# Приключения трех русских и трех англичан в южной Африке. Жюля Верна. Спб. 1873

Жюль Верн

## Приключенія трехъ русскихъ и трехъ англичанъ въ южной Африкѣ. Жюля Верна. Спб. 1873.


Обаяніе научныхъ истинъ, излагаемыхъ въ популярной формѣ, слишкомъ велико, чтобы литературная промышленность не находила интереса въ злоупотребленіи пополяризаціей. Поэтому, когда неувядаемый Жюль Вернъ, фабрикуя свои пузыри, надутые фантасмагорической чепухой, принимаетъ солидный видъ просвѣтителя, насъ нисколько не удивляетъ этотъ пріемъ, ибо даже такіе молодцы, какъ Дебэ, Мильчевскій или романистъ Бэло, увѣряютъ, что они отнюдь не имѣютъ намѣренія эксплуатировать клубничные инстинкты простодушныхъ читателей, но безкорыстно стремятся къ просвѣщенію публики. Мы знаемъ, что почитатели Верна, вольные и особенно невольные, съ негодованіемъ отвергнутъ эту параллель, но мы все-таки настаиваемъ на ней, потому что находимъ несправедливымъ относиться иначе къ его пресловутымъ издѣліямъ. Это тотъ-же видъ грубой поддѣлки подъ тонъ и духъ науки, то-же беззастѣнчивое желаніе провести читателя на мякинѣ. Иногда взрослые поддразниваютъ любопытство дѣтей тѣмъ, что какую-нибудь пустую и ни на что непригодную вещь обертываютъ для вящаго эфекта въ ярко-размалеванныя бумажекъ, и Жюль Вернъ прибѣгаетъ къ такого-же рода бумажнымъ эфектамъ. Съ терпѣніемъ, но безъ всякаго любопытства перевертывали мы страницу за страницей его новой книжонки и ничего не нашли въ ней, кромѣ какого-то беллетристическаго кривлянья, или, точнѣе сказать, нашли 314 бумажекъ, въ которыкъ ровно ничего не завернуто и ровно ничего не положено. Жюль Вернъ очень хорошо сообразилъ, что сбытъ литературнаго хлѣба безъ примѣси беллетристической трухи невыгоденъ, но онъ сообразилъ также, что труха отлично сойдетъ подъ именемъ популярнаго разсказа о научныхъ предметахъ. Что это за научные предметы, объ этомъ читатель никогда не узнаетъ изъ сочиненій Верна. Въ "Приключеніяхъ трехъ русскихъ и трехъ англичанъ" дѣло, повидимому, идетъ о томъ, чтобы дать понятіе о способахъ измѣренія земной поверхности для опредѣленія величины одного градуса,-- предметъ, какъ видите, серьезный, но совершенно ясный. Изъ всей книги Жюля Верна едвали, однако, можно выловить три-четыре названія инструментовъ и приборовъ, употребляемыхъ для измѣренія, авторъ даже не далъ себѣ труда толково описать ихъ употребленіе, не говоря уже о томъ, что о производствѣ самаго измѣренія рѣшительно невозможно составить себѣ сколько-нибудь яснаго представленія изъ его развязной болтовни. Авторъ просто издѣвается надъ своими поклонниками, подавляя малѣйшіе запросы ихъ мысли вымыслами своей фантазіи. До чего доходитъ безцеремонность его шутовства, можно судить изъ того, напр., что онъ угощаетъ читателей цѣлыми выписками изъ спеціальныхъ учебниковъ безъ всякаго разъясненія встрѣчающихся тамъ терминовъ. Цѣль его задачи состоитъ въ томъ, чтобы разъяснить, какъ производится измѣреніе земного градуса, и казалось-бы, этимъ только и слѣдовало заняться ученому автору, ибо эта задача требуетъ обширныхъ разъясненій, загрогивая множество разнообразныхъ вопросовъ геометріи и геодезіи. Но авторъ очень просто отдѣлывается отъ этой задачи; гдѣ-то въ сторонѣ и ни къ селу, ни къ городу онъ дѣлаетъ выписку изъ учебника космографіи какого-то французскаго профессора, писавшаго, очевидно, для спеціалистовъ по геометріи, а затѣмъ уже ни разу не возвращается къ этому вопросу. Но всего курьезнѣе то, что, дѣлая эту выписку, гдѣ говорится о совершенно неизвѣстныхъ простому читателю теодолитахъ, базисахъ, или рѣшеніяхъ трехугольниковъ, авторъ не приложилъ даже чертежа къ этой выпискѣ, безъ котораго она теряетъ смыслъ и для спеціалиста, разбирайте, молъ, сами, какъ знаете, и не говорите, что авторъ не имѣлъ никакого дѣла съ истинами науки. Въ результатѣ оказывается, что авторъ ли невинность сохранилъ, и капиталъ пріобрѣлъ". Но чѣмъ-же наполнена книга Жюля Верна, спроситъ меня читатель, и почему его читаютъ и переводятъ на всѣ европейскіе языки? Прежде всего мы должны замѣтить, что успѣхъ книги только въ глазахъ литературныхъ барышниковъ служитъ безусловнымъ мѣриломъ ея внутренняго достоинства. Есть книги, успѣхъ которыхъ, напротивъ, бываетъ иногда слѣдствіемъ негодности или пустоты ихъ содержанія, и къ числу ихъ мы, незадумываясь, относимъ и настоящее сочиненіе Жюля Верна. Если снять цѣликомъ мутную беллетристическую пѣну, которой насыщена книга Верна, то мы едва отыщемъ въ ней нѣсколько микроскопическихъ капель чего-то научнаго, но и эти нѣсколько капель, какъ-мы видѣли, пропадаютъ безслѣдно для читателей-неспеціалистовъ. Весь букетъ книги заключается, слѣдовательно, въ ея беллетристикѣ, и на нее-то жадно набрасывается