Волынский Аким Львович
Литературные заметки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Белинский
    (Статья II. Воспитатели Белинского).

   

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ.

Бѣлинскій
(Статья II. Воспитатели Бѣлинскаго) *).

Станкевичъ.-- Его характеристика.-- Философскіе и эстетическіе взгляды Станкевича.-- Гегель въ собственныхъ произведеніяхъ и Гегель въ статьяхъ Бакунина и Бѣлинскаго.-- Разумная дѣйствительность.-- Поправка Станкевича.-- Гаймъ и П. Лавровъ.-- Политическіе взгляды Гегеля въ изложеніи проф. Александра Градовскаго.-- Философскія и эстетическія теоріи Надеждина.-- "Литературныя мечтанія" В. Бѣлинскаго.

   *) П. В. Анненковъ, Николай Владиміровичъ Станкевичъ, переписка его и біографія. Москва 1857 г.-- Философскій Лексиконъ, томъ II. Кіевъ 1861 г.-- Hegel, Wissenschaft der Logik, Herausgegeben von Dr. Leopold von Henning. Berlin 1834. Erster Theil, Zweite Abth. Das Wesen, Die Ersheinung, Die Wirklichkeit.-- Hegel, Grundlinien der Philosophie des Hechts, oder Naturrecht und. Staatswissenschaft im Grundrisse, Herausgegeben von Dr. Eduard Gans, Berlin 1833. См. Vorrede des Herausgebers und Vorrede von Hegel.-- Логика Гегеля, изданная Леопольдомъ Геннингомъ, съ дополнительными поясненіями и примѣчаніями по изустнымъ чтеніямъ автора. Переводъ Чижова. Москва 1861 г -- Edward Caird. Hegel. 1883 г., стр. 221--224.-- Адольфъ Тренделенбургъ, ч. I, стр. 40--114. Логическія изслѣдованія.-- "Московскій Наблюдатель" 1838 г. ч. XVI, мартъ, Гимназическія рѣчи Гегеля, предисловіе Михаила Бакунина.-- Р. Гаймъ, Лекціи, Гегель и его время, перев. П. Соляникова 1861 г.-- П. Лавровъ, Гегелизмъ, Библіотека для чтенія 1858 г., май, сентябрь.-- Проф. А. Д. Градовскій, Политическая философія Гегеля "Журналъ министерства народ. просв." 1870 г. іюль.-- Н. А. Добролюбовъ, т. II. "Николай Влад. Станкевичъ".-- П. Прозоровъ, Бѣлинскій и Московскій университетъ въ его время. "Библіотека для чтенія" 1859 г., декабрь.-- По поводу всеобщаго начертанія теоріи изящныхъ искусствъ Бахмана, переводъ М. Чистякова, "Телескопъ" 1832 г., ч. VIII, NoNo 5, 6, 8.-- По поводу Lehrbuch der Naturphilosophie von Oken, "Телескопъ" 1832 г., ч. VIII, No 8, стр. 509.-- Проф. Надеждинъ, Необходимость, значеніе и сила эстетическаго образованія, "Телескопъ" 1831 г. No 10.-- О современномъ направленіи изящныхъ искусствъ, рѣчь профессора Надеждина, произнесенная въ торжеств. собраніи университета 1833 г" іюля 6. "Ученыя записки Императорскаго Московскаго университета", Москва 1833 г. часть I, іюль, августъ, сентябрь.-- "Телескопъ" 1832 г. No 14. По поводу "Русской были XV в." Н. Полевого, "Шемякина суда" П. Свиньина, "Стрѣльцовъ" К. Массальскаго и "Послѣдняго Новика" И. Лажечникова.-- "Телескопъ" 1832 г. No 9, по поводу послѣдней главы "Евгенія Онѣгина", третьей части стихотвореній А. Пушкина и стихотвореній Виктора Теплякова.

I.

