Волконский Александр Михайлович
От Нового Маргелана до границы Бухары

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Путевые заметки.
    Текст издания: журнал "Вѣстникъ Европы", No 7, 1894.

ОТЪ НОВАГО МАРГЕЛАНА ДО ГРАНИЦЫ БУХАРЫ
Путевыя замѣтки.

   Осенью прошлаго, 1893, года, нашимъ правительствомъ была отправлена въ предѣлы бухарскаго ханства, подъ начальствомъ генеральнаго штаба генералъ-маіора Баева, таможенная экспедиція; она имѣла главнымъ назначеніемъ изучить на мѣстѣ условія перенесенія существующей туркестанской таможенной линіи на бухарско-афганскую границу. Экспедиція прошла по всей бухарской территоріи отъ восточныхъ ея предѣловъ у Памирскаго плоскогорья до границы Закаспійской области на западѣ.
   Я имѣлъ разрѣшеніе сопровождать экспедицію въ качествѣ частнаго лица. Поспѣшность, съ которой былъ пройденъ этотъ длинный путь, а главнымъ образомъ, незнаніе восточныхъ языковъ, помѣшали мнѣ собрать достаточно подробныя свѣденія о пройденныхъ экспедиціей странахъ; поэтому рядъ статей, задуманныхъ мною на основаніи дневника, веденнаго во время пути, не можетъ претендовать на какое-либо научное значеніе, и полагаю, что только отдаленность посѣщенныхъ мѣстностей и малое знакомство съ ними большинства публики даютъ мнѣ нѣкоторое право предложить вниманію читателя результаты своихъ дорожныхъ впечатлѣній. На этотъ разъ я ограничусь описаніемъ первыхъ дней пути -- въ предѣлахъ Ферганской области.
  

I.

   5-го августа, въ 9 часовъ утра, всѣ участники экспедиціи собрались въ гостепріимномъ домѣ управляющаго ферганскимъ таможеннымъ отдѣломъ. Былъ отслуженъ напутственный молебенъ, и черезъ часъ, послѣ веселаго завтрака, на которомъ было произнесено не мало тостовъ съ пожеланіями путникамъ счастливаго странствованія на дальней чужбинѣ и радостнаго возвращенія въ родные предѣлы,-- экспедиція выступила. Она снаряжалась въ Маргеланѣ, въ предѣлахъ недавняго кокандскаго ханства,-- гдѣ еще 20 лѣтъ назадъ каждый непрошенный гость-европеецъ рисковалъ покончить свои дни на висѣлицѣ, среди злорадостныхъ криковъ базарной толпы,-- и направлялась въ малоизвѣстные донынѣ края мусульманскаго востока. Мысль о выступленіи подобной экспедиціи должна вызвать въ представленіи читателя, никогда не переступавшаго европейской границы и не интересовавшагося нашей азіатской окраиной, картину довольно воинственнаго характера.
   Такой читатель вѣроятно увидитъ въ своемъ воображеніи пыльную городскую площадь, лежащее посреди нея стадо только-что навьюченныхъ верблюдовъ, подымаемое криками погонщиковъ и вытягивающееся длинной вереницей въ просторъ степной дороги; увидитъ въ необыкновенныхъ походныхъ одеждахъ горсть вооруженныхъ съ ногъ до головы храбрецовъ, отважно пускающихся въ опасный путь, и отрядъ казаковъ, долженствующихъ оберегать ихъ отъ злобы фанатической толпы; а если читателю къ тому же приходилось слышать разсказы иныхъ изъ нашихъ среднеазіатскихъ изслѣдователей, то онъ, конечно, будетъ ожидать, что величайшія изъ предстоящихъ экспедиціи трудовъ и опасностей выпали непремѣнно на долю самого автора и что стойкостью въ лишеніяхъ, способностью импонировать дикимъ племенамъ и вообще всякими доблестными качествами онъ превзошелъ и спутниковъ, и всѣхъ своихъ предшественниковъ. Въ дѣйствительности ничего подобнаго не было.
