока" и весь жидовский кагал. Гномы, бледные и истощенные, умирали,, а "наверху сильнее и ярче блестело и звенело золото жидовского кагала" (Ребус. 1883. No 8. С. 78).

И вот пророчество начало сбываться -- был осажден, а затем пал Севастополь. Вагнер довольно подробно рассказал о перипетиях сражения за город, вводя в сюжет романа новых героев, безусловно, имеющих исторических прототипов. Довольно смело, например, он вводит графа Льва Толстого (в романе граф Топкий), солдатские песни которого ходили по рукам и распевались на всех батареях. В рассуждениях графа Тонкого очень много толстовского, но, конечно, относящегося не к 50-м, а 60-70-м годам (анахронизм не смущает автора романа). Основной мотив рассуждений графа: бойня, которая происходит, бессмысленна. Положение России безнадежно: "...нас приперли в угол... отбить неприятеля мы не в состоянии... Там, где мы бросаем миллион снарядов, "он" бросает два, три миллиона... А отчего-с, позвольте вас спросить? Да оттого, что у него казны больше... За него и Ротшильды, и Мендельсоны, и Стефенсоны, и всякие соны" (Ребус. 1883. No 42. С. 381). В огне обороны Севастополя, когда "хоронили величие России", у Олинского родилась идея создать кружок единомышленников для борьбы с "темным делом". По сути, речь идет о масонской ложе, хотя, по цензурным соображениям, Вагнер прямо этого не говорит. На первом плане стоит вопрос об уничтожении крепостного права, затем -- борьба со взяточничеством и со всякой несправедливостью. Понятно, что осуществить вторую часть плана несравнимо труднее, ибо она касается натуры человека. Далее, надо стараться не допускать к власти "воинственных людей", стараться, чтоб не было засилья эгоистов. Под эгоистами автор разумеет людей, думающих о себе и о своей семье (Ребус. 1883. No 37. С. 347).

Завершается третья глава филиппикой против племени Иуды, которое "мы" вскормили, воспитали, для которого корысть и хищение -- родная стихия, которое восемнадцать веков тому назад убило "любовь человечества". Владимир Павлович обращается к читателям со страстным призывом начать борьбу против "темного дела" всемирного кагала.

