Витберг Федор Александрович
Ревнители русского слова

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

РЕВНИТЕЛИ РУССКАГО СЛОВА.

(Рѣчь, сказанная въ открытомъ общемъ собраніи "Союза ревнителей русскаго слова", 25-го марта 1898 г.) *).

*) Приготовляя эту рѣчь къ печати, я значительно ее распространилъ и дополнилъ.

   27-го января 1897 года господиномъ министромъ внутреннихъ дѣлъ утвержденъ уставъ "Союза ревнителей русскаго слова". Цѣли его такъ опредѣлены въ §§ 1, 2 и 3 устава:
   "Союзъ ревнителей русскаго слова ставитъ себѣ цѣлью пробуждать въ русскомъ обществѣ уваженіе къ самобытности и кореннымъ свойствамъ русской рѣчи, поддерживать и развивать любовь къ ней, способствовать сближенію книжнаго языка съ народнымъ и тѣмъ содѣйствовать выработкѣ общепонятнаго русскаго языка, какъ главнѣйшаго орудія распространенія просвѣщенія во всѣхъ слояхъ русскаго народа.
   "Ближайшая задача Союза состоитъ въ изысканіи мѣръ къ освобожденію нашего современнаго языка отъ излишнихъ иностранныхъ словъ и оборотовъ рѣчи, въ посильной разработкѣ богатствъ русскаго народнаго языка и въ усиленіи этимъ путемъ его образовательнаго значенія въ семьѣ и школѣ.
   "Для исполненія этой задачи Союзъ заботится о выясненіи, въ какомъ именно значеніи употребляются иностранныя слова въ нашей книжной рѣчи; о замѣнѣ ихъ равнозначущими русскими, о составленіи соотвѣтствующихъ цѣлямъ Союза словарей; а также оказываетъ содѣйствіе къ соблюденію чистоты русскаго языка въ народныхъ книгахъ и учебникахъ".
   Невольно возникаетъ вопросъ: зачѣмъ понадобился такой Союзъ? Неужели въ настоящее время можно серьезно говорить о необходимости пробуждать въ русскомъ обществѣ "уваженіе къ самобытнымъ и кореннымъ свойствамъ русской рѣчи?" Неужели надо въ настоящее время "поддерживать и развивать любовь къ ней?" Неужели и въ настоящее время приходится еще "содѣйствовать выработкѣ общепонятнаго русскаго языка?" И это послѣ цѣлаго ряда такихъ писателей, какъ Пушкинъ, Лермонтовъ, Гоголь, Тургеневъ, Гончаровъ, Писемскій, Майковъ, Островскій, графъ Л. Н. Толстой, въ произведеніяхъ которыхъ русскій языкъ именно и достигъ своего полнаго развитія и является во всей силѣ своей красоты и выразительности, во всемъ разнообразіи своихъ природныхъ свойствъ!
   Но что же тутъ страннаго?! Въ сочиненіяхъ нашихъ писателей русскій языкъ дѣйствительно является во всемъ своемъ блескѣ, но онъ въ нихъ и остался и, къ сожалѣнію, далеко еще не перешелъ въ общее употребленіе, не сдѣлался общимъ достояніемъ.
   Такъ было восемьдесятъ семь лѣтъ тому назадъ, почти такъ это и теперь. Въ 1812 году одинъ изъ членовъ Московскаго Общества Любителей Россійской Словесности, извѣстный профессоръ Московскаго университета А. Ѳ. Мерзляковъ, говорилъ въ Обществѣ рѣчь, въ которой, между прочимъ, провелъ такую параллель:
   "Можно сравнить въ настоящее время свѣдѣнія наши объ обширномъ языкѣ россійскомъ съ свѣдѣніями о пространной Россійской имперіи. По сю пору различные ея климаты, ея безчисленныя произведенія, самые народы, ее населяющіе, нравы ихъ и обычаи знакомы намъ только поверхностно. Лепехины, Крашенинниковы, Палласы, Мусины-Пушкины протекли только по общимъ путямъ сего обширнаго океана; ихъ открытія, сколько ни важны,-- по собственному признанію наблюдателей,-- только начатки открытій...