   Мы размѣстились самымъ мирнымъ образомъ въ парныхъ, съ пристяжкою на отлетѣ, извозчичьихъ коляскахъ, которымъ могла бы позавидовать далекая столица, и направились по красивымъ улицамъ Новаго-Маргелана, одного изъ тѣхъ юныхъ туркестанскихъ городовъ, которые, какъ бы по волшебному слову, выросли по волѣ русской власти среди пустынной степи, растянули на ея просторѣ сѣть своихъ прямыхъ, какъ стрѣла, улицъ-аллей и потонули въ зелени своихъ быстроростущихъ садовъ. Коляски неслышно катились по гладкому шоссе, и скоро высокіе тополя по сторонамъ улицы, почти скрывавшіе своими вѣтвями отъ глазъ проѣзжаго ряды низенькихъ одноэтажныхъ домовъ, смѣнились молодыми посадками, дававшими просвѣтъ на вновь строящіяся въ концѣ города зданія. Миновавъ крѣпость -- такъ зовется въ Маргеланѣ кирпичная бѣлая стѣна, охватывающая неправильнымъ четырехугольникомъ нѣсколько казарменныхъ строеній,-- мы переправились черезъ Маргеланъ-сай, воды котораго даютъ жизнь городу, и выѣхали на просторъ.
   Не весело смотрѣла эта южная окраина "роскошной" Ферганы: небольшія площади полей спѣющей джугары {Родъ кукурузы.}, окаймленныя кое-гдѣ рядами рѣдко посаженныхъ деревьевъ, чередовались то съ пространствами желтой, почти голой, земли, то съ полосами яркой зелени рисовыхъ посѣвовъ, слегка оживляющихъ однообразный пейзажъ. Это была обычная, въ теченіе двухъ-недѣльнаго пребыванія въ краѣ, уже успѣвшая мнѣ приглядѣться, картина туркестанскаго оазиса на его пограничной съ пустыней полосѣ, гдѣ каждая пядь культурной земли изъ поколѣнія въ поколѣніе оспаривается человѣкомъ у пустыни въ тяжелой, настойчивой борьбѣ, гдѣ каждая капля влаги на жаждущія поля проведена изъ далека его руками. Правда, напоенная имъ земля, какъ бы въ благодарность, воздаетъ ему сторицей за его неустанный трудъ; но стоитъ человѣку хоть на одинъ годъ оставить безъ защиты родныя поля, и пустыня вновь овладѣетъ ими: вода уже не дойдетъ до нихъ, насаженныя деревья засохнутъ, исчезнутъ, и жизнь покинетъ эти мѣста. Голодная степь съ ея невозмутимымъ, ничѣмъ не нарушаемымъ однообразіемъ гладкой, какъ столъ, поверхности, съ ея молчаливымъ просторомъ, включитъ ихъ въ свои широкія объятья, и заброшенный въ этотъ безграничный просторъ путникъ не найдетъ въ немъ ни единаго предмета, на которомъ бы ему остановить свой блуждающій взоръ, ни единаго дерева, ни туманнаго очертанія холма на далекомъ горизонтѣ, ни малѣйшаго намека на жизнь. Только однажды въ годъ оживаетъ степь, когда ранніе весенніе дожди покрываютъ ее зеленымъ ковромъ,-- но лишь на самое короткое время. Скоро солнце заставитъ поблекнуть траву, она пожелтѣетъ, потомъ травы, потерявъ всякій цвѣтъ, какъ бы посѣдѣютъ, и степь, точно безграничная блѣдная нива овсянаго поля, охватитъ въ разгарѣ лѣта со всѣхъ сторонъ одинокаго путника, сливаясь на едва уловимой чертѣ горизонта съ такимъ же блѣднымъ и безцвѣтнымъ, какъ она, небомъ. Случается, что какой-нибудь арбакешъ {Арбакешъ -- погонщикъ арбъ.}, пробираясь со своей арбой черезъ степь, вздумаетъ развести огонь; вѣтеръ быстро подхватитъ его, и тогда картина степи мѣняется: длинная лента яркаго пламени, медленно, шагъ за шагомъ, но безпрепятственно, двигаясь впередъ дымящейся полосой, охватитъ десятки верстъ, испепелитъ жесткія сухія травы и оставитъ тамъ, гдѣ прошла, черное обугленное пространство: удивленному путнику, впервые приближающемуся къ нему, покажется, будто передъ нимъ разстилается широкая пашня благодатнаго чернозема... Какъ ни безотрадно впечатлѣніе, производимое степью, поглотившей прежній оазисъ, путнику все же остается въ утѣшеніе надежда, что когда-нибудь,-- быть можетъ, черезъ полсотни лѣтъ,-- человѣкъ во всеоружіи знанія вновь вступитъ съ нею въ борьбу, прорѣжетъ ее глубокими каналами, проведетъ по нимъ или силою пара перельетъ въ пустыню мутныя воды далекой Сыръ-Дарьи, и жизнь возродится въ новыхъ поляхъ съ небывалою силой.