Четвертая глава, -- она вошла в отдельное издание книги -- посвящена борьбе героя с темными силами. Время действия -- от окончания Крымской войны до лета 1862 года. Отец Олинского, говоря о смерти Николая I, упоминает упорно ходивший слух, что врач Мандт не смел ослушаться государя и дал ему отраву (спустя почти 40 лет этот слух был отнесен к Александру III, отравленному-де евреем-врачом Захарьиным, исполнявшим приказ жидо-масонов). Тогда же, в 1855 году была заложена основа мифа о государе-рыцаре, сломленном войной и не смогшем перенести унижения России. В дворянском собрании открыто говорится о дипломатической изоляции России. (Вагнер остается верен себе -- все разговоры ведутся под водку, -- тем самым автор бросает обвинение обществу, не желающему сосредоточиться на серьезном деле.) Новое царствование, встреченное ликованием, привело к освобождению 20 миллионов рабов. Вся Россия превратилась в громадную говорильню. Либеральная фразеология захлестнула все слои общества. В лекции об отсталости Китая, читанной по-видимому, Чернышевским, все видели прозрачный намек на свою Родину. Сам же Владимир Павлович решил воссоздать масонскую ложу. Его старшим соратником стал некий Павел Михайлович Самбунов, по-видимому, масон 20-х годов, ибо он старался наладить связи со своими старыми товарищами, которых "было довольно в разных углах России" [Вагнер Н.П. Темный путь. СПб., 1890. В скобках указываются номера страниц книги.]. Сам же Олинский вербовал адептов среди своих знакомых, -- число членов ложи в течение трех лет достигло 25 человек. Столь небольшое число "братьев" объяснено тем обстоятельством, что деятельность кружка носила мирный характер, а большинство вольномыслящих шло в радикальные организации. При вступлении в общество Олинского приносилась "братская" клятва жить не для себя, а для других, ставить несчастье "брата" выше собственного и стоять за этого "брата", как за себя. Все корыстное, себялюбивое, развращающее душу и сердце было изгнано. Это было общество трезвости, где вино, водка и азартные игры были запрещены. Члены кружка применяли конспирацию и при переписке пользовались исключительно псевдонимами (объяснение самих "братьев": их имена не должны быть известны ни обществу, ни правительству). И они же еще в 60-е годы "руководились на практике тем принципом, который теперь защищает Толстой и его последователи. Зло мы не противопоставляли злу" (236). Члены кружка противопоставляли себя и славянофилам, поскольку идеи славянофильства стояли у братьев на втором месте: "Мы были общечеловечны". И, наконец, Вагнер произносит запретное слово: "Наш кружок отчасти воскрешал масонство, но без его мистицизма" (237). Понятно, что такое общество не могло долго существовать, слшпком оно было идеальным, и спустя пять или шесть лет кружок распался. Силой обстоятельств Олинский вновь сталкивается с еврейством. Происходит это на фоне борьбы шестидесятников с правительством [Следует сказать и об отношении шестидесятников к евреям. Можно было думать, например, что А.И. Герцен будет благодарен "мировому еврейству" за спасение своего состояния. Ничего подобного. В письме к другу, перед которым нет нужды лицемерить, великий демократ опускается до обыденного бытового антисемитизма: "Какое же впечатление на тебя делает перечитывание Чернышевского? Я год и день умолял тебя перечитать "Что делать?", -- ты все прочел, Достоевского, Ергунова, но "Что делать?" не развернул. Это недаром. Мне кажется, ты боишься разочарованья". И далее, говоря о шестидесятниках, негодует: "Как же не раздавить всю эту мошенническую шайку, позорящую молодое поколение. Найди ты мне, в каком народе от Исландии до Абиссинии, -- где бы на сцене была en plein du jour (среди бела дня) такая трактирная голь, и с такими нравами? Тург[енев] с ними только пошутил -- их надобно выставить к позорному столбу во всей наготе, во всем холуйстве и наглости, в невежестве и трусости, в воровстве и доносничестве. И может, если силы не ослабеют, я еще и буду их палачом и положу им клеймо глупости на лоб. Передняя, казарма, застенок полицейский и дьячки могли только развести этот испанский воротник на шее России. Тут все -- и Бакст, отпирающийся от своих слов, сладкоглаголивый, семитический "муран" Венери и пердословный Элпидин. Сопля Вормс и гной Серно-Солов[ьевич], жиденята, утята и гуляты". Герцен А.И. Полн. собр. соч. Т. 28. С. 326. Следует добавить, что имеются сведения о еврейском происхождении самого Герцена -- см.: Еврейская старина. Пг., 1915. С. 366.]. Под прозрачными псевдонимами Вагнер выводит многих деятелей того времени, в том числе участников знаменитой коммуны Слепцова. Он находит весьма острые слова для характеристики экспериментаторов.

Впрочем, к моменту выхода романа Вагнера антинигилистическая тема была неплохо разработана в романах Лескова ("Некуда"), Маркевича ("Бездна"), Крестовского ("Панургово стадо"). Кардинальное отличие книги Вагнера от перечисленных романов состоит в том, что никакого положительного героя, борца против нигилизма у него в произведении нет. Практически нигилисты остаются без оппонента. Язвительные слова в адрес романа Чернышевского ("противуестественная утопия"), о свободной любви ("собачья любовь") не уравновешиваются призывами к максимальному личному самоусовершенствованию, поскольку сам автор признает банкротство "кружковского" дела.