   ... Такъ и въ словесной области,-- говорилъ Мерзляковъ,-- Ломоносовы, Сумароковы, Херасковы, Державины, Петровы то же въ литературѣ, что Лепехины и его товарищи въ испытаніи природы. Они открываютъ намъ чудесное великолѣпіе языка; но они всѣ испытали токмо одинъ рудникъ: стихотворство; мы не знаемъ его въ другихъ отношеніяхъ. У насъ нѣтъ Локковъ, Невтоновъ, Монтескье, Дюмарсе, Кантовъ, Лавуазьеровъ".
   Это указаніе Мерзлякова на узкость и ограниченность той области, въ которой совершенствуется нашъ языкъ, не потеряло своего значенія и до сихъ поръ. Наши великіе писатели говорятъ прекраснымъ, чистымъ, изящнымъ, выразительнымъ русскимъ языкомъ, но мы-то всѣ говоримъ далеко не такимъ языкомъ; мы только наслаждаемся имъ въ произведеніяхъ нашихъ писателей, а сами продолжаемъ довольствоваться языкомъ, насквозь наполненнымъ нерусскими словами, оборотами и выраженіями, различными "выдуманными" словами, темными, малопонятными фразами. Не даромъ же раздаются безпрестанно жалобы на языкъ нашихъ газетъ и журналовъ, на языкъ нашихъ учебниковъ и ученыхъ сочиненій и даже на языкъ произведеній литературныхъ. А сколько жалобъ слышится по поводу нашего до сихъ поръ не установившагося правописанія?! Неудовлетворительность и неопредѣленность нашихъ грамматическихъ правилъ стали общимъ мѣстомъ, признаются чѣмъ-то роковымъ и неустранимымъ. А наша научная терминологія, почти сплошь составленная изъ иностранныхъ словъ!
   И опять скажу: удивительнаго въ этомъ ничего нѣтъ. Нашъ языкъ и по признанію великихъ нашихъ писателей, и по нашему Собственному внутреннему сознанію богатъ и обиленъ, но это богатство до сихъ поръ продолжаетъ существовать въ сыромъ, такъ сказать, видѣ, и его научная обработка не только не закончена, но почти можно сказать -- только, только что начата.
   И хотя давно уже считается общепризнанною истиной, что языкъ человѣка есть своего рода организмъ, живущій своею собственною, органическою жизнью и развивающійся по законамъ всякаго организма, но этой жизни и этому развитію можно и должно помогать путемъ научнаго изученія языка и его научной обработки. Если языкъ есть организмъ, то въ немъ, какъ во всякомъ организмѣ, могутъ возникать, и дѣйствительно возникаютъ, всякія явленія, какъ правильныя, такъ и уродливыя, болѣзненныя, являющіяся слѣдствіемъ случайностей, личнаго произвола и неумѣнья, личнаго вкуса. Во всемъ этомъ надо разобраться, а это дѣло науки.
   Но давно ли существуетъ у насъ наука русскаго языка? Давно ли началась у насъ научная его обработка? Сравнительно очень недавно, не болѣе 160--170 лѣтъ тому назадъ, хотя мысль о необходимости такой обработки возникла гораздо ранѣе.
   Извѣстно, что въ до-петровскій періодъ литературнымъ языкомъ или, собственно, языкомъ книги былъ у насъ языкъ церковно-славянскій. Тогда существовало само собою установившееся убѣжденіе, что говорить и писать обыкновенныя дѣловыя бумаги, письма и т. п. можно и должно языкомъ русскимъ, но писать книги, въ которыхъ чаще всего говорится о предметахъ важныхъ и серьезныхъ, надо языкомъ церковно-славянскимъ.
   "У русскихъ,-- говоритъ филологъ Генрихъ Лудольфъ, бывшій въ Россіи въ концѣ XVII столѣтія и знавшій по-русски,-- не только священное писаніе и богослужебныя книги на славянскомъ языкѣ, но безъ его пособія нельзя ни писать, ни разсуждать о предметахъ учености и познаній. Поэтому, чѣмъ ученѣе кто желаетъ прослыть передъ другими, тѣмъ болѣе наполняетъ свою рѣчь и писанія славянизмами, хотя иные и посмѣиваются надъ злоупотребляющими славянскою рѣчью въ обыкновенномъ разговорѣ" {Л. Н. Майковъ. Симеонъ Полоцкій. Древняя и Новая Россія, 1875, No 9 стр. 12.}.