   Но у покинутаго человѣкомъ оазиса есть иной, болѣе страшный врагъ, предъ которымъ безвластны другія силы природы, и который никогда не вернетъ разъ отвоеванной имъ территоріи: это сыпучій песокъ, насылаемый пустыней въ оазисъ вслѣдъ уходящему человѣку. Пески засыпаютъ пересохшіе арыки {Арыкъ -- оросительная канава.}; глинобитныя стѣны домовъ и заборовъ опустѣвшаго кишлака {Кишлакъ -- селеніе.}, стволы погибшихъ деревьевъ безслѣдно исчезаютъ подъ ними, не удержавъ ихъ наступленія, послуживъ лишь основаніемъ для высокихъ бархановъ {Барханъ -- песчаные холмы, субъ-аэральнаго образованія, въ отличіе отъ дюнъ, результата дѣйствія воды и вѣтра.}. Точно искусная рука насыпала эти барханы: такъ гладокъ ихъ подвѣтренный отлогій склонъ, такой правильной дугой загнуты его серповидные края. Но песокъ въ пустынѣ неисчерпаемъ, и вѣтеръ, нанося песчинку за песчинкой, надвигаетъ его волны все дальше и дальше; число дюнъ и бархановъ множится; они теряютъ свои геометрическія формы, и наконецъ цѣлое море песчаныхъ холмовъ, точно застывшія волны бурнаго океана, покрываетъ пространство въ десятки и сотни верстъ. Это море страшно. Оно залегаетъ между населенныхъ странъ, дѣлить народы и отдаляетъ время выполненія мірового закона ихъ сближенія. Проходитъ много вѣковъ прежде, чѣмъ всесильное побужденіе торговли вынудитъ человѣка повести черезъ пески караваны, заставитъ его вырыть среди нихъ колодцы. Нужно эгоистическое чувство наживы, чтобы человѣкъ рискнулъ въ нихъ войти.
   Только одинъ человѣкъ прошелъ чрезъ нихъ, не желая никакой выгоды, не ожидая никакой награды: это былъ русскій солдатъ за годъ до того, быть можетъ, покинувшій лѣса далекой Перми или бессарабскія степи, чтобы вступить въ ряды войскъ Кавказа, имя котораго зналъ лишь смутно по наслышкѣ. Его повезли по Каспійскому морю, о существованіи котораго онъ я не вѣдалъ, высадили на азіатскомъ берегу среди голыхъ, безпривѣтныхъ песковъ и повели черезъ эти пески туда, гдѣ его ждалъ невѣдомый ему, готовый биться на смерть врагъ. И онъ пошелъ: ноги вязли въ горячемъ пескѣ, солнце жгло, трескались изсохшія губы... Колодцы были засыпаны; онъ падалъ въ изнеможеніи, подымался и шелъ дальше; куда?-- онъ этого не зналъ. Онъ не зналъ, что, пройдя пески, найдетъ опять русскую землю; что за этимъ ближайшимъ врагомъ, въ баснословномъ индійскомъ царствѣ, есть другой, болѣе сильный врагъ, значеніе котораго даетъ оправданіе и смыслъ его геройскимъ трудамъ: онъ зналъ только, что его послало впередъ царское слово. Это слово прошло черезъ много устъ прежде, чѣмъ дошло до него, разошлось между многими тысячами ему подобныхъ солдатъ, но каждый уразумѣлъ его ясно, точно оно было сказано прямо ему: оно разожгло въ немъ безсознательно тлившееся чувство любви къ роднымъ завѣтамъ и странѣ; передъ этимъ пламенемъ казались ему безсильны жгучіе лучи солнца, раскалявшіе песокъ; этой царской волей билось сердце подъ бѣлой рубахой; можетъ ли онъ исполнить ее?-- объ этомъ нѣтъ ни минуты раздумья,-- и онъ идетъ впередъ, безповоротно, безстрашно, со всей неудержимой силой, не вѣдающей себѣ преграды всепобѣдной, стихійной мощи...
   Страшны пески пустыни, и кто разъ ихъ видѣлъ, хотя бы изъ оконъ вагона, кто хотя разъ испыталъ на себѣ тягостное, гнетущее впечатлѣніе, производимое ими, тотъ уже не забудетъ ихъ и пойметъ цѣну труду борющагося съ нимъ человѣка. Кто, привыкнувъ въ странамъ болѣе счастливой Европы, впервые увидѣлъ голодныя степи Средней Азіи, тотъ сразу проникается какимъ-то своеобразнымъ чувствомъ уваженія къ каждой струѣ воды, проведенной руками человѣка, въ каждому проявленію листвы на посаженномъ имъ деревѣ.