На одном из собраний Олинский встретил двойника "покойной Сарры" -- красавицу Гесю. (Понятно, что имя героини выбрано автором не случайно. Оно должно было указывать на Гесю Гельфман). На собрании представитель женевского центрального революционного комитета, еврей по фамилии Карден, призывая к бунту, предлагает, во избежание провалов, создавать пятерки: "...пятерки не будут знать то, что. знает устроитель. Устроители не будут знать то, что известно заправилам, и только им одним -- заправилам -- будет известна воля центрального комитета. Тайна будет сохранена, и плоды будут принесены. Вот господа... воля, распоряжение и программа центрального революционного комитета" (289). Составление программы приписывается некоему Токунову (указание на Ткачева, Нечаева, Бакунина).

Герой, Олинский, вступает в "гражданскую" связь с Гесей. Сама же она является тайным агентом центрального комитета и превосходно знает кружковскую работу Владимира Павловича. Кстати, она насмехается над идеалом героя -- возлюбить все человечество: "Вот мы с тобой можем любить друг друга... а как любить все человечество? С какого конца его обнимать и целовать?" (298). Любовь Геси к Владимиру, точнее, их связь, носит вполне земной характер. Геся выуживает у состоятельного любовника деньги, взамен вручая расписки центрального комитета. Она требует у него средств на "злое" дело, которое в итоге должно принести "добро". Любопытна наивность героя, отказывающегося пить еврейское пиво ранее, чем его попробует прекрасная Геся, -- (старый опыт -- отношения с Саррой) не пропал даром. В итоге выясняется, что Геся не только агент тайной организации, но и дочь банкира Бергенблата, имеющего двухэтажный, шикарно отделанный каменный особняк. Банкир является одновременно и главой тайного кагала. Господин Бергенблат желает привлечь Олинского на сторону еврейского народа и потому выбалтывает (евреи в романе Вагнера вообще очень болтливы) сокровенные тайны: "Мы отчасти принадлежим к секте Ебионитов, но, во всяком случае, наши верования -- прямое наследие секты Иессеев, т.е. той секты, верования которой так ярко, определенно и сердечно выставил Великий пророк христианства" (313). Далее он вещает: "Мы, стоящие наверху стремлений всего еврейства... мы смотрим на всех с точки единения духа и свободы мысли и чувства". А в ответ на обвинения Олинского, что еврейство -- заявляющая о своей исключительности раса, которая враждебно относится ко всему человечеству, ко всем нациям, Бергенблат заявляет: "У нас нет ни кастовых, ни национальных, ни обрядовых перегородок... Наше единение касается всех наций, но оно проникает только в высшие слои" (316). Конечно, говорит Бергенблат, он не несет ответственность за всех своих единоплеменников, а страсть к золоту имеет и оборотную сторону, -- стоит лишь вспомнить о филантропин Монтефиори. Но ведь и другие нации проявляют страсть к стяжательству. Так или иначе "богатство -- это единственная земная сила, которая выше всех других сил, и там, где предстоит борьба... там необходимо быть аккумулятором и запасать эту силу" (316). (Следует обратить внимание на близость этого пассажа некоторым пунктам "Протоколов Сионских мудрецов".)

Олинский узнает, что на следующий день евреи подожгут лавки мелких торговцев на Апраксином и Щукином рынках. Истории до сих пор неизвестны виновники этих поджогов. А Вагнер знает ответ. Для чего же нужен поджог? Евреи объясняют Олинскому, что важно разорить русских торговцев, а на их место выдвинуть "наших торгашей". И наш герой в который раз прозревает: "Что это? Это какой-то заговор евреев против русских. Что же они сделают этим единением? Выдвинут их торгашескую нацию?! Задавят нашу торговлю, и без того некрепкую, понизят силу наших капиталов... Да провалитесь вы, -- негодовал он, -- все с вашей свободой и единением! Это не единение, а борьба, которой вы просто хотите задавить христианские нации, нации, полные любви к Великому Сыну человеческому и всем людям... даже к вам, "пархатым обрезанцам"" (320). Попутно герой узнает, что прекрасная Геся -- это новая Юдифь еврейского народа, ибо на нее пал жребий своим телом служить Израилю. "Тайны" масонства и еврейства наполняют содержание многих страниц романа. Вот рассуждения одного из героев о декабристах: мечта декабристов -- мечта об олигархии, о гегемонии дворянства. Теперешние реформаторы, ненавидя дворянство, мечтают об олигархии интеллигенции. Следует сравнить этот пассаж, например с текстом "Протокола" номер 1, где буквально говорится следующее: "На развалинах природной и родовой аристократии мы поставили аристократию нашей интеллигенции". Логично предположить, что создатели "Протоколов" хорошо проштудировали "трактаты" своих предшественников.

