# Русь

Евгений Иванович Замятин

## Евгений Замятин. Русь


---------------------------------------------------------------

OCR Кудрявцев Г.Г.

---------------------------------------------------------------


Бор - дремучий, кондовый, с берлогами медвежьими, с крепким грибным и

смоляным духом, с седыми лохматыми мхами. Видал и железные шеломы княжьих

дружин, и куколи скитников старой, настоящей веры, и рваные шапки Степановой

вольницы, и озябшие султаны наполеоновских французишек. И - мимо, как будто

и не было, и снова: синие зимние дни, шорох снеговых ломтей - сверху по

сучьям вниз, ядреный морозный треск, дятел долбит; желтые, летние дни,

восковые свечки в корявых зеленых руках, прозрачные медовые слезы по

заскорузлым крепким стволам, кукушки считают годы.

Но вот в духоте вздулись тучи, багровой трещиной расселось небо,

капнуло огнем - и закурился вековой бор, а к утру уже кругом гудят красные

языки, шип, свист, треск, вой, полнеба в дыму, солнце - в крови еле видно. И

что человечки с лопатами, канавками, ведрами? Нету бора, съело огнем: пни,

пепел, зола. Может, распашут тут неоглядные нивы, выколосится небывалая

какая-нибудь пшеница и бритые арканзасцы будут прикидывать на ладони

тяжелые, как золото, зерна; может, вырастет город - звонкий, бегучий,

каменный, хрустальный, железный - и со всего света, через моря и горы,

будут, жужжа, слетаться сюда крылатые люди. Но не будет уж бора, синей

зимней тишины и золотой летней, и только сказочники, с пестрым узорочьем

присловий, расскажут о бывалом, о волках, о медведях, о важных зеленошубых

столетних дедах, о Руси.

Как осташковский Нил-Столбенский-Сидящий, жил в этом бору Кустодиев, и,

может быть, как к Нилу, все они приходили к нему - всякая тварь, всякое

лохматое зверье, злое и ласковое, и обо всем он рассказал - на все времена:

для нас, кто пять лет - сто лет - назад еще видел все это своими глазами, и

для тех, крылатых, что через сто лет придут дивиться всему этому, как

сказке.

Не Петровским аршином отмеренные проспекты - нет: то Петербург, Россия.

А тут - Русь, узкие улички, - вверх да вниз, чтоб было где зимой ребятам с

гиком кататься на ледяшках, - переулки, тупики, палисадники, заборы, заборы.

Замоскворечье со старинными, из дуба розными названьями: с Зацепой,

Ордынкою, Балчугом, Шаболовкой, Бабьегородом; подмосковная Коломна с

кремлевскими железными воротами, через какие князь Димитрий, благословясь,

вышел на Куликово поле; "Владимиров" Ржев, с князь-Дмитриевской и

князь-Федоровской стороной, может, и по сей день еще расшибающими друг

дружке носы в знаменитых кулачных боях; над зеркальною Волгою - Нижний, с

разливанной Макарьевской, с пароходными гонками, с стерлядями, с трактирами;

и все поволжские Ярославли, Романовы, Кинешмы, Пучежи - с городским садом,

дощатыми тротуарами, с бокастыми приземистыми, вкусными - как просфоры,

пятиглавыми церквами; и все черноземные Ельцы, Лебедни - с конскими

ярмарками, цыганами, лошадьми маклаками, нумерами для приезжающих,

странниками, прозорливцами.

Это - Русь, и тут они водились недавно - тут, как я огороженной

Беловежской Пуще, они еще водятся: "всехдавишь" - медведи-купцы, живые

самовары-трактирщики, продувные ярославские офени, хитроглазые казанские

"князья". И над всеми - красавица, настоящая красавица русская, не

какая-нибудь там питерская вертунья-оса, а - как Волга: вальяжная,

медленная, широкая, полногрудая, и как на Волге: свернешь от стрежня к

берегу, в тень и, глядь, омут...

В городе Кустодиеве (есть даже Каинск - неужто Кустодиева нету?)

прогуляйтесь - и увидите такую красавицу, Марфу - Марфу Ивановну. Кто ж

родителей ее не знавал: старого мучного рода, кержацких кровей, - жить бы им

да жить и по сей день, если бы не поехали масленицей однажды кататься.

Лошади были - не лошади: тигры, да и что греха таить - шампанского лошадям

для лихости по бутылке подлили в пойло. И угодили сани с седоками и кучером

- прямо в весеннюю прорубь. Добрый конец!

С той поры жила Марфа у тетки Фелицаты, игуменьи - и спела, наливалась,

как на ветке пунцовый анис.