   Знакомство со Станкевичемъ должно предшествовать подробному и всестороннему изученію Бѣлинскаго. Станкевичъ имѣлъ огромное вліяніе не только на Бѣлинскаго, но и на многихъ другихъ извѣстныхъ дѣятелей тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ, и его имя тѣсно связано съ лучшими стремленіями этой эпохи умственнаго разсвѣта, наложившей свою печать на всю дальнѣйшую духовную исторію русскаго общества. Станкевичъ былъ центромъ кружка, въ которомъ воспитывался Бѣлинскій, проходилъ первую умственную школу Михаилъ Бакунинъ, получилъ интересъ къ отвлеченнымъ вопросамъ знаменитый Грановскій. Изъ университетскихъ аудиторій, въ которыхъ читали Павловъ и Надеждинъ, онъ первый внесъ въ молодое общество стремленіе къ философіи, морали и религіи, возбудивъ любознательные умы къ работѣ и раскрывъ передъ ними цѣлый рядъ задачъ, имѣющихъ громадное теоретическое значеніе. Онъ былъ иниціаторомъ въ дѣлѣ русскаго философскаго мышленія и, обладая даромъ яснаго и глубокаго пониманія самыхъ трудныхъ и запутанныхъ вопросовъ науки, врожденнымъ чутьемъ къ высшимъ цѣлямъ искусства, онъ придалъ интересъ и смыслъ всему, къ чему прикоснулась его тонкая, гибкая мысль, легко перелетавшая съ предмета на предметъ, свободно овладѣвавшая всѣмъ, что ее заинтересовывало. Нельзя понять Бѣлинскаго, не поставивъ рядомъ съ нимъ этого возвышеннаго юношу, вся жизнь котораго пронеслась какимъ-то чуднымъ видѣніемъ передъ глазами молодой Россіи: въ той славѣ, которая окружаетъ знаменитаго русскаго критика, въ той легендѣ, которая облекла его богатую порывами и страстями жизнь, которая придала поэтическій характеръ всей его литературной дѣятельности, Станкевичу принадлежитъ самое выдающееся мѣсто по праву духовнаго воспитателя Бѣлинскаго, по праву его наставника и руководителя въ вопросахъ эстетическихъ и философскихъ. Бѣлинскій и Станкевичъ перешли въ потомство вмѣстѣ, хотя по характеру, по темпераменту, по врожденнымъ своимъ инстинктамъ и даже по складу души не было въ то время двухъ человѣкъ, столь мало сходныхъ между собою. Бѣлинскій -- боецъ. Бѣлинскій гладіаторъ на аренѣ литературы. Бѣлинскій -- натура героическая, страстная, мятежная. Станкевичъ -- сама поэзія, осуществленная человѣческая правда, вся проникнутая гармоніей, не знающая никакихъ мятежныхъ стремленій, внутри себя уравновѣшенная. Музыкальная душа, поэтическій темпераментъ, серебристый свѣтъ, играющій въ хрупкомъ, но прозрачномъ сосудѣ, Станкевичъ мыслилъ неопредѣленными образами, какими-то пѣвучими мелодіями, одну безплотную идею, съ которою онъ соприкасался какъ-бы непосредственно, духовною стороною своего существа. Онъ боялся всего рѣзкаго, массивнаго, стоящаго передъ сознаніемъ въ яркой и вызывающей формѣ жизненнаго интереса и, не ощущая въ себѣ даже физическихъ силъ для грубой и смѣлой борьбы, онъ находилъ и могъ находить наслажденіе въ одномъ только тихомъ, поэтически философскомъ созерцаніи. Изящный умъ, въ высшей степени нѣжное сердце, незлобивая, кроткая, цѣльная натура, Станкевичъ вліялъ на окружавшее его общество облагораживающимъ образомъ своими эстетическими и философскими взглядами, и его имя не умретъ въ русской литературѣ, не смотря на то, что онъ не оставилъ по себѣ ни одного, до конца доведеннаго, оригинальнаго произведенія. Это понятно. Если въ Россіи былъ когда-нибудь человѣкъ, весь проникнутый изяществомъ, одаренный какою-то высшею красотою, всецѣло принадлежащій стихіи добра и свѣта, то это былъ Станкевичъ. Если былъ въ Россіи когда-нибудь человѣкъ, созданный для высшихъ наслажденій искусствомъ, то это былъ Станкевичъ. Если былъ въ Россіи когда-нибудь человѣкъ, въ которомъ не было ничего грубаго, въ которомъ все душевное развитіе шло самыми свѣтлыми, воздушными тропами, безшумно вступая въ постоянно расширявшіяся сферы научныхъ и философскихъ интересовъ, то это былъ Станкевичъ. Въ исторіи русскаго просвѣщенія нѣтъ человѣка болѣе его обаятельнаго, болѣе его гармоничнаго. Безплотнымъ призракомъ въ лучахъ разсвѣта встаетъ онъ на фонѣ свѣтлѣющей русской жизни, съ ласковымъ взоромъ, съ привѣтливой улыбкой, которая нѣжно змѣилась около тонкихъ, правильно очерченныхъ губъ его. Онъ жилъ недолго: поэтическіе призраки таютъ быстро, въ одно мгновеніе ока, блеснувъ передъ глазами и внезапно пропадая въ невѣдомыхъ пространствахъ...