   Таково, по крайней мѣрѣ, было впечатлѣніе, произведенное на меня природой туркестанскаго края даже въ той Ферганѣ, которую я представлялъ себѣ, судя по краснорѣчивымъ описаніямъ, райской долиной, покрытой непрерывнымъ садомъ. Я ѣхалъ теперь по этой долинѣ и съ уваженіемъ глядѣлъ на арыки (канавы), несущіе воду въ сплошь залитое поле, и на работающаго близь дороги сарта, который, подставивъ солнечнымъ лучамъ оголенную спину, загорѣвшую до цвѣта античной бронзы, высоко поднималъ надъ головой кетмень {Желѣзная лопата, имѣющая форму лома, придѣланной къ рукояткѣ подъ прямымъ угломъ.} и съ размаху опускалъ его на землю, сильнымъ ударомъ разрыхляя твердую почву...
   Коляска остановилась; на встрѣчу двигалось густое облако пыли: изъ кишлака, къ которому мы подъѣхали, гнали стадо курдючныхъ барановъ. Раскачивая свои жирныя спины, они обходили но сторонамъ экипажа, протискиваясь между нимъ и высокими глиняными заборами (дувалами), которые огораживали дорогу. Стадо прошло; мы въѣхали въ кишлакъ; его улицы узки и кривы; сложенныя изъ глины сакли, лишенныя со стороны улицы оконъ, такъ низки, что до плоскихъ крышъ человѣкъ высокаго роста могъ бы достать рукой. Передъ однимъ изъ такихъ примитивныхъ строеній, немного получше другихъ, тянулся навѣсъ изъ циновокъ, поддерживаемый рядомъ жиденькихъ столбовъ: это былъ "чай-хане" -- чайный домъ, любимое мѣсто для сборищъ праздныхъ или отдыхающихъ жителей; они и теперь сидѣли здѣсь на широкихъ глиняныхъ площадкахъ (айваны), покрытыхъ войлокомъ, и, поджавъ ноги, попивали "кокъ-чай" изъ зеленыхъ чашечекъ безъ ручекъ. Они одѣты въ пестрые, яркихъ цвѣтовъ, хотя и поношенные халаты, сшитые или изъ матерій мѣстнаго производства, съ красными, бѣлыми и зелеными полосами, или изъ московскихъ ситцевъ, разнообразныхъ рисунковъ, приноровленныхъ къ здѣшнему вкусу; одни живописно обмотали себѣ голову чалмой; большинство сидитъ въ вышитыхъ шолкомъ шапочкахъ, покрывающихъ макушки бритыхъ головъ. Выраженіе ихъ узбекскихъ лицъ, между которыми иногда попадается рѣзко очерченный арійскій профиль таджика, полно унынія и скучно. Нѣкоторые, при видѣ начальства, нехотя встаютъ и, сложивъ руки на животѣ, сгибаютъ спину, не наклоняя, однако, головы, а продолжая глядѣть вамъ въ глаза; есть что-то отталкивающее въ этомъ уродливомъ поклонѣ (кулдукъ), въ которомъ такъ и сквозитъ восточное низкопоклонство.
   Толпа босоногихъ ребятишекъ бѣжитъ за коляской; у этихъ еще незамѣтно ни обычнаго спокойствія, ни апатичности ихъ отцовъ; это все бойкій народъ, съ оживленными лицами, съ быстрыми темнокарими глазами. Они гонятся за экипажемъ, весело крича какія-то, вѣроятно, нелестныя на нашъ счетъ замѣчанія, и, запыхавшись, останавливаются среди пыльной дороги; на смѣну имъ изъ каждой сакли, изъ каждаго переулка выбѣгаютъ другіе; иные же стоятъ неподвижно на порогѣ покривившихся дверокъ и пристальнымъ взглядомъ слѣдятъ за проѣзжающими, сдвинувъ вдумчивую не по годамъ складку на высокомъ лбу. Еще нѣсколько поворотовъ между дувановъ, нѣсколько дворовъ, осѣненныхъ широковѣтвистыми карагачами -- и мы опять среди полей.