Рядом по монастырскому саду из церкви идут: Фелицата - с четками, вся в

клобук и мантию от мира закована, и Марфа - круглая, крупитчатая, белая. На

солнце пчелы гудят, и пахнет - не то медом, не то яблоком, не то Марфой.

- Ну что ж, Марфа - замуж-то не откладывай. Яблоко вовремя надо

снимать, а то птица налетит - расклюет, долго ли до греха!

Была в миру Фелицата, кликали ее Катей, Катюшенькой - и знает, помнит.

Ездят женихи к Марфе - да какие: тузы! Сазыкина взять - богатей

первейший, из кустодиевских - Вахранееву одному уступит. Отец его из Сибири,

говорят, во время оно в мороженых осетрах два пуда ассигнаций вывез, и не

совсем, будто, тут ладное было - ну, да ведь деньги не меченые. Не речист,

правда, Сазыкин и не первой уж молодости и чем-то на Емельяна Пугачева сдает

- да зато делец, каких поискать.

Ездит и сам Вахрамеев, градской голова - по другой жене вдовец: будто к

Фелицате ездит (еще Катей ее знал), да все больше с Марфушей шутит. Как

расправит свою - уже сивую бороду, да сядет вот так, ноги расставив, руками

в колени упершись, перстнем поблескивая, да пойдет рассказывать - краснобаек

у него всегда карманы полны - ну, тут только за бока держись!

А тетка торопит Марфу - чует, недолго уж жить самой:

- Ты, Марфа, - чего тут думать: к такому делу ум - как к балыку сахар.

Ты билетики с именами сделай - да вот сюда, к Заступнице, на полочку. Что

вынется - тому и быть.

Вахрамеева вынула Марфа - и камень с сердца: тот-то, Сазыкин, темный

человек, Бог с ним. А Вахрамеев - веселый, и отца ее знал - будет теперь ей

вместо отца.

Как сказала Фелицата Сазыкину, какое от Заступницы вышло решенье

ничего, промолчал Сазыкин, в блюдце с вареньем глядя. Только вытащил из

варенья муху - поползла, повизгивая, муха - долго глядел, как ползла.

А наутро узнали: тысячного своего рысака запалил в ту ночь Сазыкин.

И зажила Марфа в вахрамеевских двухэтажных палатах, что рядом с

управской пожарной каланчой. Как пересаженная яблоня: привезут яблоню из

Липецка - из кожинских знаменитых питомников - погрустит месяц, свернутся в

трубочку листья, а садовник кругом ходит, поливает, окапывает - и глядишь,

привыкла, налилась - и уж снова цветет, пахнет.

Как за особенной какой-нибудь яблоней - Золотым Наливом - ходит

Вахрамеев за Марфой. Заложит пару в ковровые сани - из-под копыт метель,

ветер - и в лавку: показать "молодцам" молодую жену. Молодцы ковром стелются

- ходи по ним, Марфуша. А покажется Вахрамееву, чей-нибудь цыганский

уголь-глаз искрой бросит в нее - только поднимет Вахрамеев плеткой правую

бровь - и поникнет цыганский глаз.

Ярмарка - на ярмарку с ней. Крещенский мороз, в шубах - голубого

снегового меху - деревья, на шестах полощутся флаги; балаганы, лотки,

ржаные, расписные, архангельские козули, писк глиняных свистулек, радужные

воздушные шары у ярославца на снизке, с музыкой крутится карусель. И, может,

не надо Марфе фыркающих белым паром вахрамеевских рысаков, а вот сесть бы на

эту лихо загнувшую голову деревянную лошадь - и за кого-то держаться - и

чтоб ветром раздувало платье, ледком обжигало колени, а из плеча в плечо -

как искра...

По субботам - в баню, как ходили родители, деды. Выйдут - пешком, такой

был у Вахрамеева обычай - а наискосок, из своему дому, Сазыкин - тоже в

баню. Вахрамеев ему через улицу - какие-нибудь свои прибаутки:

- Каково тебя Бог перевертывает? В баню? Ну - смыть с себя художества,

намыть хорошества!

Сазыкин молчит, а глаза, как у Пугача, и борода смоляная - пугачевская.

А в бане уж готов, с сухим паром - свой "вахрамеевский" номер и к нему

особенный, "вахрамеевский", подъезд, и особенное казанское мыло, и особенные

- майской березы шелковые веники. И там, сбросив с себя шубу, и шали, и

платье, там Марфа, атласная, пышная, розовая, белая, круглая - не из морской

пены, из жарких банных облаков - с веником банным - выйдет русская Венера,

там - крякнет Вахрамеев, мотнет головой, зажмурит глаза - И уже ждет, как

всегда, у подъезда лихач Пантелей - 15-й э - сизый от мороза курнофеечка -

нос, зубы как кипень, веселый разбойничий глаз, наотлет шапку.