большинство читателей,-- то громадное большинство, которое по своему умственному развитію еще не вышло изъ дѣтскаго возраста. Что касается дѣтей, для которыхъ преимущественно и пишетъ Вернъ, то ихъ, конечно, исключительно займутъ его сказочные вымыслы, и чѣмъ неестественнѣе и фантастичнѣе они, тѣмъ менѣе шансовъ на то, чтобы ребенокъ остановилъ свой умъ на научной сторонѣ разсказа. Въ этомъ-то и заключается безсмысліе всѣхъ фантастическихъ разсказовъ, претендующихъ на сообщеніе ребенку тѣхъ или другихъ научныхъ свѣденій. Его свѣжій, здоровый умъ протестуетъ противъ искуственнаго, неестественнаго смѣшенія дикихъ образовъ фантазіи съ реальной дѣйствительностью научныхъ истицъ, онъ рѣзко, хотя безсознательно отдѣляетъ этотъ бредъ и выбрасываетъ изъ него все, что носитъ на себѣ характеръ возможнаго и разумнаго. Ребенокъ будетъ наслаждаться самыми безобразными продуктами фантазіи, но его никакъ нельзя вывести, незамѣтно для него самого, какъ полагаютъ авторы разсказовъ изъ міра фантастическихъ грезъ, въ сферу объективнаго знанія; онъ почувствуетъ, что наука, въ сѣти которой хотятъ уловить его умъ, не.-имѣетъ ничего общаго съ иллюзіями больной фантазіи, онъ разглядитъ бѣлыя нитки, которыми пришиты научныя идеи къ сказочнымъ небылицамъ, и цѣликомъ погрузится въ міръ фантастическихъ образовъ. Почему ребенокъ пропускаетъ скучныя для него страницы полезнаго знанія и отдаетъ предпочтеніе самой нелѣпой баснѣ,-- это вопросъ другой. Во-первыхъ, эти страницы убійственно скучны и невыносимо сухи, какъ, напримѣръ, безтолковая выписка Жюля Верна изъ спеціальнаго учебника космографіи, а во-вторыхъ,-- и эта причина весьма серьезна,-- ребенокъ, по своей неразвитой, эмбріональной природѣ, тяготѣетъ больше къ міру фантазіи, чѣмъ разсудка. Запасъ его положительныхъ знаній и опыта такъ скуденъ, что онъ не можетъ найти въ нихъ надежнаго руководителя для безошибочнаго мышленія. Встрѣчаясь впервые съ чуждыми его пониманію явленіями окружающей среды, ребенокъ принужденъ, вслѣдствіе недостатка опыта и логики для объясненія ихъ, прибѣгать къ единственно возможному для него способу -- къ аналогіи съ самимъ собою. Отсюда наклонность у дѣтей приписывать человѣческія свойства неодушевленнымъ предметамъ, воображать, что ихъ куклы одарены волей, умомъ и т. д. Слѣдовательно, любовь дѣтей къ чудесному есть прямой результатъ недостаточности ихъ умственнаго развитія на почвѣ положительнаго, грубаго опыта, и потому эта любовь можетъ и должна быть уничтожена только культированіемъ ихъ мозга научными идеями. Есть педагоги, которые убѣждены, что сказки полезны или даже необходимы для развитія ума ребенка, потому что онѣ по своему характеру сродны его душѣ. Мотивъ, лежащій въ основаніи этого убѣжденія, какъ мы уже замѣтили, совершенно справедливъ: сказки дѣйствительно сродны душѣ ребенка, онѣ бесѣдуютъ не съ его умомъ, который у него еще не развитъ, но съ его воображеніемъ; онѣ, такъ-сказать, потакаютъ его наклонности къ чудесному и вполнѣ гармонируютъ съ ней. Но педагоги, настаивающіе на пользѣ сказокъ, упускаютъ изъ виду маленькую бездѣлицу: они забываютъ, что изъ ребенка дѣлается взрослый человѣкъ, или, какъ говоритъ старая англійская пословица, "ребенокъ есть отецъ взрослаго человѣка". Задача воспитанія состоитъ именно въ томъ, чтобы шагъ за шагомъ разрушать, съ помощію положительнаго знанія, въ умѣ ребенка фантастическія иллюзіи воображенія, которыя пускаютъ корни тѣмъ глубже въ его душѣ, что онъ не въ состояніи противупоставить имъ сужденій разумныхъ, основанныхъ на раціональномъ опытѣ. Только потому, что сказки сродны душѣ ребенка, онѣ вредны для него, какъ и многое, что, повидимому, вытекаетъ изъ его природы, но въ сущности портитъ и искажаетъ ее. Поэтому вредно не сдерживать или, что еще хуже, поощрять въ ребенкѣ наклонность къ чудесному, которая въ крайнемъ своемъ развитіи служитъ источникомъ галлюцинацій, столь часто встрѣчающихся въ дѣтскомъ возрастѣ. Только совершенное непониманіе психической природы ребенка могло внушить Педагогамъ мысль развивать ее посредствомъ сказокъ. Они поступаютъ совершенно такъ, какъ поступаетъ господинъ Погосскій съ крестьянами и солдатами, которыхъ онъ думаетъ развить своими фантастическими разсказами о лѣшихъ и нечистой силѣ, заставляя ихъ фигурировать въ обыденной жизни крестьянина. Удивительно, какъ г. Погосскому не придетъ на мысль, что крестьянинъ приметъ за чистую монету вымыслы его фантазіи, потому что они составляютъ неразрывную часть его натуральной философіи, а въ такомъ случаѣ какую-же услугу оказываетъ г. Погосскій крестьянину и окупятъ-ли его жиденькія нравственныя сентенціи, разведенныя въ цѣлой лужѣ чертовщины, тотъ вредъ, который наносятъ его разсказы?