   Поэтому, и научная обработка примѣнена была прежде всего къ языку церковно-славянскому.
   Первая церковно-славянская грамматика Лаврентія Зизанія явилась еще въ концѣ XVI вѣка (1596 г.) въ Вильнѣ. Слѣпо составленная по образцу грамматики греческой, по памятникамъ обезображеннаго церковно-славянскаго языка и наполненная полонизмами, она и по пріему, употребленному сочинителемъ, и по исполненію не можетъ считаться серьезнымъ грамматическимъ трудомъ {Н. Вышнеградскій: О филологическихъ изслѣдованіяхъ церковно-славянскаго нарѣчія. Магистерская диссертація. С.-Пб. 1847, стр. 24--25.}.
   Черезъ двадцать пять лѣтъ, въ 1619 году, вышло въ Эвю, близъ Вильны же, первое изданіе знаменитой грамматики Мелетія Смотрицкаго, повторенное потомъ въ Москвѣ, въ 1648 году, по повелѣнію царя Алексѣя Михаиловича.
   Но и Смотрицкій не достигъ своей цѣли и научное изученіе церковно-славянскаго языка мало подвинулось впередъ съ появленіемъ его книги. Считая славянскій языкъ чуть не діалектомъ греческаго, онъ слѣпо слѣдовалъ греческой грамматикѣ Ласкариса, такъ что удерживаетъ часто и его греческую терминологію: парадигма, гетироклита и т. н. Но многіе термины очень удачно переданы у него по-русски: буква, слогъ, междометіе и т. п., и это несомнѣнно составляетъ его заслугу. Другая заслуга этой грамматики состоитъ въ томъ, что, при всѣхъ ея недостаткахъ, она, вплоть до появленія Ломоносовской грамматики, была единственнымъ источникомъ грамматическихъ свѣдѣній по славянскому языку не только въ Россіи, но и въ другихъ славянскихъ земляхъ: въ Сербіи, Далмаціи, Румыніи {Н. Вышнеградскій: О филологическихъ изслѣдованіяхъ церковно-славянскаго нарѣчія. Магистерская диссертація. С.-Пб. 1847; также предисловіе къ грамматикѣ Домоносова, изданіе Академіи Наукъ въ 1855 г.}.
   Въ исторіи же развитія собственно русскаго языка за грамматикой Смотрицкаго должно признать безусловно отрицательное значеніе, такъ какъ она задержала обнаруживавшееся уже во второй половинѣ XVII вѣка стремленіе къ замѣнѣ славянской книжной рѣчи живымъ, народнымъ русскимъ языкомъ. Послѣ перепечатки грамматики Смотрицкаго въ Москвѣ въ 1648 году, "московскіе книжники получили возможность искусственно возвратиться къ той чистой славянской рѣчи, отъ которой ихъ удалялъ вседневный обычай; вслѣдствіе чего, такъ называемая "славянщизна", несмотря на всю свою недостаточность въ образовательномъ отношеніи, сознаваемую отчасти даже въ то время, снова укрѣпилась въ письменной и печатной словесности русской и оставалась въ ней господствующею до первыхъ десятилѣтій XVIII вѣка" {Л. Н. Майковъ: Симеонъ Полоцкій. Древняя и Новая Россія, 1875, No 9, стр. 11--12.}.
   Вотъ причина, почему передовые люди конца XVII и начала XVIII вѣка не переставали указывать на необходимость грамматическаго изученія нашего языка.
   Извѣстный славянскій публицистъ Юрій Крггжаничъ во второй половинѣ XVII вѣка жаловался, что "языкъ нашъ словенскій отъ иныхъ языковъ прехудо есть оскверенъ, смятенъ, извраченъ и мало не весь до конца изгубленъ". Чтобы его исправить и очистить, необходимо, по его мнѣнію, имѣть хорошую грамматику и лексиконъ, чтобы мы могли правильно писать и говорить и имѣли обиліе словъ {Русское государство въ половинѣ XVII вѣка, II, 2.}.