- С малиновым вас паром! Пожалте!

Дома - с картинами, серебряными ендовами, часами, со всякой редкостью

под стеклянным колпаком - парадные покои, пристальные синие окна с морозной

расцветкой, ступеньки - и приземистая спальня, поблескивающие венцы на

благословенных иконах, чьи-то темные, с небывалой тоской на дне, глаза,

двухспальный пуховый ковчег.

Так неспешно идет жизнь - и всю жизнь, как крепкий строевой лес, сидят

на одном месте, корневищами ушедши глубоко в землю. Дни, вечера, ночи,

праздники, будни.

В будни с утра - Вахрамеев у себя в лавке, в рядах. Чайники из трактира

и румяные калачи, и от Сазыкина - пятифунтовая банка с икрой. В длиннополых

сюртуках, в шубах, бутылками сапоги, волосы по-родительски стрижены "в

скобку", "под дубинку" - за чаем поигрывают миллионами, перекидывают пшеницу

из Саратова в Питер, из Ростова в Нью-Йорк, и хитро, издали, лисьими кругами

- норовят на копейку объехать приятеля, клетчатыми платками вытирают лоб,

божатся и клянутся.

- Да он, не побожившись, и сам себе-то не верит! - про этакого божеряку

ввернет Вахрамеев - и тот сдался, замолк. Краснословье в торговле - не

последнее дело.

Но и за делом Вахрамеев не забудет о Марфе. Глядь - у притолоки стоит

перед ней из вахрамеевской лавки молодец - с кульком яблок-крымок, орехов

грецких, американских, кедровых, волошских, фундуков:

- Хозяин вам велел передать.

И мелькает Марфуше искрой цыганский уголь-глаз - и, не подымая ресниц,

скажет "спасибо". А потом, забывши про закушенное яблоко, долго глядит в

окно на синие тени от дерева - и на тугой груди прошуршал тугой в клеточку

шелк - вздохнула.

И зима, зима. От снега - все мягкое: дома - с белыми седыми бровями над

окнами; круглый собачий лай; на солнце - розовый дым из труб; где-то вдали

крик мальчишек с салазками. А в праздник, когда загудят колокола во всех

сорока церквах - от колокольного гула как бархатом выстланы все небо и

земля. И тут в шубе с соболями, в пестрых нерехтских рукавичках, выйти по

синей снеговой целине - так чтобы от каждого шага остались следы на всю

жизнь - выйти, встать под косматой от снега колдуньей-березой, глотнуть

крепкого воздуха, и зарумянятся от мороза - а может, и еще от чего - щеки, и

еще молодо на душе, и есть, есть что-то такое впереди - ждет, скоро...

Пост. Желтым маслом политые колеи. Не по-зимнему крикучие стаи галок в

небе. В один жалобный колокол медленно поют пятиглавые Николы, Введенья и

Спасы. Старинные, дедовские кушанья: щи со снетками, кисель овсяный - с

суслом, с сытой, пироги косые со щучьими телесы, присол из живых щук, огнива

белужья в ухе, жаворонки из булочной на горчичном масле. И Пасха, солнце,

звон - будто самая кровь звенит весь день.

На Пасху, по обычаю, все вахрамеевские "молодцы" - к хозяину с

поздравленьем, христосоваться с хозяином и хозяйкой. На цыпочках,

поскрипывая новыми (мигачи, по одному - вытянув трубочкой губы -

прикладываются к Марфе, как к двунадесятой иконе, получают из ее рук

пунцовое с золотым X. В. яйцо.

И вдруг один - а может быть, только показалось? - один, безбородый и

глаза цыганские-уголья, губы сухие - дрожат, губами - на одну самую

песчинную секундочку дольше, чем все, и будто не икона ему Марфа - нет, а

Сердце... нет, не сердце выскочило из рук: алое, как сердце, пасхальное яйцо

- и покатилось к чьим-то ногам.

У Вахрамеева - правая бровь плеткой - молодцу:

- Эка, брат, руки-то у тебя - грабли! Чем голову набил?

Одна какая-то ночь - и из скорлупы вышел апрель, первая пыль, тепло. И

как зимою ученики по красному флагу на каланче знают, что мороз - двадцать

градусов и нету ученья - так тут узнают все, что тепло: сундучник Петров

вместе с товаром - вылез из своей лавки на улицу. Расставлены перед дверями

узорочно-кованые, писаные розами сундуки, и на табурете, подставив лысую

голову солнцу - как подставляют ведро под дождевой желоб, - сам И. С. Петров

с газетой.