Однако, мы ничего еще не сказали о беллетристической сторонѣ книги Верна, въ которой эта сторона занимаетъ самое видное мѣсто. По говорить о ней серьезно рѣшительно нельзя, потому что она, какъ фельетонная болтовня, не представляетъ ничего цѣльнаго и законченнаго. Издательская реклама до того завралась въ предисловіи къ "Приключеніямъ трехъ русскихъ и трехъ англичанъ", что называетъ разсказы Верна "талантливыми", исполненными высокаго "драматизма" (!!!) и "въ высшей степени увлекательными". Этотъ "высокій драматизмъ" состоитъ -- въ чемъ-бы вы думали?-- въ томъ, что въ южную Африку собираются нѣсколько ученыхъ и двое изъ нихъ, самыхъ знаменитыхъ, начинаютъ между собою ссору, которая и разнообразится фантазіей Верна на всѣхъ страницахъ его книги. Ссорятся ученые потому, что одинъ -- русскій, а другой -- англичанинъ; одинъ говоритъ: "пойдемъ на сѣверъ", другой говоритъ: "пойдемъ на югъ". Удивительно высокій и, главное, поучительный драматизмъ! Въ томъ-же предисловіи беззастѣнчивая реклама, восхваляя Верна, такъ зарапортовалась, что и не замѣтила, какъ въ попыхахъ сама-же хватила камнемъ въ лобъ излюбленнаго ею автора, говоря, что "онъ съумѣлъ въ дѣйствующія лица своихъ разсказовъ -- ученыхъ, предпринимающихъ рѣшеніе невозможныхъ задачъ,-- вдохнуть жизнь. Болѣе строгаго приговора нельзя произнести надъ фокусничествомъ Жюля Верна. Его ученые, дѣйствительно, предпринимаютъ рѣшеніе невозможныхъ задачъ, а авторъ выдаетъ ихъ за живыхъ людей. Если-бъ мы выдали читателю безграмотный переводъ какого-нибудь иностраннаго сочиненія за грамотный или если-бъ мы сказали, что первыя страницы книги Верна, въ которыхъ встрѣчается столько неправильныхъ и иногда безсмысленныхъ выраженій, изложены чисто-русскимъ языкомъ, то, очевидно, мы поступили-бы такъ-же, какъ Жюль Вернъ. На русскомъ языкѣ нельзя сказать, какъ говоритъ переводчица Верна, сапоги, изъ дикаго кита, какъ нельзя сказать сапоги изъ быка или сапоги изъ коровы. На русскомъ языкѣ не говорятъ также Готтентотія и избѣгаютъ такихъ словъ, какъ минерализированный, тѣмъ болѣе, что его легко можно замѣнить русскимъ словомъ: окаменѣлый. Но что касается безсмысленной фразы, что въ центральной Африкѣ растутъ камни, и ихъ даже больше, чѣмъ растеній, то ее нельзя сказать ни на одномъ языкѣ, и мы не знаемъ, принадлежитъ-ли эта фраза безграмотной переводчицѣ или идіотической фантазіи Жюля Верна.


"Дѣло", No 1, 1873