# Садок

Григорий Емельянович Замчалов

## Г. ЗАМЧАЛОВ


## САДОК


ГРАВЮРЫ

М. МАТОРИНА


Государственное издательство

1929


У нас в школе печка испортилась. Как раз, когда первый мороз ударил. Учитель задал нам работу -- написать про церковь, какой от нее вред -- и распустил на три дня. Я пришел домой, есть охота -- собаку бы съел живьем, а у нас одна картошка да тыква пареная. Да и картошки мало.

После обеда я сел было работу писать, а у меня на уме все только еда: пироги с печонкой, щи, мясо. Так и бросил. Хотел на улицу итти, смотрю: Пашка идет.

-- Гришка, пойдем на озеро, юлу пускать.

-- А ты работу писал?

-- Какую работу?

-- Да про попов-то -- какой от них вред?

-- А, эту! Нет еще, завтра буду. Ты приходи к нам утром. Мамка к обедне пойдет, а мы будем писать.

-- Ладно.

Пошли мы на озеро и стали играть на льду. А там недалечко садок был. Прорубь, и кругом нее стеночкой камыш. Мы и не знали чей он? Садок и садок -- нам-то какое дело? Юла у нас тяжелая была, со свинцом. Мы поиграли немножко и устали, все руки отмотали. Я говорю:

-- Давай тогда бросим. Лучше покатаемся.

-- А на чем?

-- На ногах.

-- На ногах сапоги больно рвутся. Давай еще так немножко, юлой.

Он отбежал от меня подальше и крикнул.

-- Пускаю! Гляди!

И пустил. Только когда размахивался, у него рука сорвалась и юла пошла вбок, прямо к садку. Долетела до него, сквозь камыш вжикнула -- и пет ее. Пашка изо всех сил закричал мне:

-- Лови! Скорей лови, а то под лед пойдет!

Я побежал к садку. Разлетелся, как машина, и остановиться не могу: лед скользкий, ноги на нем сами катятся, а я на них только смотрю. Докатился до камыша -- раз! -- загородка сломалась, и я чуть в прорубь не угодил. На самом краю растянулся.


Пашка подбежал, спрашивает:

-- Ну, что? Достал?

-- Какой там достал! Сам чуть не утопился.

-- А как же юла-то?

-- Да сейчас достанем твою юлу. Уж испугался.

Юла вся ушла под лед, только конец самый чуть видно было. Мы ее насилу-насилу достали. Прорубь широкая, а края водой залиты -- никак не подступишься.

Вышли из камыша, навстречу нам Степочка толстый.

-- Вы чего тут делаете?

-- Мы ничего, мы только юлу доставали.

-- А это кто камыш поломал, а?! Шляетесь вы тут, треклятые. Вот я вас...

Пашка стрельнул от него, как ошпаренный. А я думал, он нарочно это, и не побежал. Смотрю -- Степочка прыгнул ко мне и цап за ухо! Как щипцами все равно, у меня аж хрустнуло что-то в ухе.

-- Ага, сатаненок, попался. Пойдем к матери, она те побалует.

Рука, которой он держал меня за ухо, тряслась и все больней сжималась, Я было просить:

-- Дядя Степан, пусти. Ведь не виноваты же мы -- вон спроси Пашку.

А он сопит, как спросонья, и тащит меня за ухо.

Пашка шел поодаль от нас, Вдруг он бросился к Степочке:

-- Дядя Степан, я знаю, кто это сломал. Я видел.

Степочка остановился:

-- Кто?

Пашка с разбега ударился об него грудью. Он покачнулся и выпустил мое ухо. Мы с Пашкой скорей бежать. Он было погнался за нами, да не догнал.

У меня до самого села горело ухо, и было больно до него дотронуться. Я злился, злился на Степочку, потом придумал:

-- Пашка, давай у него всю рыбу выловим из садка.

-- Ну его, еще поймает.