   Другой общественный дѣятель, слѣдующей уже эпохи, первой четверти XVIII вѣка, извѣстный И. Т. Посошковъ, въ своей книгѣ: "О скудости и богатствѣ", писалъ:
   "Его Императорскому Величеству надлежитъ постаратися о грамматикѣ, чтобы принудить ее выправить добрымъ расположеніемъ и самымъ добрымъ истолкованіемъ, и тако дробно разобрать, чтобы всякія скрытности ясно откровенны были, и чтобъ и безъ учителя можно познать всякіе падежи и склоненія, и тако исправя оную, напечатать бы ихъ тысячъ пять, шесть или десять" {Соч. I. 11.}.
   Такимъ образомъ, очевидно, что отвлеченная мысль о необходимости грамматическаго изученія языка существовала уже въ умахъ выдающихся людей того времени. Но до осуществленія этой мысли было еще далеко, а потому и самый книжный языкъ продолжалъ оставаться грубымъ, необработаннымъ, темнымъ и малопонятнымъ. Причинами этого были, съ одной стороны, механическая смѣсь языковъ церковно-славянскаго и русскаго, при чемъ границы и случаи употребленія того и другаго не были опредѣлены; съ другой -- преобладаніе въ книжной рѣчи языка церковно-славянскаго надъ русскимъ.
   Тредьяковскій въ предисловіи къ переводу "Езды на островъ любви" говоритъ, что во время его молодости церковно-славянскій языкъ употреблялся не только въ книгахъ, но и въ разговорѣ, и самъ Тредьяковскій "не только имъ писывалъ, но и разговаривалъ со всѣми".
   Первымъ шагомъ къ отдѣленію русскаго языка отъ церковно-славянскаго было введеніе гражданскаго шрифта при Петрѣ Великомъ, который первый же сталъ писать не по-церковно-славянски, а по-русски, а первыя попытки опредѣлить грамматическія формы русскаго языка сдѣланы были, какъ и должно было ожидать, Академіей Наукъ. Большая часть правилъ нынѣ принимаемаго русскаго правописанія, говоритъ историкъ Академіи Наукъ П. Пекарскій, придуманы и утвердились въ Академіи Наукъ въ первые же годы ея существованія, такъ какъ въ продолженіе нѣсколькихъ десятковъ лѣтъ въ прошломъ столѣтіи для всей Россіи имѣлась только одна академическая типографія, въ которой и печатались книги гражданскимъ шрифтомъ. Извѣстно, что, напримѣръ, нынѣшнее правописаніе именъ прилагательныхъ въ именительномъ падежѣ множественнаго числа впервые введено было въ академической типографіи съ 1733 года и долго оставалось спорнымъ: Тредьяковскій настаивалъ на принятіи славянскихъ окончаній (мужскаго рода -- іе, женскаго рода -- е, средняго рода -- я); Ломоносовъ принялъ правописаніе академическое, а Сумароковъ для всѣхъ трехъ родовъ предлагалъ писать я, потому что такъ слышится при произношеніи.
   Вскорѣ по открытіи Академія занялась и научными работами по русскому языку. Президентъ ея, баронъ (впослѣдствіи графъ) Кейзерлингъ, отъѣзжая, въ 1733 году, посланникомъ за границу, оставилъ Академіи наставленіе, какъ вести дѣла. Въ этомъ наставленіи, въ числѣ настоятельныхъ потребностей, объ удовлетвореніи которыхъ должна была заботиться Академія, указано было составленіе русской грамматики, за что взялся адъюнктъ Ададуровъ.
   Для него это было не новостью. Онъ занимался въ это время корректурою русскихъ словъ въ печатавшемся тогда нѣмецко-русскомъ словарѣ Вейсмана; занимался грамматическими вопросами и долженъ былъ четыре раза въ недѣлю "публично въ Академіи показывать надлежащія до россійскаго языка правила и по совершеніи оныхъ толковать на россійскомъ языкѣ реторику", для чего, по его собственнымъ словамъ, принужденъ былъ "самъ вновь сочинять и на то употреблять тѣмъ больше времени, что въ семъ, какъ весьма новомъ дѣлѣ, по сіе время еще никакого предводителя не имѣю, которому бы въ томъ можно было послѣдовать".
