# Переименования

Вацлав Вацлавович Воровский

(Сон под Новый год)

В. В. Воровский


Переименования

(Сон под Новый год)


В. В. Воровский. Фельетоны

Издательство академии наук СССР, Москва, 1960


Как уважающий себя мастеровой непременно "полощет зубы" в понедельник, так и уважающий себя фельетонист непременно должен видеть сон под Новый год.

Обыкновенно фельетонисты стараются видеть новогодний сон за несколько дней, чтобы его успели своевременно набрать и напечатать в новогоднем номере.

Но -- в качестве фавна -- я недоступен мелким человеческим слабостям и видел новогодний сон под самый Новый год. Вот чем объясняется позднее появление его в печати.

Я спал в ту ночь в лесу, зарывшись в кучу прошлогодних листьев.

Мне снилось, что я камергер и премьер-министр (о, не морщите так грозно брови,-- ведь это только сон!)

Я был одет в нарядный, шитый золотом кафтан; мои косматые ноги были покрыты прекрасными белыми штанами, а копыта скрыты в тонких лакированных ботинках.

Я посмотрел на себя в зеркало и, действительно, очень походил на камергера и премьера какого-нибудь маленького государства -- например, Монако.

Я сидел за большим, таким удобным столом (о, если бы в нашей редакции были такие столы!), играл серебряным разрезным ножом,-- а передо мной проходила вереница изящных военных и штатских чиновников с докладами и частных просителей.

Мой секретарь -- почтенный старичок, лысый, бритый, с толстыми, сластолюбивыми губами -- представлял мне посетителей.

-- Сегодня суббота, банный день,-- заметил он,-- сегодня поступают только дела очистительные... дела о переименованиях,-- добавил он, увидя мой недоумевающий взгляд.

В это время, звеня шпорами, вбежал молодой, красивый офицер -- адъютант.

Я заметил, как при виде его загорелись глаза у моего секретаря и как он беспокойно заерзал на стуле. Офицер был, действительно, красив.

Дело касалось ходатайства штаба о переименовании слова "экспроприация" в слово "грабеж" и слова "террор" в слово "убийство".

Я, конечно, принципиально мог только прийти в восторг от этого; но меня смутило одно обстоятельство.

-- А не будет ли иметь что-нибудь против этого Академия наук? -- спросил я.-- Знаете, какие теперь времена -- того и гляди в неграмотности уличат... либералы и пр...

-- О, не беспокойтесь,-- весело возразил офицер,-- мы, ведь, знаем академию: там все люди, заслуживающие доверия. А какой-нибудь Овсянико-Куликовский1... так ведь он только почетный академик... О, я вам ручаюсь...

-- Ну, если вы ручаетесь,-- сказал я и быстро подмахнул бумагу.

Офицер выпорхнул, как на крыльях, звеня шпорами и оставляя раздражающий запах ваксы.

Вошел седой, почтенный старичок, с фуражкой морского ведомства в руке. Это было открытое, благородное лицо верного гражданина, преданного отца семейства, неподкупного человека.

Я обернулся к секретарю, ожидая доклада, но тот лежал в полуобморочном состоянии, с блаженной улыбкой на лице.

Между тем старичок протянул свое прошение, и взгляд мой упал на подпись: Густав Карлович Шмид2.

Я быстро пробежал прошение: депутат Шмид просит ввиду банного дня переименовать его в покойного депутата Шмитова, с предоставлением ему всех прав последнего, главным образом имущественных.

К прошению была приложена похвальная аттестация от думской комиссии по государственной обороне.

Очень хотелось помочь почтенному старичку. Ведь это был первый случай переименования немца в русского: обыкновенно у нас почиталось за честь переименоваться русскому в немца.

Но дело страшно осложнилось благодаря имущественным правам, без которых уважаемый депутат не соглашался переименоваться. Пришлось говорить по телефону чуть не со всеми городами империи и безусловно со всеми настоящими и бывшими бессарабскими депутатами. Оказалось, что у покойного Шмитова есть законные наследники, которые не хотят иметь в своем роду и в своей кассе Густава Карловича, даже если он превратится из Густава в Паволакия. Пришлось отказать.

Едва закрылась дверь за огорченным патриотом, как вошла -- вернее ввалилась -- какая-то странная компания: кто в поддевке, кто во фраке, кто немытый, несмотря на банный день, а кто прямо от парикмахера.

Мой секретарь сразу очнулся и насторожился, лакей Иван и вестовой Держиморда как-то сами вошли за посетителями в кабинет и предусмотрительно встали у дверей. Это создало (настроение, и я моментально спрятал серебряный разрезной нож в ящик от стола, заперев его на ключ.

Оказалось, это была депутация от отдела "Союза русского народа".

Они подали ходатайство с тремя миллионами подписей о переименовании в г. Одессе улицы Витте в улицу графа Коновницына1. "А коли ежели,-- говорилось в прошении,-- сие наше ходатайство не будет уважено жидовствующим кадетским министером, то просим челобитно переименовать сию улицу в улицу Гришки Отрепьева, дабы было в назидание жидам".

В течение трех часов доказывал я уважаемой делегации, что ее ходатайство излишне, ибо для этого патриотического дела достаточно постановления городской думы. Я, с своей стороны, конечно, никогда не позволю себе опротестовать решение такой почтенной, такой патриотической думы, как одесская. Доказательство -- договор с бельгийским обществом трамваев, который я утвердил вчера беспрекословно, представив к тому же Бухштаба и Легоде к награде.