Изложение тайных планов продолжается: "Теперь в целом мире поднимаются и назревают два великих вопроса: с одной стороны... подземный змей -- это пятое рабочее сословие, а с другой, еврейство... Мы опять приходим к старому... Если мы еще не в положении древнегреческих илотов или египетских рабов, то мы будем ими, непременно будем... Мы будем работать на Израиль... в отместку за то, что он работал на египтян... история ревниво оберегает свой всемирный круг возмездия... Око за око! Зуб за зуб!.. Владыки ассирийские и вавилонские! Это Гоги и Магоги! Кто победит: рабочие или евреи! Это только близорукие не видят... -- Вы забываете буржуазию... -- Да, это и есть еврейство! Жидовство! Одни и те же стремления: задавить, поглотить, нажиться!!!" (364).

По поручению "вождя и учителя" Бергенблата Олинскому передают, что его масонский кружок может соединить восточные кружки с западными. На недоуменный вопрос -- существуют ли вообще в Западной Европе аналогичные кружки -- он получает ответ: да, есть, правильно организованные, только еврейские, по 12 коленам Израиля (384). Как видно, Олинский считал эти кружки прозелитическими организациями: "В то время я еще не знал, что существует секта "жидовствующих", что она... свирепствует у нас на юге" (384).

Принятие же христианства евреями не более чем притворство, как в этом сумел убедиться Олинский. Так, известный ему купец Моисей Иохимович Габер превращается в православного купца Хаврова Михея Якимовича, исправно ходящего в церковь к Николе Морскому и при этом заседающего в еврейском кагале. Волею автора Владимир Павлович вновь попадает на заседание всемирных заговорщиков, т.е. попросту ему удается подслушать разговоры на одном из заседаний мирового кагала, во главе которого стоит Бергенблат. Принимая отчет своего немецкого коллеги, тот разражается речью, из коей явствует, что почти все европейские правительства находятся в еврейских руках. Задолженность иностранных дворов еврейским банкирам достигла миллионов и биллионов. В списке должников на первом месте находится Австрия, на третьем -- Россия. С утверждением "Юнсьон Израилит" в России следует, впрочем, повременить, но "будущее в наших руках... мы многое приберем к рукам и мало-помалу втянем в неоплатные долге... а там науськаем нашу благодетельную Францию на Славян, Англичан -- на Турок. И Турок -- опять на Славян. И поверьте, что в конце гешефта мы втянем Россию в войну довольно крупную" (416). Что же касается внутренних дел, то план предусматривал переселение евреев в столицы: "Мы ползем медленно, но верно... Здешние биржи в наших руках... Надеюсь, что и пресса... скоро будет наша... Вы понимаете, что всего выгоднее можно действовать на семью... Там, в самом центре семейного очага, распространять и пропагандировать... Независимо от этого, мы хлопочем о выпуске газеты, даже двух газет, на еврейском языке и с еврейским направлением" (471). Что же касается пропаганды среди народа, то план прост; "Это рабочий скот, который мы надеемся победить при помощи водки и медленным, но систематическим разорением" (471). И вновь мы обнаруживаем сходство с "Протоколами", -- там, где речь идет о возможности разложения общества при помощи пропаганды и спирта, поскольку отмена крепостного права предоставила евреям возможность захватить лесную торговлю, хлебную торговлю.