   На эти занятія русскимъ языкомъ натолкнуло его сознаніе своей собственной безграмотности. Онъ самъ писалъ, что въ Академіи онъ "учился языкамъ латинскому, нѣмецкому и французскому, и притомъ имѣлъ случай собственные мои недостатки въ правильномъ употребленіи природнаго нашего языка нѣсколько усмотрѣть и оные въ себѣ по возможности исправитъ".
   Плодомъ этихъ занятій Ададурова русскимъ языкомъ были: его Русская грамматика, помѣщенная при изданномъ въ 1735 году нѣмецкомъ словарѣ Вейсмана, и его же Правила россійской орѳографіи, изданныя имъ въ 1768 году.
   Грамматическія занятія Ададурова вскорѣ получили твердую точку опоры: въ 1735 году учреждено было при Академіи Россійское Собраніе. Это была первая, организованная и вполнѣ научная попытка, имѣющая значеніе не только въ исторіи нашего языка, но и въ исторіи нашего самосознанія, какъ первая же правильно поставленная попытка оказать противодѣйствіе начинавшей уже одолѣвать насъ иноземщинѣ.
   Россійское собраніе, называвшееся также академіей, возникло по мысли тогдашняго президента барона I. А. Корфа. Въ составъ его вошли: Тредьяковскій, Ададуровъ, Таубертъ и академическіе переводчики: Лебедевъ, Тепловъ и Фрейгангъ. Цѣлью его, по свидѣтельству одного изъ главныхъ дѣятелей его, В. К. Тредьяковскаго, было: усовершенствованіе русскаго языка; изданіе переводовъ образцовыхъ иностранныхъ писателей, древнихъ и новыхъ; составленіе грамматики, словаря. риторики и піитики.
   Необходимость словаря и грамматики ясна сама собою. Что же касается до реторики и піитики, то въ ихъ важности и необходимости можетъ возникнуть сомнѣніе, такъ какъ эти науки признаны въ настоящее время искусственными и для словеснаго творчества вредными. Имѣя Жуковскаго, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева и другихъ великихъ писателей, мы, какъ многіе думаютъ въ настоящее время, имѣемъ теперь возможность учиться внѣшнимъ формамъ поэтическихъ словесныхъ произведеній не по риторикамъ и піитикамъ, а по произведеніямъ этихъ писателей.
   Но тогда для выработки формъ словесныхъ произведеній ничего еще не было сдѣлано. А между тѣмъ вопросъ о формахъ имѣетъ для словесныхъ произведеній такое же значеніе, какъ вопросъ о техникѣ въ другихъ искусствахъ.
   14-го марта 1735 года состоялось первое засѣданіе Россійскаго собранія, къ которому Тредьяковскій обратился съ рѣчью и въ ней, между прочимъ, говорилъ слѣдующее:
   "При благословенной державѣ величайшія монархини Анны, сего дождались мы счастія, мои господа, что и о совершенствѣ Россійскаго языка попеченіе воспріемлется. Сіе дѣло не меньше полезное, коль трудное, главный въ сей Императоровой Академіи командиръ, остроумный, искусный и мудрый мужъ, на васъ полагаетъ, вамъ ввѣряетъ и всего къ тому возможнаго прилежанія, къ вящшему прославленію Россійскаго народа и его слова, отъ васъ ожидаетъ...
   "Однако сіе коль ни полезно есть Россійскому народу, то-есть, возможное дополненіе языка, чистота, красота и желаемое потомъ его совершенство; но мнѣ толь трудно быть кажется, что не не страшитъ, уповаю, и васъ, мои господа, трудностію и тягостію своею. Не о единомъ тутъ чистомъ переводѣ степенныхъ, старыхъ и новыхъ авторовъ дѣло идетъ, что и едино и само собою колико проливаетъ пота, извѣстно есть тѣмъ, которые прежде васъ трудилися въ томъ, и вамъ самимъ, которые нынѣ трудитеся; но и о грамматикѣ доброй и исправной, согласной мудрыхъ употребленію и основанной на ономъ, въ которой коль много есть нужды, толь много есть и трудности; но и о дикціонаріѣ полномъ и довольномъ, который въ имѣющихъ трудиться васъ еще больше силы требуетъ, нежели въ баснословномъ Сизифѣ превеликій оный камень, который онъ на высокую гору одинъ все хотя вскатить, съ самаго почитай верьха внизъ его не хотя опускаетъ; но и о риторикѣ и стихотворной наукѣ, что все чрезъ мѣру утрудить васъ можетъ....