   Не знаю,-- желаніе ли найти что-либо необычайное, когда заѣхалъ вдаль отъ родины, или контрастъ ферганскихъ оазисовъ съ окружающими пустынями,-- но что-то заставляетъ всѣхъ путешественниковъ воспѣвать красоту этой долины, точно они сговорились повторять слова древнихъ азіатскихъ писателей. Въ устахъ этихъ послѣднихъ понятны восторги по поводу оазиса, гдѣ мѣстами можно позабыть сосѣднія пустыни; къ тому же въ тѣ далекія времена высыханіе туркестанской низменности подвинулось еще не такъ далеко, какъ нынѣ; въ ней встрѣчались еще "туранги", естественно ростущіе лѣса. Они, эти азіаты, лучшаго не знали; но для насъ, видавшихъ ласковую улыбку природы среди долинъ Апеннинскихъ холмовъ, дышавшихъ задумчивой нѣгой малороссійскаго вечера, видѣвшихъ, съ какой свободной мощью раскинули свою листву столѣтніе дубовые лѣса Подола; для насъ, посѣтившихъ берега Крыма, гдѣ радостная пѣснь просится на встрѣчу лучамъ ласкающаго солнца,-- какъ-то странно восторгаться красотой "благодатной" долины Ферганы. Здѣсь солнце жжетъ и томитъ человѣка, убиваетъ его волю, сковываетъ умъ; здѣсь лѣтній дождь никогда не омываетъ потускнѣвшей отъ пыли листвы и, глядя на здѣшнія деревья, чувствуешь, что имъ чего-то недостаетъ до полноты жизни, какъ тѣмъ далекимъ ихъ собратьямъ, что выросли среди каменныхъ стѣнъ европейскихъ столицъ. Здѣсь дерево ростетъ только потому, что по его корнямъ бѣжитъ вода въ искусственно прорытой канавѣ; но подъ его тѣнью, въ двухъ шагахъ отъ этой канавки, нѣтъ ни единой травки и желтая земля гола какъ въ пустынѣ. Оцѣнить богатство этого края можно, сдѣлавъ анализъ его почвы, подведя итогъ пудамъ хлопка, вывозимымъ каждую осень безпрерывно идущими другъ за другомъ караванами; но для глаза путешественника тутъ нѣтъ ничего отраднаго, нѣтъ ничего, кромѣ лёссовыхъ, щебневыхъ или песчаныхъ пустынь, отъ времени до времени прерываемыхъ на 10--20 верстъ оазисами, созданными трудолюбіемъ человѣка...
   ...А солнце тѣмъ временемъ безжалостно жгло; изъ-подъ копытъ лошадей подымались облака пыли, мельчайшей, ѣдкой -- настоящей туркестанской пыли, которая стояла въ воздухѣ, мѣшала дыханію и застилала природу сѣрой пеленой... Все это мало располагало къ разговорчивости, и послѣ оживленности утреннихъ сборовъ мои спутники ѣхали молча, жмурясь отъ пыли и яркаго солнечнаго свѣта, и думали каждый свою думу.
   И я задумался; я думалъ о предстоящемъ пути: путь былъ дальній...
   Впереди на горизонтѣ смутно рисовались очертанія горъ: это былъ Алайскій хребетъ, южная грань Ферганской долины. Переваливъ чрезъ него, намъ предстояло вступить по долинѣ Алая въ гористыя страны восточной Бухары -- въ горныя бекства Каратегина и Дарваза и, прорѣзавъ въ ихъ предѣлахъ съ сѣвера за югъ снѣжную цѣпь Петра Великаго и скалистый Дарвазскій хребетъ, постепенно спуститься, идя на западъ чрезъ Бальджуанъ и Кулябъ, въ низменности средняго теченія Аму-Дарьи. До двухъ тысячъ верстъ надо было пройти верхомъ въ теченіе менѣе двухъ мѣсяцевъ...
   Снѣжныя вьюги на заоблачныхъ высотахъ едва проходимыхъ переваловъ, тропическіе жары степныхъ береговъ средняго Оксуса, карнизы въ двѣ ладони шириною, извивающіеся задъ бездонной пропастью, смертоносныя кулябскія лихорадки, гнѣздящіяся въ городахъ, окруженныхъ искусственными болотами рисовыхъ полей,-- вотъ тѣ опасности, которыя, по слухамъ, на ряду съ другими лишеніями предстояло намъ испытать и извѣдать. Такъ, по крайней мѣрѣ, разсказывали мнѣ мои новые туркестанскіе знакомое, довѣрчиво относившіеся къ стоустой молвѣ и потому не жалѣвшіе яркихъ красокъ при описаніи трудностей ожидавшаго насъ пути. Я припоминалъ эти разсказы, и, признаюсь, мнѣ подъ часъ становилось жутко, особенно при мысли о головокруженіяхъ, которыя овладѣваютъ человѣкомъ на карнизѣ скалы и отъ которыхъ, какъ отъ морской болѣзни въ бурю, человѣка не можетъ избавить никакая сила воли. Упасть съ обрыва или со стыдомъ вернуться назадъ, опираясь на руку спутника,-- вотъ между чѣмъ придется, думалъ я, выбирать тому изъ насъ, кто испытаетъ на себѣ притягательную силу пропасти...