Интересно, соответствовала ли действительность планам Бергенблата? Согласно данным, содержащимся в известной статье И.М. Дижура "Евреи в экономической жизни России", соплеменники Бергенблата, несмотря на дикие препятствия, чинимые правительством, сумели открыть русскому хлебному и лесному экспорту дорогу на мировой рынок. В банковском деле евреи также играли выдающуюся роль. Только в двух банках -- Московско-Купеческом и Волжско-Камском -- евреи не были представлены в совете директоров, а также среди служащих и клиентов. Во всех остальных они играли весьма существенную роль. Евреи добились успеха не только в легкой промышленности (сахарной, мукомольной, кожевенной и т.д.), но и были зачинателями промышленной добычи золота и платины, подвизались в железнодорожном деле, в машиностроении и т.д. Что же касается адвокатуры, то и здесь они были представлены блестящими именами: Грузенберг, Винавер, Пассовер. В печати евреи прославились не только в типографском и издательском деле, но и в качестве талантливых журналистов. Короче, для антисемитов открывается порядочное поле для размышления.

Но вернемся к нашему герою. Потерпев поражение в борьбе с "мировым злом", он, по воле автора, покидает Россию на целые 18 лет. Последнее, что он видит, покидая село своего друга -- масона Самбунова: "...на пригорке стояли все те же мироеды и еврейчики, победители послереформенной России".

В.И. Мильдон, автор статьи о Н.П. Вагнере в биографическом словаре "Русские писатели", пишет: "С меньшей художественной органичностью размышления автора выразились в самом объемистом сочинении "Темный путь"... претендующем на изображение событий русской и европейской общественной жизни 50-70-х годов XIX в. и представляющим собой своего рода вариант антинигилистического романа (одна из его тем -- некий международный заговор сионистов)". В принципе, написано верно, за некоторыми исключениями: выражение "заговор сионистов" выглядит слишком модернизированно, к тому же евреи в романе не пытаются вернуться на историческую родину. Вторая ошибка относится к словам "изображение русской и европейской общественной жизни", поскольку описания европейской жизни в "Темном деле" нет, что абсолютно ясно всякому, кто читал роман.

Роман можно причислить к антинигилистическим, но, равным образом, и к антисемитским, что сразу отметила еврейская пресса в связи с выходом отдельного издания 1890 г. Публикация в журнале "Ребус", видимо, внимания не привлекла. Еврейский критик "Случайный фельетонист" (Семен Фруг, известный поэт) был потрясен: жидоедское сочинение вышло из-под пера не представителя желтой прессы типа Суворина или Окрейца, а солидного ученого и известного писателя. С. Фруг останавливается на всевозможных нелепостях, переполняющих роман, но более одной части подробно проанализировать ему не удалось: думаю, рецензент-читатель утомился. Вывод, к которому приходит "Случайный фельетонист", таков: роман "Темный путь" -- произведение безусловно слабое, вымученное и бесталанное. Даже критики "Нового времени" пришли в недоумение. Один из них писал: "Напрасно г. Кот-Мурлыка не воспользовался имевшимся у него материалом для разоблачения всех ужасов, творимых евреями на пагубу бедной, беззащитной России, а воспользовался этим материалом лишь отчасти и неумело, придал фактическому материалу, имевшемуся у него в руках, такой театральный, выдуманный, приподнятый колорит", испортив сцены, которые, "может быть, набросаны автором на основании документальных данных" [Недельная хроника Восхода. 1890. No 6. С. 157.].