   "Чувствуя сіе толь тяжкое бремя и видя въ Собраніи нашемъ толь малое насъ число, сомнѣваюсь, отпустите моему малодушію, чтобъ чрезъ насъ однихъ толикое дѣло могло совершиться. Впредь, твердо уповаю, когда малый, узкій и мелкій нашъ источникъ, наполнився посторонними струями, возрастетъ въ превеликую, пространную и глубокую рѣку, то-есть, когда число наше искусными людьми умножится и прибавится, тогда можно будетъ благополучнаго сему ожидать совершенія и вновь къ старому пріумноженія. Довольно съ насъ нынѣ и сея единыя славы, что мы начинаемъ....
   "Знаю, что трудно будетъ начало; по своя есть честь и начатію. Вѣдаю, что скучно будетъ продолженіе; но и съ тѣмъ громадная сопряжена слава. А изъ полезнаго окончанія коликая похвала, коликія благодаренія, коликія прославленія произойдти могутъ, кто сего не чувствуетъ? кто сего уразумѣть не можетъ? Одно бъ развѣ сіе токмо отвратить отъ предпріятія насъ могло, что не надѣемся мы быть счастливы въ окончаніи, и что другимъ сей преславный жребій готовится, а не намъ....
   "Но, мои господа, для себя-ль единыя пчела сладкій медъ собираетъ, а и не для насъ? для себя-ль единаго соболь драгоцѣнную носитъ одежду, а и не для насъ? не для себя и прекрасные цвѣты благовонны, но для насъ. На что намъ завидовать счастію и славѣ другихъ въ окончаніи, когда довольно онаго и оныя съ насъ будетъ въ начатіи и въ продолженіи но хотя насъ и трудности устрашаютъ; однако начнемъ, а начавъ изъ того, нѣчто быть имѣетъ, по крайней мѣрѣ, поощреніе другимъ къ таковому дѣлу; не начиная же ничего, ничего и не будетъ....
   "Трудъ, мои господа, трудъ прилежный все побѣждаетъ... Вѣрьте мнѣ, когда о трудѣ памятовать не станемъ, когда не для того будемъ жить, чтобъ не трудиться, но для того станемъ трудиться, чтобъ и по смерти не умереть; тогда нечувствительно пристрастимся къ тщанію, ревности и неусыпности" {Сборникъ матеріаловъ для исторіи Академіи Наукъ, А. Кулика, ч. 1, стр. 9--15.}.
   Мы видимъ, какъ смѣло, рѣшительно и, вмѣстѣ съ тѣмъ, скромно приглашалъ Тредьяковскій своихъ сотрудниковъ приступить къ порученному имъ, важному и необходимому труду, отъ котораго ожидали очень важныхъ послѣдствій. Учреждая при Академіи Россійское Собраніе, баронъ Корфъ писалъ Академіи: "Полезные оные плоды, которые я отъ учрежденнаго Россійскаго Собранія въ исправленіи и въ приведеніи въ совершенство природнаго здѣшняго языка себѣ представляю, произведутъ первый свой корень въ обучающемся при здѣшней гимназіи юношествѣ, а отъ онаго потомъ и во всемъ народѣ распространятся".
   Но указанныя Тредьяковскимъ трудности дѣйствительно оказались для этихъ первыхъ ревнителей русскаго слова непреодолимыми. Отъ Россійскаго Собранія не осталось никакихъ печатныхъ трудовъ.
   Занявшись составленіемъ "весьма пространнаго россійскаго лексикона, съ толкованіемъ на трехъ другихъ языкахъ", они довели его до буквы Р, но словарь не былъ оконченъ и остался въ рукописи. При участіи переводчика Андрея Богданова, Россійское Собраніе составило другой словарь, заключавшій въ себѣ болѣе 60.000 словъ, но и онъ напечатанъ не былъ.
   А вскорѣ, какъ видно изъ донесенія Академіи Сенату въ 1743 году. "Россійское Собраніе разрушилось", и члены его получили другое назначеніе. Мѣсто его заступилъ переводческій департаментъ, просуществовавшій тоже недолго и возобновленный впослѣдствіи уже при императрицѣ Екатеринѣ II.