   Но тутъ же невольно рождалось сомнѣніе въ справедливости подобныхъ разсказовъ, не о безлюдныхъ пустыняхъ, а про края, хотя и дикіе на нашъ европейскій взглядъ, все же населенные въ продолженіе многихъ вѣковъ. Дѣйствительно ли нужно обладать исключительной силой воли и энергіей великихъ путешественниковъ, чтобы пройти эти мѣста, или для этого достаточно той свойственной всѣмъ смертнымъ доли храбрости, которая оказывается же достаточной для безвѣстнаго жителя дарвавскаго кишлака, когда онъ пробирается изъ своей сакли къ крохотному, ютящемуся подъ навѣсомъ скалы, клеверному полю; или когда онъ идетъ въ сосѣдній горный кишлакъ, чтобы повѣдать другу свое семейное горе или свою несложную радость? Вотъ вопросъ, который я задавалъ себѣ и на который собирался отвѣтить, когда, на основаніи собственнаго опыта, признаю возможнымъ относиться къ слухамъ, ходящимъ объ этихъ мѣстахъ, съ большей или меньшей довѣрчивостью.
   Послѣ трехчасового пути, спустившись въ небольшой оврагъ, мы очутились на улицѣ расположеннаго по его склону кишлака Учъ-Кургана, лежащаго въ 32 верстахъ отъ новой столицы Ферганы; на днѣ оврага текла рѣка. Здѣсь прекращается колесный путь, и мы предполагали, распростившись надолго съ европейскими экипажами, сдѣлать короткій привалъ, чтобы наскоро пообѣдать и продолжать путь уже верхомъ. Но ни вещи наши, ни верховыя лошади не успѣли еще придти: мы ихъ оставили за собой, обогнавъ обозъ на полдорогѣ. "Ужъ какъ вы ни хлопочите,-- говорили намъ въ Маргеланѣ бывалые люди,-- какъ ни подготовляйтесь, а въ первый день у васъ непремѣнно будетъ суета и безпорядокъ". Предсказаніе ихъ сбылось. Наканунѣ было рѣшено отправить лошадей и арбы съ вещами рано утромъ, но къ утру оказалось, что не всѣ вещи своевременно уложены; арбы сильно запоздали выступленіемъ, и въ результатѣ мы теперь сидѣли въ саду учь-курганскаго аксакала (волостного), нетерпѣливо поджидая обозъ, и были принуждены вмѣсто обѣда ограничиться чаемъ, который былъ намъ приготовленъ хозяиномъ подъ цѣвью бухарской палатки. Послѣднее обстоятельство, кажется, особенно дурно повліяло на всеобщее настроеніе, такъ какъ до ночевки, назначенной на Исфайрамскомъ таможенномъ посту, оставалось еще цѣлыхъ 25 верстъ.
   Наконецъ обозъ прибылъ. Я вышелъ на улицу. Тутъ происходила невообразимая суета: арбы, вьючныя и верховыя лошади, извозчичьи коляски -- все это столпилось у спуска въ мосту чрезъ бѣжавшую по оврагу рѣку, мѣшая другъ другу двинуться впередъ; джигиты и арбакеши, толкаясь и бранясь между собою, суетились среди нихъ; кругомъ стояли жители кишлака, пришедшіе поглазѣть на рѣдкое зрѣлище (томаша), которое представлялъ для нихъ проѣздъ столькихъ русскихъ тюра (господъ). Какой-то сартъ, дотолѣ спокойно глядѣвшій вмѣстѣ съ другими, неожиданно вмѣшался въ споры погонщиковъ: онъ почему-то нашелъ, что одинъ изъ арбакешей, тянувшій подъ уздцы свою лошаденку, заставлялъ ее повернуть арбу не въ ту сторону, куда слѣдовало, и съ гнѣвнымъ лицомъ, съ сверкающими глазами, онъ налетѣлъ на него, бранясь и крича, какъ будто это было важное, близкое ему дѣло. Остальные жители не могли устоять передъ соблазномъ принять участіе въ спорахъ и увеличить безпорядокъ: поднялся гвалтъ, тотъ невѣроятный гвалтъ, на который способны одни только азіаты, съ ихъ крикливыми голосами, съ ихъ неудержимой потребностью отъ времени до времени, безъ всякой видимой причины, вознаградить себя шумомъ и гамомъ за свое обычное восточное спокойствіе. Надъ обрывомъ рѣки живописно стоялъ аксакалъ, съ бѣлой чалмой на головѣ, одѣтый въ бѣлый, подхваченный зеленымъ поясомъ съ серебряными бляхами, халатъ; онъ, видимо, желалъ угодить начальству и распоряжался, усиленно размахивая руками и тщетно стараясь перекричать остальныхъ. Мало-по-малу безцѣльный шумъ унялся; тогда дѣло пошло успѣшнѣе, и арбы двинулись дальше.