Что умиляет в рецензии "Нового времени", так это упоминание о "документальных данных"! Не о будущих ли "Протоколах Сионских мудрецов" вещает автор? Надо сказать, что по еврейскому вопросу Вагнер высказывался значительно раньше. В том же самом "Новом времени" он напечатал длинную статью в память Чарльза Дарвина. Перечислив научные заслуги покойного ученого и оценив значение теории эволюции, Вагнер приспособляет ее к нуждам печатающего его органа. История, говорит он, непреложно доказывает верность дарвиновского учения о борьбе видов за существование. Перенеся законы эволюции на человеческое общество, а точнее, на российское, Вагнер пишет: "Победа достанется той бродящей, кочующей нации, не имеющей отечества, которой цепкая и тягучая живучесть вырабатывалась вековым гнетом и гонениями. Это самые крепкие и опытные борцы в жизни, в борьбе за существование. Их способность применяться к условиям жизни вырабатывалась целым длинным рядом поколений. Они изворотливы, умны, ловки, находчивы, талантливы. Они на все способны и все умеют взять оборотливостью, терпением, обманом, беззастенчивой наглостью или просто нахальством. Они крепки поодиночке, но еще более крепки и страшны для всех наций своей ассоциацией, своей корпоративной национальной сплоченностью. Давно они уже поняли, что сила не в альтруизме, а в экономическом принципе. Давно они узнали горьким опытом, что самая удобная ценность, передвижная, легкоскрываемая -- это ценность дорогого металла. Давно догадались, что деньги -- единственная сила, которая может покорить мир, и теперь владеют уже полумиром, если не более. Вот те борцы, на которых блистательно оправдывается принцип Дарвина. В течение многих веков под влиянием гонений вырабатывался в этой нации подбор производителей, более ловких, находчивых, которые умеют скрываться вовремя, увернуться или откупиться от преследований. Потомство этих производителей, целый длинный ряд поколений существовал при тех же условиях борьбы, которая вошла в плоть и кровь нации, сделалась потребностью организма, и теперь только грубая физическая сила может остановить ее дальнейшие стремления в эксплуатации других национальностей" [Цит. по: Шелгунов Н.В. Ископаемые люди. Сборник статей и по еврейскому вопросу. СПб., 1907. С. 32-33.].

Шелгунов иронически замечал по этому поводу, что "муж науки" своеобразно почтил память великого Дарвина, сведя теорию эволюционизма к избиению евреев. Конечно, ирония здесь уместна. Но предложение Вагнера о применении "грубой физической силы" нашло своих адептов, и не только в России. И не случайно мы находим почтенного профессора в числе корреспондентов К.П. Победоносцева.

Шок, испытанный еврейской читательской публикой, был достаточно силен. В статье-некрологе, написанной А.Г. Горнфельдом, мы находим горькие слова: "Смерть вернула мне Кота-Мурлыку. Милый старый друг далекого раннего детства, он давно умер для меня... тогда, когда уже студентом я прочел его "Темный путь" и в ужасе отшатнулся от этого знакомого ласкового лица, перекошенного страшной и злобной гримасой" [Горнфельд А.Г. Книги и люди. СПб., 1908. С. 228.]. Далее Горнфельд вспоминает о страшном, болезненном ударе, который он испытал, прочитав новые произведения учителя: "В их диком, исступленном, клеветническом антисемитизме есть что-то безумное, кошмарное". Говоря о тех страницах романа, где описано, как еврейство планирует свои преступления на погибель арийского мира, Горнфельд употребляет уже новую семантику, "послепротокольную": "...еврейские старейшины совещаются о том, как вернее и злокозненнее погубить весь арийский мир" [Там же. С. 233.]. Для Горнфельда -- неизбывная обида видеть, как создатель Кота-Мурлыки громоздит кошмары и возводит безобразную клевету. Но маститый критик отметил и то, что антисемитизм Вагнера упал на неблагодарную почву. Ибо его антисемитизм -- нелеп, лубочен, слишком отдает психиатрией, чтобы иметь значение вне тех кругов, которым он, в сущности, и не нужен: там едят евреев без идеологии. Благородство Горнфельда нашло отражение и

в последних словах: "Мы ушли далеко от любви к друг другу... но мы не кинем в его могилу камня" [Там же. С. 234.].

В статье "Русская ласка" недобрым словом вспомнил Вагнера -- Кота-Мурлыку и Жаботинский [Жаботинский В. Избранное. Иерусалим, 1990. С. 89.].