   Слабая, хрупкая, хотя и чрезвычайно стройная, нервная организація не дала широко развиться творческимъ силамъ души Станкевича. Обладая всѣми данными, которыя необходимы для литературной дѣятельности, тонкимъ пониманіемъ поэтическихъ произведеній, разностороннимъ образованіемъ, граціознымъ стилемъ съ разнообразными лирическими оттѣнками, превосходно рисующими всѣ настроенія автора -- и мимолетныя тучи, удручающія его сердце, и чистое, безоблачное небо любви и фантазіи, въ которомъ постоянно витала его мысль -- Станкевичъ не обладалъ физическими средствами для борьбы, для труда, для упорной работы въ прозаическихъ условіяхъ повседневной русской жизни. Его нервы не выдерживали никакихъ сильныхъ впечатлѣній, и быстро схвативъ на лету самую отвлеченную идею, какой нибудь возвышенный поэтическій образъ, онъ тотчасъ истощался физически, не будучи въ силахъ продлить свое настроеніе, переносить въ теченіе долгаго времени душевное волненіе, учащенное біеніе сердца, приливы горячей крови къ мозгу. Все, что требуетъ участія физическаго темперамента, все, что можетъ быть исполнено энергическою волею, постоянно закаляющеюся въ борьбѣ съ сопротивляющимися условіями жизни, все, что требуетъ выдержаннаго характера, идущаго войною на всякое зло, не пренебрегающаго никакими средствами въ пропагандѣ тѣхъ или другихъ принциповъ -- не подходило къ темпераменту Станкевича. Онъ былъ созданъ только для мечты. Надѣленный поэтическою прозорливостью высшаго порядка, необычайною способностью рости духовно безъ усиленной помощи внѣшнихъ воспріятій, улавливать истину внутреннимъ пытливымъ созерцаніемъ философа и фантазера, онъ тяготился всякимъ однообразіемъ, котораго не переносило его больное, постоянно недомогающее тѣло -- эта тонкая, слабая физическая оболочка его души, не дававшая развиться въ немъ ни одному бурному порыву, ни одной могучей страсти, ни одному смѣлому стремленію создать нѣчто крупное, яркое, сильное -- гдѣ-нибудь, въ той или другой области, на томъ или другомъ поприщѣ человѣческаго или чисто гражданскаго служенія. Въ немъ не было стихійной мощи, упорства борца, драматическаго противорѣчія между различными чувствами, которое толкаетъ впередъ, разрѣшается патетическими увлеченіями въ извѣстную сторону и, отразившись на бумагѣ въ смѣлыхъ выраженіяхъ открытой литературной исповѣди, вноситъ въ общество интересъ къ высшимъ вопросамъ человѣческаго существованія. Онъ точно вымыселъ поэта, чудное созданіе мечты художника, какой-то музыкальный образъ, который гдѣ-то близко рѣетъ надъ вами, то приближается къ вамъ, то удаляется отъ васъ, то возрождается въ вашей памяти съ необычайной яркостью, то расплывается въ неопредѣленныхъ, едва уловимыхъ звукахъ, волнующихъ душу тоскливымъ ощущеніемъ чего-то неяснаго, неразгаданнаго, непонятнаго. Надо быть поэтомъ, чтобы уразумѣть этотъ характеръ, надо быть художникомъ, чтобы нарисовать его физіономію по тѣмъ отрывочнымъ матеріаламъ, которые имѣются въ нашей литературѣ. Но если вы не поэтъ и не художникъ, возьмите карандашъ и занесите на бумагу тѣ черты, которыя будутъ постоянно попадаться вамъ въ хорошо извѣстной, но мало оцѣненной книгѣ П. В. Анненкова "Николай Владиміровичъ Станкевичъ, переписка его и біографія" -- и образъ его сложится самъ собою.