-- А мы рано, когда он у заутрени будет. Он богомольный. Мамка сказывала, он раньше в лавочке торговал и людей надувал, Вот он теперь и отмаливает.

-- Ну, давай!..

Вечером я сбегал к дяде Петьке и выпросил у него черпак. Пришел домой -- наши ужинают, опять тыкву едят. Сестренка младшая, Фроська, морщится и хнычет:

-- Мам, я не хочу ее, она кислая.

Я сел за стол и говорю:

-- Мама, ты нам завтра рыбы свари.

-- Да где ее взять-то, сынок?

-- А ты купи.

-- На какие это шиши?

-- Ну, тогда я сам куплю.

-- Не болтая зря, ешь вот что дают... А об рыбе будешь думать, когда сам наловишь, иль денег заработаешь.

-- Не веришь, да, мама? Ну вот завтра увидишь. Ты только разбуди меня пораньше.

А ей и будить не пришлось: я сам проснулся. Спал, спал и вдруг проснулся, как по заказу. Поглядел с печки в окно -- темно. Хоть зажмуришься, хоть нет, все равно ничего не видно. И не знаю: не то еще вечер, не то уж светать скоро будет.

Слез, оделся в темноте и вышел. Мамка и не слыхала даже. Черпак и ведерко у меня в сенях были припасены.

За ночь навалило снегу и здорово подморозило. Снег скрипел под ногами на всю улицу, а мне это на руку было: как-будто вдвоем с кем-нибудь идешь. А то одному по такой темноте тоже не очень-то сладко.

Пашкина изба па юру стоит. Возле нее намело сугроб вровень с завалиной. Я коекак пробрался через него к окну и тихонько постучал, как мы уговорились с ним. Немного погодя стукнули ворота, и он вышел.

-- Гришка, я не пойду.

-- А что?

-- Холодно очень, замерзнем.

-- Где холодно? Погляди: я без варежек. Идем.

-- Нет, не пойду. Лучше один ступай.

-- Да ты что, боишься, что ли?

-- Не боюсь, а... все-таки страшно. Один мужик пошел вот так на чужую бахчу, хотел немного арбузов нарвать, а у него ноги отнялись.

-- Кто это тебе рассказал? Бабушка?

-- Она в церкви слыхала, поп говорил.

Я хоть и не верю, а все-таки... что, если правда?

Так и не пошел. Я, когда остался один, постоял немного, подумал и тоже повернул назад. Одному разве можно ночью? Озеро у нас внизу, под горой. Поймает Степочка, что тогда? Еще убьет, правда ведь?

Дошел до своей избы, уже ворота открыл, и вдруг вспомнил про наших, как я им нахвастал про рыбу. Утром мамка спросит, а мне и сказать нечего. Нет, надо итти, хоть поймает, хоть убьет -- все равно надо.

Пока спускался к озеру и потом шел по льду, я старался, чтобы не думать. Только мне подумается про Степочку, я сейчас же нарочно вслух говорю:

-- Вот дурак Пашка! Не пошел -- без рыбы останется. А вовсе и не холодно.

Или про наших сам с собой разговариваю, про рыбу, про школу. И, главное, все время топаю ногами сильней, чтобы снег скрипел.

Камыши у садка облепило снегом, и я чуть не прошел мимо. Только по сломанной стенке заметил: прорубь в этом месте черным пятном выступала. Я хотел перешагнуть в пролом и скорей начать ловить, но в самый этот момент мне пришло в голову: да зачем же в чужой садок лазить? Есть же другие проруби, ничьи. В такую рань и в них может пойматься. Не так хоть много, как в садке, да мне что, тысячу кило, что ли, надо? На обед хватит, и ладно.

Я даже остановился от этого. Вот, думаю, сам ругал Пашку, а сам не лучше его дурак: чуть домой не вернулся от страху, а все зря.

Тут заскрипел снег. Что такое? Я стою на месте, а он скрипит. Прислушался -- тихо. Должно быть, показалось. Стал обходить садок -- опять заскрипело, сразу в двух местах: и мои шаги слышно, и в другом месте тоже будто шаги. Остановился -- и там затихло. Но с другой стороны, над камышом, поднялось черное, не разберешь что. У меня выпало из рук ведро, и загремела ручка. Сейчас же за этим совсем явственно затопали шаги. Я кинулся бежать, поскользнулся, упал и закричал, что было духу:

-- Дядя Степан, я больше не буду! Дяденька, прости, я...

Полежал немного, вижу -- никто не убивает и ничего не видно. Поднял голову -- стоит недалеко, вроде человека. Потом двинулось ко мне:

-- Ты кто такой?

-- Я -- Гришка.

-- Ах ты, шут тебя возьми, напугал как. Я думал это...

И запнулся. Я слышу -- голос не Степочкин. У того голос как у быка, а этот на бабий похож. Я будто слыхал его где-то, а где -- не знаю.

-- А ты кто?

-- Я... ты не знаешь меня, я с другого конца. Андрей Макаров, может, слыхал?

Я обрадовался, встал и подбежал к нему.

-- Ты тоже за рыбой?

-- Да. У меня, видишь, старуха захворала. Просит рыбки, а где мне ее взять? Живем мы бедно, денег нет...

-- Вот и мы тоже. Все тыква да тыква, аж живот с нее болит.

Андрей стоял теперь совсем близко от меня. Я старался разглядеть, какой он есть, и не мог. Либо он чересчур закутан был, либо мне от темноты так казалось -- будто он из мешков весь сделан: сам, как куль черный с углем; вместо рук и ног по мешочку узенькому; вместо головы -- тоже мешок, только короткий и широкий.

И мне опять боязно сделалось... А может, это и не человек вовсе? Чтобы он скорей заговорил, я сказал ему:

-- Дядя Андрей, давай вместе ловить?

-- Ну, что ж, давай.

-- Тут недалечко прорубь есть, я знаю где.

-- А мы разве?.. Ну, пойдем.

Когда дошли до проруби, он взял мой черпак, поглядел его и бросил в сторону.

-- Таким за три дня ничего не поймаешь. Мой вот получше будет.

У него черпачище -- моих четыре будет. Я взял в руки, так еле удержал пустой, без рыбы. И ведро такое же. Он первым делом зачерпнул в него воды немного.

-- На вот, подставляй мне, а я ловить буду.

И полез черпаком в прорубь. Поводил осторожно в воде, потом вытащил. В черпаке что-то зашевелилось. Андрей опрокинул его в ведро и зачем-то шопотом спросил:

-- Что там, поймалось что-нибудь?

То говорил громко, а то шопотом стал. Я говорю:

-- Тут малёк один.

-- А много?

-- Много, на четверть будет.

-- Да ну! -- он отложил черпак и подошел сам посмотреть. Засунул руку в ведро и чуть слышно захихикал.

-- Их, как хорошо-то! малёк, он, брат, тоже вкусный. Его если напарить, да с морозу, да перед этим рюмочку... Ах, да ведь ты маленький, тебе нельзя еще.


В церкви ударили в большой колокол. Андрея будто укололи снизу. Он подскочил и выругался вслух:

-- От, дурень косолапый! Говорил ведь...

Я спрашиваю:

-- Ты чего это испугался?

-- Да нет, не испугался я. Мне... к заутрене надо.

-- А ты же говорил, старуха твоя больная?

-- Ну что ж из этого? Полежит и без меня, не помрет.

Он заторопился. Схватил черпак, сильно провел им кругом по проруби, вытащил и сейчас же снова полез. В ведре забрыкались большие рыбины. Я пощупал рукой, а там что-то длинное, скользкое,

-- Дядя Андрей, тут змея!!!

И дернул руку назад. Рукав у меня задел за край, и ведро упало. Рыба из него вся высыпалась на лед. Андрей кинулся ко мне.