-- А ведь, вы господа,-- закончил я мою речь,-- можете быть уверены, что одесская дума охотно переименует улицу Витте в улицу гр. Коновницына, а тем более в улицу имени глубоко уважаемого деятеля великого союза Гришки Отрепьева (Потом мне секретарь объяснил, что я сделал промах, смешал историческую фигуру Гришки Отрепьева с Гамзеем Гамзеевым)4.

Они ушли весьма недовольные, ворча и жестикулируя. Я слышал повторявшиеся несколько раз имена Герценштейна и Иоллоса5, и во избежание неприятностей, послал им вслед, по совету секретаря, суточные, подъемные и прогонные от Одессы до Петербурга и обратно на двойное количество людей. Это, кажется, их несколько умиротворило.

Я был так взволнован, что должен был на некоторое время уединиться в глубь квартиры, когда же я вернулся, я застал в кабинете группу весьма солидных и почтенных лиц, напомнивших мне купеческую делегацию в "Ревизоре" Гоголя.

Это были, действительно, гласные Петербургской думы. Они хлопотали об утверждении праздничным днем дня 19 февраля ввиду того, что он теперь уже утратил всякий смысл, а затем о переименовании 17 октября в 3 июня6. Так, чтобы каждый год после 16 октября следовало 3 июня, затем 18 октября и далее по порядку. Конечно, тогда день 3 июня повторится два раза в году, но зато от этого выиграют именинники, а также будет дан могучий толчок отечественной торговле. Что же касается пострадавших именинников 17 октября, то им предоставляется право хлопотать о перенесении их именин на другой день -- например, на то же 19 февраля.

Эту просьбу я сейчас же уважил (интересно знать, что теперь сделает крамольный "Союз 17 октября"?). Ну, а первую просьбу, об утверждении 19 февраля, я предложил подать в другой раз, ибо в банный день я решаю только дела о переименованиях.

У меня уже голова болела от дел, а тут поступали все новые и новые.

Одни хлопотали о переименовании Териок в Тополевку, другие о переименовании Государственной думы в Государственную канцелярию, Дубровин просил переименовать Пуришкевича в Блохина, ссылаясь при этом на фельетониста Яблоновского7, Пуришкевич предлагал, в свою очередь, переменить фамилию Дубровина, но так, что, прочтя это, я покраснел и быстро спрятал прошение,-- и сыпались ходатайства без конца.

Тогда я решил действовать энергично. Я прекратил прием и созвал по телефону мой Совет министров. Тут очутились и Пуришкевич, и Дубровин, и Крушеван, и даже, помнится, Бухштаб,-- но это меня почему-то не удивило. Во сне вообще редко удивляешься.

-- Господа,-- обратился я к собравшимся,-- сегодняшний день убедил меня, что наша исстрадавшаяся от анархии родина нуждается не в частичном, а в коренном переименовании. И предлагаю, не теряя времени, взять карту и наметить все переименования, необходимые для успокоения России внутри и увеличения ее славы и могущества извне.

С быстротой молнии Держиморда принес большую карту империи и кучу цветных карандашей. Все вооружились ими и начали переименовывать.

Я воспользовался случаем, чтобы уединиться на полчаса и отдохнуть. Узкие белые брюки и тесные ботинки, с непривычки, невероятно стесняли меня.

Когда я вернулся, переименование было закончено. Я подошел к столу, взглянул на карту России, так хорошо знакомую мне прежде,-- и спазмы схватили меня за горло. А кругом стояли мои министры и почтительно, но торжествующе ухмылялись.

-- Господа,-- сказал я прерывающимся голосм,-- господа, я согласен, на все согласен -- все одобрю... Но позвольте сначала сделать еще одно переименование.

И порывистым движением я сбросил к ужасу всех присутствовавших мои белые штаны, шитый сюртук, ботинки и бросился в чем мать родила мимо опешившего Держиморды, на улицу, за заставу, в лес.

Я в лесу. Ласково замирает розовый закат, искрятся снежинки на елках, вон промелькнула быстрая белка... Как хорошо, как свободно, как радостно. Грудь дышит широко, слезы восторга щиплют глаза.

О родная природа! Не переименовать меня никогда в истинно русского человека, а уж я тебя никогда не переименую в благоустроенное истинно русское общество!


Фавн


"Одесское обозрение",

4 января 1908 г.


Перепечатывается впервые.

1 Овсянико-Куликовский, Дмитрий Николаевич (1853--1920) -- известный буржуазный литературовед.

2 Шмид -- бывший офицер, черносотенец, член Государственной думы; изобличенный в грязных махинациях, был исключен из думы.

3 Граф Коновницын -- глава Одесского отделения "Союза русского народа".

4 Гамзей Гамзеевич -- кличка черносотенцев. Тополев -- черносотенец, участвовавший в убийстве Герценштейна, Михаила Яковлевича (1859--1906)--профессора-экономиста, члена кадетской партии, одного из авторов ее аграрной программы, депутата Государственной думы.

5 Иоллос, Григорий Борисович (1859--1907) -- либеральный публицист и юрист. 14 марта 1907 г. был убит черносотенцами.

6 19 февраля 1861 г. был обнародован царский манифест о крестьянской реформе.

17 октября 1905 г. под влиянием революционных событий царь вынужден был издать манифест, предусматривавший ряд демократических свобод, в частности, образование думы.

3 июня 1907 г. день разгона "непослушной" II Государственной думы и опубликования нового закона о думских выборах. Третьеиюньский переворот явился началом столыпинской реакции.

7 Яблоновский, А.-- известный буржуазный журналист. См. прим. В. В. Воровского к фельетону No 27 <"Современный Фигаро">, стр. 91.