   Въ одномъ изъ своихъ многочисленныхъ писемъ къ Грановскому Станкевичъ въ немногихъ словахъ разсказываетъ исторію своей душевной жизни, и письмо это, по талантливости отдѣльныхъ выраженій, по красотѣ настроенія, по сердечности общаго тона, должно быть признано однимъ изъ самыхъ замѣчательныхъ писемъ въ этомъ сборникѣ образцовъ утонченнѣйшаго краснорѣчія, эстетическаго такта и счастливѣйшихъ философскихъ догадокъ и отгадокъ. Станкевичъ разсказываетъ о себѣ самомъ съ оттѣнкомъ присущаго ему легкаго, изящнаго юмора, придающаго такую прелесть всѣмъ его лирическимъ изліяніямъ. Когда ему было четырнадцать лѣтъ, онъ грѣшилъ стихами. Но вытягивая изъ себя метафоры и пышныя фразы, онъ чувствовалъ всегда, что поэтическая литература не его призваніе. Это сознаніе росло въ немъ по мѣрѣ того, какъ развивался и изощрялся его вкусъ, какъ онъ все лучше и глубже постигалъ сущность искусства, по мѣрѣ того, какъ чувство красоты становилось его единственнымъ наслажденіемъ, его постояннымъ достоинствомъ, его спасеніемъ. Вышедши изъ университета, онъ не зналъ, за что приняться -- и выбралъ исторію. Онъ ничего не видѣлъ въ ней особенно интереснаго для себя, но остановился на ней изъ подражанія всѣмъ, подъ вліяніемъ людей, не вѣрившихъ въ теоріи, по унаслѣдованной привычкѣ, "которая дѣлала страннымъ занятіе философіей" и обдавала всѣ отвлеченныя стремленія холодомъ невѣрія къ достоинствамъ человѣческаго ума. Но Шеллингъ обратилъ его къ интересамъ эстетическимъ, къ интересамъ искусства, и вотъ онъ ясно понялъ, къ чему влечется его умъ. "Грановскій, вѣришь-ли? Оковы спали съ души, когда я увидѣлъ, что внѣ одной всеобъемлющей идеи нѣтъ знанія, что жизнь есть самонаслажденіе любви и что все другое -- призракъ. Да, это мое твердое убѣжденіе. Теперь есть цѣль передо мною: я хочу полнаго единства въ мірѣ моего знанія, хочу дать себѣ отчетъ въ каждомъ явленіи, хочу видѣть связь его съ жизнью цѣлаго міра, его необходимость, его роль въ развитіи этой идеи. Пусть другіе больше моего знали: можетъ быть я буду знать лучше... Пришло время. Лучше -- я разумѣю отчетливѣе, въ связи съ одной идеею, внѣ которой нѣтъ жизни". Больше простора! Исторію можно любить только какъ поэтическую картину разнообразной и причудливой жизни человѣчества, какъ задачу, рѣшеніе которой не въ ней самой, а въ человѣкѣ, въ его мышленіи, приведенномъ въ научную систему. Поэзія и философія -- сущность всего. Въ нихъ жизнь, въ нихъ любовь. Внѣ поэзіи и философіи -- все мертво. Въ нихъ наслажденіе, въ нихъ спасеніе...
   Съ такими мыслями Станкевичъ могъ бы сдѣлаться блестящимъ эстетическимъ критикомъ, первымъ русскимъ философомъ, если-бы ему не помѣшала эта хрупкая, неспособная ни на какое напряженіе, нервная организація, о которой мы только что говорили. Станкевичъ походилъ на того врага музыки, который описанъ въ извѣстномъ произведеніи Гофмана. Врагъ этотъ жилъ въ домѣ одного славнаго музыканта, въ нижнемъ этажѣ его. Наверху исполнялись лучшіе концерты лучшими артистами, и когда раздавался первый ударъ смычка, врагъ музыки отворялъ окно и, не смѣя дохнуть, принималъ каждый звукъ въ свою чуткую и вѣчно взволнованную душу. Въ немъ рождались чудныя фантазіи, воскресали давно заглохнувшія чувства. Начинается второй номеръ, и врагъ музыки чувствуетъ, что душа его истощила всѣ силы. Еще одинъ ударъ смычка -- и онъ бѣжитъ на улицу, чтобы успокоить свои расходившіеся нервы, при смѣхѣ музыкантовъ, которые показываютъ на него сверху пальцами {П. В. Анненковъ. Переписка, стр. 160.