   Существуютъ различныя мнѣнія о причинахъ "разрушенія" этою собранія. Митрополитъ Евгеній полагалъ, что оно погибло вслѣдствіе новости дѣла и недостатка способныхъ членовъ. Но существуетъ и другое мнѣніе, по которому причиною неудачи этихъ первыхъ ревнителей русскаго слова приходится считать интриги иноземной партіи, погубившей въ самомъ началѣ и другое важное учрежденіе -- Академію ремеслъ.
   Несмотря на постигшую его неудачу, нельзя сказать, чтобы это первое, по времени, учрежденіе для научной обработки русскаго языка прошло совершенно безслѣдно. Съ одной стороны, въ числѣ заслугъ Россійскаго Собранія надо поставить пересмотръ и исправленіе русской азбуки, при чемъ нѣкоторыя лишнія буквы были исключены (зѣло, ижица, кси); прибавлена й, "въ несказанную исправность выговора", какъ замѣтилъ Тредьяковскій, и надъ словами двоякаго значенія (напримѣръ, замокъ и замокъ) рѣшено ставить удареніе. "О сей прямому чтенію услугѣ я уже не знаю, какъ сказать: велика она и выше моихъ похвалъ", съ восторгомъ говорилъ Тредьяковскій (въ "Разговорѣ объ орѳографіи").
   Съ другой стороны, участіе въ Россійскомъ Собраніи несомнѣнно отразилось на ученой дѣятельности одного изъ усерднѣйшихъ членовъ его -- В. К. Тредьяковскаго. Извѣстно, что ему принадлежатъ первые научные труды по русской грамматикѣ и теоріи поэзіи.
   Онъ и принятъ былъ на службу въ Академію "въ достоинствѣ секретаря", въ 1733 г., съ тѣмъ, "1) чтобъ ему по возможности стараться о чистомъ слогѣ россійскаго языка какъ простымъ слогомъ, такъ и стихами; 2) давать лекціи, ежели то отъ него потребуется; 3) трудиться совокупно съ другими надъ лексикономъ; 4) окончить грамматику, которую онъ началъ дѣлать, также и переводить съ французскаго и латинскаго на россійскій языкъ все, что ему дано будетъ" {Москвитянинъ, 1853, XV, 27.}.
   Занявшись грамматическими вопросами, онъ счелъ необходимымъ привести (въ Разговорѣ о правописаніи) мнѣніе Квинтиліана о важности грамматики: "Несносны по всему такіе люди, которые сію науку безчестятъ, порицая, что будто есть изъ самыхъ мелкихъ и тощихъ съ природы. Но ежели она не положитъ сперва твердаго основанія, то все прочее огромное ученій строеніе принуждено будетъ обрушиться и въ трески распасться... Того ради не должно презирать грамматическихъ первыхъ основаній и гнушаться ими: сіе-жъ не для того, что не великое и не важное дѣло согласныя буквы отличать отъ гласныхъ, и тѣ еще на полугласныя и безгласныя раздѣлять; но для того, что кто войдетъ во внутренность какъ бы священнаго ея храма, тотъ увидитъ тамъ премногія тонкости, которыя не токмо отроческій разумъ изощрять могутъ, но и важнѣйшей мудрости и наукѣ упражненіе дать находятся въ состояніи".
   Начавъ свои разсужденія о правописаніи съ разсмотрѣнія нашей азбуки, онъ прежде всего настаивалъ на необходимости освободить ее отъ излишнихъ буквъ и предлагалъ исключить, какъ ненужныя, буквы: ѵ, и, ω, ѳ, щ, ѱ, ѯ. И это не по пренебреженію къ буквамъ, а, напротивъ, изъ сознанія чрезвычайной важности хорошо и осмотрительно составленной азбуки.
   "Въ буквахъ, въ буквахъ токмо вся состоитъ человѣческая вѣчность!" -- съ восторженною увѣренностью восклицалъ онъ: "Самъ Вседержитель, изъявляя свою превѣчность, не единократно себя въ откровеніи Альфою и Омегою называетъ".