Большинство исследователей антисемитской литературы -- Куниц, Заславский, Львов-Рогачевский, Соболь -- даже не вспоминали Кота-Мурлыку. Но и деятели правого лагеря практически ни разу не воспользовались его именем: переиздать Вагнера -- можно, но читать -- вряд ли. Да и никакой позитивной программы борьбы с мировым злом он не предлагает. Его герой -- это не герой Маркевича, Лескова, Крестовского -- истинно русский патриот, готовый жертвовать жизнью в борьбе против "мирового кагала". Да и осуждение Кавказской войны или изображение русской деревни -- сплошь пьяной, развратной, сифилитической [Русская медицинская статистика прошлого века это подтверждает. Интересные данные, относящиеся к эпохе Крымской войны, приводит В.Н. Никитин. Его полк, расквартированный неподалеку от города Боровичи, был чуть ли не поголовно заражен сифилисом, которым болела вся округа (Никитин В.Н. Воспоминания // Русская старина. 1906. No 9. С. 611-612)], торгующей 10-летними девочками -- также не может вызывать восторга охранителей.

Шли годы. Вагнера не вспоминали. А если в эмигрантской прессе имя его и всплывало, то почти всегда оно ассоциировалось со знаменитыми сказками Кота-Мурлыки [Впрочем, и в "Сказках Кота-Мурлыки" попадаются антисемитские пассажи. Так, например, в рождественской сказке "Мирра" под прозрачным псевдонимом князя Павла Антоновича Сгаборского выведен граф Павел Строганов, которого ограбили "проклятые жиды", заманив в свои сети при помощи красавицы-еврейки, утверждавшей, что в ее жилах течет кровь древних фараонов, ниневян, ассуров, мидов, персов, хананеян, халдеев, хазар. Она по прямой линии - потомок колена Иуды. В героине Мирре, по ее опять же заявлениям, воплощена лучшая часть крови избранного народа Еговы. Имеются антисемитские выпады и в других вещах Кота-Мурлыки: "В ночь на новый год", "Талька". Внимательный современник отметил, что Кот-Мурлыка на старости лет сеет вражду и рознь своим талантом и пером. (Фруг С.Г. -- Случайный фельетонист // Недельная хроника Восхода. 1888. No 18. С. 422-430).]. И тогда память связывала знаменитого зоолога и сочинителя детских книг. Такова уж память эмигранта, что Вагнеру приписывались и доброта, и мудрость. Борис Пантелеймонов писал: "Вагнер был профессором зоологии в Петербургском университете. Он известен и как сочинитель сказок -- Кот-Мурлыка. Поэт и мистик. Держал белую мышь и никогда с ней не расставался... С профессором Вагнером -- зоолог и поэт! -- интересно поговорить. Всю жизнь познавал живое, соединил положительное знание с мистикой, имел таинственного друга-мышь, -- у него составилось свое представление о душе животного. Несомненно, этот бородатый чудак дошел до какой-то особой мудрости" [Пантелеймонов Б. Мы жили с Вагнером // Новоселье (Париж-Нью-Йорк. 1950. No 42-44. С. 54.].

Читатель вправе оспорить эту мысль. Но с Котом-Мурлыкой случались и не такие метаморфозы. Кто может доверить, что такие сказки, как "Макс" и "Волчок", использовались народовольцами в качестве пропагандистского материала? Но об этом вспоминает Макар-Синегуб [Тихомиров Л. Заговорщики и полиция. М., 1930. С. 159.].

В сборнике, посвященном памяти отца Меня, напечатана статья В.Н. Топорова, где о Н.П. Вагнере говорится как о защитнике евреев. Это недоразумение. А что касается коллективного протеста 55 русских писателей, направленного в защиту двух журналистов-евреев -- Чайкина и Горвица -- ошельмованных в журнале "Иллюстрация", то прав был профессор III. Эттингер, считавший, что протест этот, опубликованный в катковском "Русском вестнике", был направлен не в защиту евреев, а в защиту свободы слова. Достаточно вспомнить, что спустя десятилетия Вл. Соловьев не мог собрать такую представительную аудиторию для подписания протеста против погромов.


=========================================

Публикуется по изд.:

Дудаков С.Ю. История одного мифа: Очерки русской литературы ХIX -- XX вв. -- М.: Наука, 1993. -- С. 242-269.