}. Таковъ и Станкевичъ. Онъ тоже быстро уставалъ и подолгу не выносилъ любимѣйшихъ впечатлѣній, если только они принимали рѣзкія, отчетливыя формы. "Я боюсь всего опредѣленнаго, всего точнаго: это производитъ головную боль", говорилъ онъ. Ему недоступно было то, что случайно, самобытно. По вѣрному замѣчанію Анненкова, онъ могъ понять убѣгающія поэтическія черты жизни не раньше, чѣмъ возводилъ ихъ на степень отвлеченнаго понятія, не раньше, чѣмъ стиралъ съ нихъ тѣ рѣзкія краски, въ которыхъ онѣ выступили передъ его глазами. Все замкнутое, ограниченное, все густое, все поражающее выпуклостью формъ не удовлетворяло его. Море прекрасно только потому, что его нельзя обозрѣть. Даль хороша, потому что въ ней всѣ предметы сливаются съ небомъ и воздухомъ. Онъ жилъ чистѣйшимъ умозрѣніемъ, отвлеченнѣйшими идеями, въ которыхъ грубые предметы міра вращаются просвѣтленные, "въ безплотной оболочкѣ мысли", поэзія рѣзкихъ и яркихъ очертаній преображается въ поэзію безбрежныхъ горизонтовъ, безконечнаго простора, въ которыхъ все единичное, частное, внезапное расплывается въ красотѣ всеобщаго, вѣчнаго, неизмѣннаго. "Если я тоскую, говорилъ Станкевичъ, то тоска эта не привязана ни къ какому опредѣленному предмету". Воспріимчивая до изумительной степени, натура Станкевича съеживалась при видѣ всего грандіознаго, хаотическаго. Горы Кавказа испугали его, когда онъ въ первый разъ попалъ въ Пятигорскъ. Сначала Кавказъ представлялся ему въ какомъ-то очаровательномъ свѣтѣ. Онъ манилъ его, какъ загадка, отъ которой онъ ждалъ чудесъ, хотя сознавалъ при этомъ съ полною отчетливостью, что чудеса возможны только въ душѣ человѣка, что чудеса создаются только волею, независимостью отъ людей и обстоятельствъ, безграничною любовью. Но вотъ онъ въ Пятигорскѣ -- и имъ овладѣваетъ разочарованіе. Ну, что Кавказъ? Что степи? Что горы? Ничего чудеснаго, ничего восторгающаго душу. На горизонтѣ ряды бѣлыхъ облаковъ -- это снѣжныя горы. Вотъ двѣ тучи надъ горою -- это Пятигорскъ. Дикая природа, дикій край, дикіе люди -- все это производитъ враждебное, гнетущее впечатлѣніе. Проходитъ нѣсколько дней, и отношенія Станкевича къ красотамъ Кавказа измѣняются. Эльборусъ, съ высоко поднятою двуглавою вершиною, вызываетъ въ немъ два противорѣчивыхъ чувства: сначала тоску, а потомъ наслажденіе. При созерцаніи этихъ горъ, заграждающихъ горизонтъ, этихъ дикихъ громадъ, съ ихъ рѣжущими глазъ очертаніями, съ ихъ угрожающими, висящими въ воздухѣ выступами, смиряется бѣдная человѣческая душа, сознавая свое дѣтское безсиліе и не смѣя мечтать о своемъ первенствѣ. Это царство природы. Здѣсь -- невѣжество и животныя страсти. Подъ этимъ небомъ нѣтъ существа, которому можно было-бы сочувствовать, нѣтъ ни любви, ни состраданія. Это Азія -- печальная, мрачная, подавляющая воображеніе. Но вотъ дикая картина Кавказа выплыла предъ Станкевичемъ въ иномъ освѣщеніи. Вершина Эльборуса слилась съ облаками и, потерявъ свою прежнюю опредѣленность, превратилась въ фантастическій замокъ. Двѣ головы его врѣзались въ небо. Вблизи Машукъ уперся въ тучи и полукругомъ обогнулъ центръ города. Бештау поддернутъ дымкой. А въ отдаленіи -- равнина, на которой горы за горами теряются въ туманѣ. Вотъ когда душа равняется съ гигантскими утесами, вотъ когда дышется вольнѣе и разыгрывается свободно воображеніе. Тучи, медленно плывущія надъ Эльборусомъ, кажутся обозами. Обозы идутъ по снѣгу къ селу. Въ селѣ домъ, садъ, движеніе. Это царство жизни. Это царство свободы. Вотъ гдѣ дикая красота Азіи преобразуется въ величавую