   Часъ спустя и мы сѣли въ сѣдло. Насъ было 12 человѣкъ: генеральнаго штаба генералъ-маіоръ Баевъ, управляющій туркестанскимъ таможеннымъ округомъ Г. Б. Кайзеръ, нѣсколько чиновниковъ его вѣдомства, производитель геодезическихъ работъ при ташкентской обсерваторіи подполковникъ З. и еще два офицера, добровольно присоединившіеся въ экспедиціи, одинъ -- художникъ, другой -- пишущій эти строки. Четырнадцать нижнихъ чиновъ оренбургскаго казачьяго войска составляли конвой экспедиціи, скорѣе для ея большей представительности и для услугъ ея участникамъ, чѣмъ ради охраны отъ несуществующихъ враговъ; нѣсколько человѣкъ конюховъ, джигитовъ и поваръ дополняли нашъ небольшой отрядъ. Чрезъ три перехода насъ должны были нагнать еще докторъ, топографъ и генеральнаго штаба капитанъ Ф., имѣвшій обширную и интересную инструкцію для изученія посѣщаемыхъ экспедиціей странъ.
   Завернувъ въ одинъ изъ переулковъ и выѣхавъ изъ кишлака, мы неожиданно очутились въ красивой долинѣ, окаймленной довольно высокими горами. Алайскій хребетъ въ маргелансвомъ уѣздѣ рѣзко подымается надъ плоскостью раввины, почти не отдѣляясь отъ нея предгорьями, которыя въ другихъ мѣстностяхъ Ферганы придаютъ его сѣверному склону столь разнообразныя очертанія. Это обстоятельство уменьшаетъ въ уѣздѣ площадь пригодной для культуры земли, такъ какъ на подобныя предгорья въ другихъ уѣздахъ изливается рѣдкій въ Ферганѣ дождь, рождаемый прикосновеніемъ сухихъ сѣверныхъ вѣтровъ къ холоднымъ вершинамъ хребта. На такихъ именно предгорьяхъ, на высотѣ 4--4 1/2 тысячъ футъ, обыкновенно располагаются прекрасныя "богарныя" поля, т.-е. поля, орошаемыя атмосферными осадками. Лишенное ихъ, населеніе маргеланскаго уѣзда вынуждено довольствоваться исключительно посѣвами на земляхъ искусственнаго орошенія, предѣлы которыхъ строго ограничены количествомъ воды, приносимой въ долину горными рѣчками. При чрезмѣрномъ увлеченіи хлопковыми плантаціями, которое овладѣло за послѣдніе 2--3 года населеніемъ Ферганы, большая часть ирригаціонныхъ земель отведена подъ хлопокъ въ ущербъ хлѣбнымъ полямъ. Поэтому цѣны на пшеницу и ячмень поднялись до такой степени (пшеница 2 р. 20 к. за пудъ, ячмень 1 р. 60 к.), что хозяева, теряя при покупкѣ хлѣба всю прибыль, получаемую отъ продажи хлопка, начинаютъ повсемѣстно раскаиваться въ своемъ увлеченіи, а лишенному богарныхъ полей маргеланскому уѣзду нынѣшней зимою угрожалъ бы голодъ, еслибъ мѣстная администрація не пришла на помощь населенію.
   Мы шли по Исфайрамскому ущелью, которое считается самымъ красивымъ изъ ущелій, прорѣзающихъ Алайскій хребетъ. Здѣсь, близь Учъ-Кургана, оно представляетъ долину версты въ 2 ширины, окаймленную по сторонамъ цѣпью горъ, подымающихся впереди все выше и выше. Рѣка Исфайранъ, вытекающая на водораздѣлѣ Алайскаго хребта въ 70 верстахъ отъ его подножія, близь перевала Тенгизъ-Бай, къ которому мы направлялись, извивается по долинѣ, скрытая отъ взора крутыми берегами промытой ею въ теченіе вѣковъ рытвины. Кое-гдѣ въ долинѣ, у подножья горъ, подъ тѣнью рощицъ пирамидальныхъ тополей виднѣются группы низкихъ саклей киргизскихъ зимовокъ; кое-гдѣ одинокій красавецъ сада-карагачъ поднимаетъ свою густую, шаровидную шапку на крѣпкомъ и прямомъ, какъ гранитная колонна, стволѣ; его темная зелень рѣзко выдѣляется, то на сѣромъ фонѣ голыхъ скалъ, то на фонѣ ярко-красной глины, мѣстами выступающей на склонахъ столь богатаго различными горными породами Алая.