-- У, сопляк! Как дам вот! Какая тебе змея в проруби?

Мы стали скорей собирать рыбу. Я сгребал малёк и прямо со снегом пригоршнями бросал в ведро. Андрей елозил на коленках по мокрому и собирал только большую. Когда нашел ту, длинную, он ухватил ее обеими руками и прижал к груди.

-- Да ведь это же... Эх, ты, дурак, дурак. Это ведь вьюночек, вьюн. Да здоровенный какой -- целый вьюнище. Милый ты мой, хороший... Брыкаешься... Не хочешь на сковородку-то... Боишься?

Я уже собрал всю рыбу, оттер себе руки после снега, попрыгал, чтобы согреться, а он все стоит на коленках и ворожит над выоном:

-- Мы, брат, тебя по-царски, не как-нибудь! Со сметанкой, да сначала в молочке понежим, да еще...

Как блаженный какой. Колокол звонил часто, раз за разом: да-ун... да-ун... да-ун... Степочка, должно быть, уже в церковь ушел. А Андрей и про старуху свою забыл, и про заутреню. Да еще ко мне пристал:

-- Гриша, тебе мать жарит карасей в сметане? Иль вот хоть вьюнов таких?

-- У нас молока нет, а то -- сметаны,

-- Так ты, значит, и вкусу не знаешь, какие они есть?

-- Дядя Андрей, давай лучше домой пойдем. Я замерз уж. А ты к заутрени хотел.

-- Эх ты, мать честная! Верно ведь... Только домой рано, поспеем еще. Мы сейчас. Половим немного и пойдем. Ну-ка, подставляй ведро.

Я подставил ведро, а он взялся за черпак.

-- Мы, брат, еще таких наловим -- о-ё-ёй! А ты домой!..

Но рыба не пошла больше. Как отрезало. Распугал он ее, что ли, или еще от чего. Он уж и сверху водил, и по самому дну, и в бок лазил -- не идет. Как ни вытащит, так пустой черпак. Когда-никогда попадется мальку с пригоршни, а там опять пусто.

Андрей сначала ничего не говорил, даже успокаивал себя.

-- Ничего, пойдешь. Нас, брат, нс обманешь, врешь.

Потом стал пыхтеть и кряхтеть от злости, а потом на меня накинулся

-- Все из-за тебя, чертенок. Кабы не болтал зря, она бы, может, и не ушла.

-- Да это я, что ли? Ты сам ведь говорил.

-- Молчи, а то вот черпаком тебя по башке.

Я взял свое ведро и хотел домой итти.

Ну его. Пускай лучше всю рыбу берет себе. А то еще, правда, черпаком ударит. Но он подбежал ко мне, нагнулся низко-низко и задышал на меня паром.

-- Гриша, знаешь, что? Пойдем к этому, к Степочке. В садок, где мы были. Там мы, знаешь? Во каких...

-- Нет, дядя Андрей, я не пойду. Я лучше домой.

-- Зачем домой? А рыба-то?

-- Дашь немного из этой, так спасибо. А не дашь -- все равно не пойду.

-- Ты не бойся. Никто нас не поймает, мы живо. Э, да что с тобой толковать. Никуда я тебя не пущу!

Он было схватил меня за руку, ко сейчас же отпустил ее.

-- Ты сам подумай, дурной ты этакий. Ведь у вас, говоришь, одна тыква, больше ничего нет? Ну, что в ней хорошего, в тыкве? Трава травой. А так принес бы ты полное ведро рыбы, мать бы вам ее и напарила, и нажарила, весь бы день ели, и никакой тыквы не надо.

Как заговорил он, заговорил -- у меня от его слов в животе замутило, и до того захотелось есть, прямо терпенья нет. А тут еще наши все передо мной, как живые: сидят за столом. На столе горшок, в горшке тыква, и Фроська опять, как вчера, морщится: "Мама, я не хочу ее, она кислая".

-- Нет, все равно не пойду,-- сказал я Андрею.