красоту мысли, духа, свѣта и счастья... Тоска смѣнилась наслажденіемъ! Ничто не двинулось съ мѣста, дикія громады не потеряли своего типическаго выраженія, все осталось тѣмъ, чѣмъ было, но двѣ головы Эльборуса врѣзались въ небо, горы слились съ облаками и одѣлись мягкимъ туманомъ, въ которомъ какъ-бы вытянулись и утончились ихъ грубыя, черезчуръ рельефныя очертанія -- и потрясающій эффектъ настоящей первобытной красоты, невыносимый для слабыхъ, болѣзненныхъ нервовъ Станкевича, исчезаетъ въ успокаивающемъ и примиряющемъ впечатлѣніи необъемлемой, безформенной картины, сродняющей душу съ небомъ. Это цѣлая гамма ощущеній, въ которой, можно сказать, вы пѣлась вся внутренняя суть дѣйствительно замѣчательнаго человѣка. Будучи слишкомъ обще, безразлично, философствующаго характера, поэтическое влеченіе Станкевича, по вѣрному и тонкому замѣчанію Анненкова, не находило и не могло найти для себя настоящаго выраженія. Склонный по самому строю своей физической организаціи къ неопредѣленнымъ мечтаніямъ и философическимъ грезамъ, не будучи въ силахъ чувствомъ обнять со всѣхъ сторонъ того, что приняло рельефную, пластическую форму, что облеклось упругими, твердыми линіями подъ рукою-ли могучаго художника, или подъ невидимою рукою творца вселенной, Станкевичъ не могъ сдѣлаться поэтомъ въ литературѣ. Онъ былъ-бы, можетъ быть, геніальнымъ музыкантомъ, если-бы обстоятельства сложились иначе, если-бы его не поразила чахотка, если-бы онъ не умеръ на двадцать седьмомъ году жизни, но поэтомъ онъ сдѣлаться не могъ. Поэзія сосредоточилась въ душѣ его, проникла въ его характеръ, освѣтила всѣ его мысли, побужденія и инстинкты, обратила его самого въ поэтически трогательное существо, но не могла стать его литературнымъ призваніемъ, его постояннымъ дѣломъ, его вѣчною славою {Николай Владиміровичъ Станкевичъ, біографія П. В. Анненкова, стр. 22.}. Съ удивительною ясностью постигая каждый предметъ, каждое выдающееся событіе въ его идеѣ, въ его отвлеченномъ и высшемъ значеніи, Станкевичъ могъ облагораживать окружавшее его общество своими оригинальными, смѣлыми и гуманными сужденіями, но, избѣгая яркихъ красокъ, тѣхъ опредѣленныхъ формъ, въ которыхъ воплощается всякое явленіе жизни, онъ не могъ создать ни одного выдающагося, чисто поэтическаго произведенія. Прекрасное моей жизни, говорилъ Станкевичъ, не отъ міра сего. Но поэзія именно въ томъ мірѣ, въ которомъ мы живемъ, въ его конкретныхъ формахъ и образахъ, въ безконечномъ разнообразіи индивидуальныхъ воплощеній красоты. Поэзія въ природѣ. Природа прекрасна на фонѣ возвышеннаго, мистическаго, божественнаго, но внѣ природы настоящей красоты не бываетъ...
   Философія и религія -- вотъ въ чемъ заключалось истинное призваніе Станкевича: философія, какъ необходимая ступень къ истинѣ, къ той идеѣ, въ которой вмѣщается весь міръ, въ которой разрѣшены всѣ противорѣчія, а религія, какъ сама истина, постигнутая разумомъ и вдохновившая волю на борьбу за счастье людей. Я долженъ удовлетворить моей философской потребности, говорилъ Станкевичъ, но меня манитъ при этомъ не столько само рѣшеніе вопросовъ, которые болѣе или менѣе рѣшаются вѣрою, сколько самый философскій методъ, какъ выраженіе послѣднихъ успѣховъ ума. "Между безконечностью и человѣкомъ, какъ онъ ни уменъ, пишетъ онъ Бѣлинскому, всегда остается бездна, и одна вѣра, одна религія въ состояніи перешагнуть ее, одна она въ состояніи наполнить пустоту, вѣчно остающуюся въ человѣческомъ знаніи". Философія нужна была Станкевичу для того, чтобы убѣдиться въ достоинствахъ человѣческаго ума, нужна была, какъ орудіе для пробужденія въ людяхъ самыхъ высокихъ интересовъ. И нѣтъ никакого сомнѣнія въ томъ, что если-бы онъ не умеръ такъ рано, мы имѣли-бы не одно литературное свидѣтельство его огромнаго умственнаго дарованія, чему превосходнымъ, неопровержимымъ доказательствомъ служатъ тѣ немногочисленные отрывки теоретическихъ разсужденій, которые собраны въ книгѣ Анненкова. Всѣ метафизическія размышленія автора, не смотря на моложавость выраженій, на юношескій паѳосъ въ построеніи отвлеченныхъ аргументовъ, не смотря на отсутствіе твердаго ядра важнѣйшихъ и руководящихъ взглядовъ, отличаются необычайною правдивостью, проникнуты живымъ и остроумнымъ пониманіемъ труднѣйшихъ теоретическихъ вопросовъ. Переходя по временамъ въ какія-то философскія мечтанія, теряя свой главный предметъ, отрѣшаясь отъ требованій формальной логики, они никогда не дѣлаются, однако, безсодержательными по существу, никогда не вырождаются въ пустую игру риторическихъ фразъ. Въ нихъ всегда просвѣчиваетъ то особенное вдохновеніе, которое было въ Россіи свойствено одному только Станкевичу: вдохновеніе неопредѣленныхъ, но возвышенныхъ стремленій, вдохновеніе не яснаго, никакими словами не передаваемаго, всесильнаго чувства божества. Въ нихъ больше правды, больше души человѣческой, чѣмъ въ строго выдержанныхъ, по всѣмъ правиламъ схоластической логики построенныхъ, холодныхъ разсужденіяхъ людей безъ внутренняго призванія къ философіи. Въ нихъ больше смысла, больше нравственныхъ силъ, чѣмъ во всѣхъ тѣхъ многообразныхъ формахъ резонерской публицистики, въ которыя, со смертью Станкевича и Бѣлинскаго, стала отливаться русская мысль на страницахъ газетъ и журналовъ. Въ недоконченныхъ, разбросанныхъ, то забѣгающихъ впередъ, то безъ всякой надобности отскакивающихъ назадъ философическихъ разсужденіяхъ Станкевича слышится полное, всестороннее убѣжденіе, исходящее изъ глубины души. Больной, безъ силъ, способный только безплотною мыслью витать въ какихъ-то воздушныхъ сферахъ, непригодный ни на какое жизненное дѣло, Станкевичъ производилъ, однако, чарующее впечатлѣніе на всѣхъ, стоявшихъ къ нему близко, людей. Искусство и философія сдѣлали изъ него, говоритъ Анненковъ, человѣка, котораго одно присутствіе настраивало окружающихъ на правду, на презрѣніе ко всему темному, грубому, произвольному, "на сохраненіе въ моральной цѣлости души своей и на созерцаніе всего міра, какъ единой жизни, исполненной смысла, поэзіи и глубокаго поученія". Слова его дѣйствовали, какъ тонкій, нѣжный, жалобный крикъ струны, дрожащій въ воздухѣ, врѣзывающійся въ душу, настраивающій человѣка на возвышенный ладъ, иногда доводящій его до слезъ, но не возбуждающій въ немъ ни одного опредѣленнаго, конкретнаго образа. Это не были мысли приведенныя въ систему, выраженныя со всѣхъ сторонъ, не оставляющія никакого простора воображенію, а мысли какъ-бы не договоренныя, но заключающія въ себѣ порывъ или намекъ, облеченный волнующими словами любви и поэзіи. Этимъ побѣждалъ Станкевичъ. Самъ исполненный пѣвучихъ мотивовъ, онъ управлялъ людьми, именно, какъ музыкантъ, дѣйствующій звуками безъ словъ -- философическими фантазіями безъ опредѣленной темы. Бродя среди людей съ восхищеннымъ взоромъ, обращеннымъ къ небу, онъ точно прислушивался къ какому-то ему одному внятному голосу, который увлекалъ его мечту все выше и выше. Это не былъ обыкновенный смертный, и вся жизнь его -- романтическая сказка, не дающая никакого назиданія, но приводящая въ движеніе наши лучшія чувства.