   Довольные, что избавились надолго отъ степной пыли, мы шли веселой рысью, прислушиваясь въ мѣрному щелканью копытъ о каменистую дорогу, и были рады, что наконецъ началось "настоящее" путешествіе. Впереди насъ виднѣлся на днѣ долины укутанный зеленью кишлакъ, раскинувшій свои домики среди хлопковыхъ полей, изрѣзанныхъ линіями глиняныхъ заборовъ; густая тѣнь отъ осѣнявшей кишлакъ скалы ложилась на него, разстилалась по дну долины и всползала на подножіе противолежащихъ утесовъ. За нимъ два отрога скалы, отдѣляясь отъ боковыхъ стѣнъ долины, преграждали ее, спускаясь красивымъ изгибомъ къ ея серединѣ, и охватывали своей рамкой картину горной дали, утопавшей въ розовомъ туманѣ неизвѣстно откуда падавшихъ лучей закатившагося за гору солнца.
   Но вотъ долина стала съуживаться, горы мѣстами подступили вплотную въ рѣкѣ; по дорогѣ съ трудомъ можно двоимъ ѣхать рядомъ, и мы вытягиваемся по ней слѣдомъ одинъ за другимъ. Она -- то поднимается по склону скалы на нѣсколько саженей надъ рѣкой, то спускается на дно ущелья; рѣка съ шумомъ бѣжитъ намъ на встрѣчу, взбивая о камни въ бѣлую пѣну свою прозрачную воду чудно-зеленаго цвѣта. Глазъ не можетъ достаточно налюбоваться на красоту давно невиданной, студеной струи; какъ-то не вѣрится, что этотъ полный кипучей жизни потокъ несетъ ту же самую воду, которая такъ лѣниво и такъ мутно текла раньше, когда мы глядѣли на нее среди степныхъ береговъ.
   Мы обгоняемъ арбы; лошади, съ утра не кормленныя и съ утра безъ отдыха, съ трудомъ взбираются на подъемы овраговъ; мальчуганы-сарты, сидящіе верхомъ, безжалостно цукаютъ и бьютъ лошадей, усиленно напирая босыми ногами на оглобли, чтобы дать арбѣ равновѣсіе при подъемѣ. Съ своей стороны джигиты торопятъ возницъ. Это постоянное понуканіе уставшихъ лошадей и людей начинаетъ надоѣдать, назойливо раздражаетъ... А склоны горъ все круче; крупные камни, скатившіеся съ нихъ на дорогу, все чаще заграждаютъ путь арбамъ и наконецъ обозъ останавливается: широкій ходъ передней арбы уперся однимъ концомъ оси въ стѣну откоса, а другое колесо готово повиснуть надъ обрывомъ. Дальше идти невозможно, хотя до кордона Исфайрискаго поста остается всего 4 версты. Надо снимать вещи съ арбъ и навьючивать ихъ; но вьючныя лошади ушли впередъ, быть можетъ отдыхаютъ уже на посту... Опять крики, опять брань на непонятномъ языкѣ, и опять одинъ изъ спутниковъ, который взялъ на себя неблагодарную роль начальника обоза, тщетно прилагаетъ всевозможныя усилія, чтобы водворить порядокъ среди непонимающихъ его арбакешей... Я ѣду впередъ, чтобы вернуть свой маленькій караванъ вьючковъ.
   Темнѣетъ. Горы, теряя очертанія, сливаются въ полумракѣ въ однообразную, безжизненную громаду; рѣзкимъ, какимъ-то зловѣщимъ чернымъ пятномъ выдѣляются рѣдкія деревья на ихъ тускломъ сѣромъ фонѣ; только изломанная причудливымъ узоромъ линія вершинъ вырисовывается еще отчетливо своими зубцами на не совсѣмъ стемнѣвшемъ небѣ, и бѣлая въ сумракѣ лента рѣки окаймляетъ ихъ подножье. Глазъ не различаетъ разстоянія: утесъ скалы, казавшійся далекимъ, вдругъ выростаетъ вплотную передо мною; всадникъ, за которымъ я ѣхалъ слѣдомъ въ двухъ шагахъ, исчезаетъ послѣ какого-то поворота, точно поглощенный темнотой... Я ѣду одинъ, пристальн