   Въ этомъ излишнемъ увлеченіи буквами, то-есть, мелочною внѣшностью, нельзя не видѣть одного изъ доказательствъ того хаотическаго состоянія, въ какомъ находился тогда русскій языкъ и научное объ немъ понятіе въ умахъ даже передовыхъ и дѣйствительно знающихъ дѣло людей того времени. Съ другой стороны, не даромъ же Сумароковъ изобразилъ Тредьяковскаго педантомъ въ своемъ знаменитомъ Трисотиніусѣ. Педантизмъ, увлеченіе мелочами много вредили этому почтенному труженику русской науки. Въ третьемъ номерѣ Ежемѣсячныхъ сочиненій 1755 г. помѣщены были двѣ статьи Тредьяковскаго, въ которыхъ онъ въ первый разъ употребилъ придуманные имъ черточки, которыми онъ соединялъ слова, связанныя общимъ смысломъ, отмѣчая главное по смыслу слово удареніемъ. Черточки эти онъ называлъ единитными палочками и говорилъ про нихъ: "Сей есть секретъ новый и при томъ превесьма важный для опредѣленія точности въ разумѣ", или: "Таинство сіе есть новое, но превесьма и нужное".
   Переходя отъ буквъ къ вопросамъ правописанія, Тредьяковскій, желая показать важность ихъ, говоритъ: "Дѣдъ мой, пишучи буквы, отъ незнанія погрѣшалъ, а я, внукъ его, знаючи, погрѣшать не хочу". И потому утверждалъ, что русская орѳографія должна быть русскою, а не чужого, то-есть, не церковно-славянскою и не греческою. Исключаемыя имъ буквы потому и не нравились ему, что взяты съ гречеческаго и соотвѣтствовали звукамъ греческаго, а не русскаго языка. Напримѣръ, онъ говорилъ, что надо писать не по-церковно-славянски: сѵмволъ, еѵангеліе, а по-русски: символъ, евангеліе, ибо таково произношеніе этихъ словъ. Въ правописаніи словъ производныхъ онъ также предлагалъ слѣдовать произношенію, а не происхожденію слова, и потому писалъ: мерскій, а не мерзкій, упатка, а не упадка, и т. п. На возраженіе же, что въ такомъ случаѣ корень слова не будетъ виденъ, онъ отвѣчалъ: "Что мнѣ нужды, что произведенія корень виденъ не будетъ? Старается ли о корняхъ все общество пишущихъ, которымъ невозможно писать безъ правилъ орѳографическихъ?" Впрочемъ, онъ самъ признавалъ, что это былъ вопросъ еще не рѣшенный; "Преважная сія задача -- говоритъ онъ въ предисловіи къ Телемахидѣ,-- правѣе-ль орѳографіи быть по кореню или по произношенію, и понынѣ еще не рѣшена, а. можетъ быть, и во вѣки разрѣшена не будетъ. Разумъ побораетъ по выговору, и доказательства его всѣ превесьма тверды; но мудрованіе грамматиковъ стоитъ такъ-сякъ за корень". Другимъ руководствомъ въ правописаніи Тредьяковскій ставилъ употребленіе.
   "Употребленію (usus'у) да будетъ всегда повиновеніе", говоритъ онъ; власть его надъ языкомъ "есть превеликая и, такъ сказать, не имѣющая предѣловъ". Поэтому его надо предпочитать всѣмъ грамматическимъ правиламъ, ибо "не отъ правилъ произошло употребленіе, а отъ употребленія правила". Но, говоря это, Тредьяковскій разумѣлъ не всякое употребленіе, а только такое, которое свойственно людямъ образованнымъ. Употребленіе же, существующее у людей необразованныхъ, есть не употребленіе, а заблужденіе, "которому родной отецъ есть незнаніе".
   Таковъ былъ и вообще взглядъ теоретиковъ XV*ІІI вѣка, которые думали, что употребленіемъ можно пользоваться, какъ ходячею монетою. Руководствуясь такими ненадежными основаніями, Тредьяковскій писалъ: рассуждаю, нискій, празника, непорядки, лехкій, вообшче, сообштеніе. Но въ нѣкоторыхъ случаяхъ произношеніе приводило его и къ правильному написанію: боюсь, надѣюсь, вмѣсто боюся, надѣюс