   Станкевичъ самъ разсказалъ эту жизнь въ превосходномъ поэтическомъ отрывкѣ полубеллетристическаго, полулирическаго характера, помѣщенномъ въ концѣ книги Анненкова. Ни въ одномъ изъ его писемъ или теоретическихъ разсужденій онъ не могъ отразиться съ такою полнотою, какъ здѣсь, на этихъ немногихъ страницахъ, запечатлѣнныхъ истиннымъ мастерствомъ большого литературнаго таланта. Все, о чемъ тосковало его сердце, чѣмъ болѣлъ его умъ, все, что безпокоило его съ самыхъ раннихъ лѣтъ -- все это мы находимъ въ этомъ небольшомъ разсказѣ. Любовь, стремленіе къ высшему счастью, ненасытимая жажда искусства, артистическій восторгъ предъ красотою, доходящій до экстаза -- эти гармонирующія между собою проявленія его души встаютъ передъ нами въ одной цѣльной, увлекающей картинѣ. Въ разсказѣ нѣтъ никакой тенденціи, никакихъ характеровъ, кромѣ характера самого Станкевича, главныя фигуры -- фантастическія видѣнія, но весь онъ -- точно нѣжная музыкальная поэма, производящая чарующее дѣйствіе: не хочется оторваться отъ него, звуки, несущіеся въ волшебныхъ сплетеніяхъ, волнуютъ воображеніе, а когда среди стройнаго, мелодическаго напѣва вдругъ прорывается раздирающій крикъ угасающей человѣческой жизни, нельзя не чувствовать себя потрясеннымъ до глубины души. Такое впечатлѣніе производитъ звукъ струны, лопнувшей съ послѣднимъ аккордомъ исполненной пьесы: душевное настроеніе мѣняется внезапно, стѣны комнаты, въ которой вы сидѣли, вдругъ раздвигаются и передъ глазами встаетъ совсѣмъ иная картина -- смерть, печальная процессія, одинокая могила и крестъ на могилѣ... Такое впечатлѣніе производитъ этотъ странный разсказъ, въ которомъ Станкевичъ воспѣлъ самого себя въ меланхолическимъ словахъ, надрывающихъ душу невыразимою тоскою. Вотъ въ чемъ заключается содержаніе этого автобіографическаго наброска. Онъ жаждалъ познаній, искалъ истины, но міръ и люди обманули его. Скорбя, онъ не утратилъ ни надеждъ, ни силъ, но къ прежнимъ чувствамъ его прибавилось новое -- презрѣніе. Тогда онъ съ улыбкою вмѣшался въ толпу, пересталъ говорить о томъ, что выше людей, пріобрѣлъ блаженную терпимость и даже пустился въ танцы, чтобы ближе узнать тѣхъ, которымъ природа опредѣлила представлять на землѣ красоту и любовь. но какъ согласить непреодолимое влеченіе ума къ истинѣ съ потребностью любить и вѣрить? Какъ спасти чувство отъ ударовъ ума, какъ отвратить умъ отъ обольщеній чувства? Еслибъ случай сблизилъ его съ созданіемъ, достойнымъ его высокой, безкорыстной любви! Если-бы онъ нашелъ настоящую красоту, отраженіе природы съ человѣческимъ сердцемъ-въ груди, съ молитвою на устахъ, онъ не сталъ-бы расточать своихъ страстей на безотвѣтный, холодный мраморъ, на мимолетные звуки. "Гордый разумъ безпрекословно почтилъ-бы Бога въ твореніи, вѣра младенца и любовь юноши дали-бы крылья мужественному уму". Но судьба не захотѣла этого. И съ первыми признаками рокового физическаго недуга онъ уѣхалъ лечиться въ чужіе и дальніе края, оставивъ единственнаго, горячо любимаго друга.
   Въ двухъ-трехъ великолѣпныхъ описаніяхъ музыкальнаго содержанія, не уступающихъ извѣстнымъ описаніямъ Гейне и Тэна, Станкевичъ передаетъ намъ судьбу своего героя. Вотъ онъ сидитъ за роялью. Душа его какъ будто пробудилась отъ долгаго сна, тихій румянецъ покрылъ его блѣдныя щеки, упоеніе сіяетъ въ глазахъ его. Послушно перебѣгаютъ пальцы по клавишамъ, и каждый звукъ, вылетающій изъ-подъ нихъ, одухотворенный мыслью и жизнью, глубоко западаетъ въ сердце. Но вдругъ нарушается спокойный, ровный ходъ мелодіи: дрожащая рука оттягиваетъ и сокращаетъ тоны, диссонансы становятся все чаще и чаще, раздается крѣпкій ударъ -- и нѣжная, мягкая мелодія разрѣшилась вопящей бурею звуковъ. Таково одно описаніе. Станкевичъ изображаетъ намъ симфоническій концертъ, на которомъ присутствовалъ его герой. Унесенный мечтою въ давно прошедшіе годы дѣтства, онъ не видитъ передъ собою ничего, кромѣ одной дѣвушки, которую очаровали тѣ же звуки, тѣ же мечты. Раздается тихое tremendo -- и мысли его то носятся вокругъ прекраснаго существа, то увлекаютъ его вмѣстѣ съ нимъ Богъ знаетъ куда. Онъ бродитъ съ нею по пустынному полю и передъ ними необозримая даль. Тучи сгущаются на небѣ, удары грома сыплются одинъ за другимъ. Неужели ихъ можетъ что-нибудь разъединить? Неужели они не связаны навѣки? "Боже мой, какъ ужасна была-бы разлука! Опя