# Наденьте очки, господин профессор

Шарль Вильдрак

## Шарль Витльдрак. Наденьте очки, господин профессор


Шарль Вильдрак, талантливый поэт и автор известной книги "Тенасите", недавно провел вместе со своим другом Люком Дюртеном несколько месяцев в СССР.

Шарль Вильдрак высмеивает статью, напечатанную в роялистском и фашистском еженедельнике "Кандид" одним бордоским врачом, побывавшим в СССР


Господину профессору Пьеру Moриаку, декану медицинского факультета в Бордо, не везет. Он провел несколько времени в СССР, прибыв туда с рейсом "Де Грасса". Происходя из страны Монтеня, он вступил на берег Черного моря с твердым намерением проявить высокую степень незаинтересованности и свободы суждения.

Увы! Господин профессор одел при этом единственные подходившие ему очки -- очки завершенного реакционера, реакционность которого, несомненно, еще усилилась с годами. Поэтому он увидел плачевные вещи, вполне достойные быть рассказанными в "Кандиде", этом "честном" еженедельнике, который сам проявляет такую высокую степень незаинтересованности и свободы суждения.

Господин профессор рассказывает нам, что его спутники и он сам ехали из Грузии в спальных вагонах, которые Интурист выслал для них из Москвы специально, затратив на это немала денег, что доказывает, что спальный вагон -- неведомое чудо в Батуме.

Странно! За неделю до поездки профессора мы приехали в этот самый Батум из Тифлиса в спальном вагоне, Люк Дюртен и я. Мы не были привилегированными лицами, а между тем в нашем поезде, который отходит каждый вечер из Тифлиса, было несколько спальных вагонов.

"В Грузии, -- рассказывает нам г-н Пьер Мориак, -- трудно путешествовать ночью благодаря требованию закрывать окна, так как, несмотря на присутствие вооруженного солдата в каждом купе, воры путешествуют по крышам вагонов и, проскальзывая в открытые окна, крадут все, что попадается им иод руку. Около трех часов утра я услышал над своей головой беспорядочную беготню: это была охота за человеком".

Бррр! Положительно, вам не везет, г-н профессор. Я в течение месяца ездил по советским железным дорогам, и, в частности, по Грузии. Я никогда не видел вооруженных солдат в каком-нибудь купе или вагоне, и, если я и все остальные не открывали окон во время хода поезда, мы делали это потому, что русские железные дороги во многих районах страдают и всегда страдали от недостатка щебни, и состав поднимает поэтому целые облака пыли.

Разумеется, и в грузинском поезде пассажир может быть ограблен так же, как и в экспрессе Монте-Карло или на вокзале Чаринг-Кросса, но ведь с профессором, несмотря на все это невезение, этого все-таки не случилось так же, как не случилось этого ни с кем в многочисленных поездах, в которых я ездил.

Что касается ночной беготни по крышам вагона, то она меня заставляет призадуматься. Кто знает? Может быть, это был какой-нибудь обход ГПУ с парашютами?

Но в репортаже г-на Мориака эта "охота на человека" идет лишь на закуску. В спальном вагоне обычно спят или пытаются спать; там нельзя увидеть ничего, кроме сна. Зато как расширяются зрачки профессора, когда он среди бела дня выходит из поезда! Что видит он повсюду? То, что он несомненно уже давно ожидал увидеть: глаз Москвы! Кажется, в Туапсе этот глаз Москвы имеет даже белую фуражку.

В Одессе, исключительно чистом, веселом, живом городе с замечательным пляжем, на который попадаешь через цветущую и благоустроенную аллею, профессор нашел то, чего он искал: рябые фасады, окна, заклеенные бумагой, и жалкую старую женщину. У каждого свой вкус: я искал кафе и нашел его, совершенно новое и великолепное, с громадной террасой, возвышающейся над портом, над набережной, такой же оживленной по вечерам, как Рамбла в Барселоне, и я видел там веселых юношей, танцевавших с изящными молодыми девушками.

Г-н декан же увидел в Одессе "мерзкие" трамваи, в которых пассажиры висят на ступеньках. Держу пари, что он даже не заметил этих же самых трамваев и этой же самой картины в Марселе или Неаполе, и что он никогда не посещал наше демократическое метро в восемь часов утра.

В чем я совершенно согласен с профессором, так это в том, что туризм с обязательством подчиняться расписанию и гиду оставляет слишком мало свободы. Но я нахожу, что он немного впадает в крайность, обвиняя в этом режим и называя автомобиль "арестантской повозкой" только потому, что это советский автомобиль.

В самом деле, профессор не должен бы -- он, такой свободный и такой непредубежденный ум -- выбирать такой несуразный способ путешествия, который требует стадного послушания и не позволяет никакого частного наблюдения или глубокого изучения. Или он должен бы был -- он мог сделать это, что бы ни говорил -- покидать гида и экспедицию в промежутке между часами еды.

Я видел, как некоторые из его собратьев с физиологического конгресса -- другой караван -- одни, на свободе, скитались по Ялте и Киеву. Правда, они не были деканами и не видели глаз Москвы за каждыми очками и даже на стеклах своих собственных очков.

В самом деле, профессор признается, что он проник без разрешения и сверх программы в православную церковь в Тифлисе; и он восхваляет героизм священников, "этих хранителей веры". Почему же у него не хватило смелости проникнуть в ясли, в дома отдыха, в парки культуры, в детские театры?

Но он возносит внушительную и, я думаю, немного преувеличенную хвалу мощности коммунистической пропаганды, которая, говорит он, обрушилась на экипаж "Де Грасса": в Одесском порту 80 человек, которые не несли службы, сошли на берег. Они вернулись в девятнадцать часов, с красными галстухами, с поднятыми кулаками, распевая Интернационал. Как видите, потрясающее обращение!

Невольно вздрагиваешь при мысли о том, что случилось бы, если бы весь экипаж получил отпуск на день! Что касается декана, хорошо, что он захватил свои очки, иначе Бордо увидело бы его сегодня в красном галстухе, а читатели "Кандида" были бы лишены беспристрастного и поистине назидательного репортажа.


------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Огонёк", 1935, 30 ноября, No 33 (543). Стр. 8.