Взял его ведро с рыбой, поднял его, подержал -- шевелится, шуршит. Нашшм бы такое, вот обрадовались бы!

И я сам не знаю, как у меня сорвалось с языка:

-- Ну, чего ж стоишь? Идем, коль итти.

Он забрал оба черпака, ведерко мое и заскрипел вперед меня.

-- Вот, давно бы так. А то -- домой, домой. Успеешь и домой. Ты только вот что, слушай все время звон. Как перестанут звонить, так скажи мне. А то я забуду, а мне нельзя. Обязательно надо мне к заутрене пойти.

В садке рыба сразу пошла густо. Да крупная все. Андрей за три раза набил свое ведро до верху. Я сначала еще думал про Степочку, что если придет? А тут, как увидал, что Андрей уж в мое ведро кладет -- у меня у самого как лихорадка началась: побольше бы, только бы побольше наловить. Пускай нехорошо, пускай поймают, что хотят делают. Зато принесу полное ведро и черпак тоже полный -- на три дня хватит.

Колокол перестал звонить, но, немного погодя, опять начал. Мне бы надо сказать об этом Андрею, а я забыл. Я только смотрел, как он наполняет мое ведро, и радовался. Когда уже некуда было класть, я подставил ему свой черпак.

-- Вот сюда клади, полней насыпай.

В черпаке уже было больше половины, когда я вдруг оглянулся и сам же бросил его: с берега к нам шел кто-то, шибко, почти бегом. Я подбежал к Андрею и дернул его за шубу.

-- Дядя, дядя Андрей!

Мне нужно было тихо сказать, а у меня совсем голосу не было -- одни губы шевелились. Потом в глотке будто оборвалось что-то, и я как крикну на все озеро:

-- Дядя Андрей, Степочка идет!!!

Он чудно взмахнул руками и побежал. Ни черпака не взял, ни ведра -- все оставил. Я только успел подхватить свой -- ведь он дядин Петькин, отдавать надо -- и тоже бросился удирать. Отбежал немного, слышу -- Андрей стонет:

-- Ой! О-о-й!

Обернулся -- он лежит на снегу. А тот человек уже близко от нас. И я не знаю: то ли самому удирать, то ли помогать Андрею. А, пускай! Вместе ловили, вместе и отвечать... Подбежал, хотел подсобить, а он уже сам встает. Стонет, а встает.

-- Упал я... Печонку, наверно, отшиб.

Тут подбежал и тот человек. Мы с Андреем стоим и не дышим: вот оно, доловились...

-- Батюшка, это не вы будете?

Я сначала не разобрал ничего. А Андрей отодвинул меня рукой и шагнул вперед.

-- Кто это? Ты, Дарья!

-- Ну да, я. Меня матушка за вами послала. Чего ж вы долго-го? Мы уж отзвонились было, да опять начали.

Я слушаю и сам себе не верю: баба, правда, ведь баба. Да еще сноха его, должно быть -- батюшкой называет.

Андрей остановил ее.

-- Ты постой-ка, Дарья, помолчи. А ты, Гриша, бери свою рыбу и иди домой -- нам не по дороге.

Утром мамка напарила нам мальку и поставила на стол:

-- Садитесь, дети, ешьте. Вот так праздничек нам!

Только сели за стол -- Пашка входит.

-- Гришка, давай у тебя будем писать. Или еще где-нибудь. А к нам не пойдем -- мамка дома осталась.

-- Что же она?

-- Пошла, да вернулась. Батюшка, говорит, захворал. Упал, что ли, он. Заутреню отслужил, а обедню не будет. Расшибся, говорит.

У меня как глаза открылись: батюшка, батюшка... Ведь она, та баба, Андрея тоже батюшкой называла. Значит, это я...

Мамка зовет меня малёк есть, а мне уж не до еды. Как же я теперь? Сам про попов буду писать, какой от них вред, а сам вместе с попом рыбу крал...