- Ну, что новенького? Что вам из города-столицы пишут?

И сундучник - на нос очки и глядя поверх очков - внушительно:

- Да вот в Москве на Трубе кожаного болвана поставили.

- Какого такого болвана?

- А такого: его, значит, по морде бьют - а он воет, чем ни сильнее бьют

- он громче. Для поощрения, значит, атлетической силы и испытания, да.

И так от него двадцать лет все торговые ряды узнают о московских

болванах, о кометах и войнах - обо всем, что творится там, далеко, куда

бегут, жужжа на ветру, телеграфные провода, куда торопятся, хлопая плицами

по воде, пароходы...

Пароходы, облака, месяцы, дни, птицы - мимо. А тут жизнь - как на якоре

- качается пристанью, и люди - как крепкий строевой лес, глубоко корневищами

усевший в землю.

Но ведь говорят старые люди, будто раз в году, когда в мае новый месяц

уродится и ночь темна, - раз в году даже всем деревьям, цветам и травам,

всем зеленым душам - дозволено ходить, чтобы к утру опять вернуться на

место. И на белых, нагих, налитых весенним соком ногах, еще со следами

пахучей, сдобной земли - всей толпой бредут они в темную ночь - и такое

начинается, что - Жара. Дни желтые - тяжелой той желтью, что бывает у яблок,

уже спелых и готовых упасть - чуть только качни, погляди, дунь. Из старого

вахрамеевского сада липы и сирень перевесились через забор всей грудью - так

в душные вечера, смяв о подоконник пышное тело, выглядывают из окон

ярославские, рязанские, замоскворецкие красавицы.

Уже неделя, как все тузы из города укатили на ярмарку. В просторных

покоях - Марфа одна. Солнечный квадрат неслышно скользит по кафельной печке

- сломался на плинтусе - ползет медленней, по вощеному полу. За обоями в

деревянной стене вдруг тихонько затикает что-то - медленней - и замрет:

будто завелось в дереве какое-то сердце. И все хочется пить квас со льдом

сохнут губы - или неможется? - или не то: теснит в груди платье. А вечером в

спальне - скинет платье, задумается, поплывет в зеркале - и скорее: потушить

свечу - потушить запылавшие щеки.

Наутро - под окном казанский "князь", в ватной шапке горшком, лопоухий,

глаза вострые - как свозь замочную скважину.

- Купи, барина, шали шелковые хороши - купи, кавалер любить будет. Ай,

хороши! - причмокнет, подкинет шаль на руке, - и ухмыляется, будто сквозь

замочную скважину все подглядел, все знает.

Опустила Марфа глаза - и рассердилась на себя, что опустила. Вышла на

крылечко и сердито купила, что попалось - кружевной носовой платочек.

Постояла, поглядела вслед "князю", поглядела на отбившееся от стада облако

вот такие же были когда-то легкие и пухлые девичьи мысли. И уже повернулась

домой - вдруг сзади у садового забора шорох, скрип по дощатому тротуару, и

из-за угла - цыганский уголь-глаз.

- Марфа Ивановна... Остановилась.

- Марфуша! (- тихо) Марфушеыька! (- сухим, как песок, шепотом). Ночью в

сад...

...Остановилась, чтобы оборвать дерзеца, чтобы сразу охоту отбить. И

Бог весть почему - не выговорилось, пересмягли губы. Так, молча, спиною к

нему повернувшись, дослушала все до конца - только шелк шуршал на тугой

груди.

А ночью вышла в сад - темною, росною майскою ночью, когда уродился

новый месяц и все деревья, травы, цветы - с нагими, белеющими в темноте

ногами, налитыми весенним соком - шуршали, шептали, шелестели...

Утро. Из розового золота кресты над синими куполами, розовые камни,

оконные стекла, заборы, вода. И все - как вчера. Не было ничего.

И как всегда - веселый, шутейный, с краснобайками со своими, сундуком,

полным гостинцев - приехал домой Бахрамеев. Раскрыл Марфе сундук, вынула

гостинцы, поглядела, положила назад, сидит неулыбой.

- Ты что, Марфа? Или муху с квасом невзначай проглотила?

- Так. Сон нынче ночью привиделся.

А был сон в руку. День ли, два ли прошли - а только пообедал Вахрамеев,

после обеда лег почивать - да так и не встал. Будто стряпуха за обедом

накормила его вместе с сморчками грибом-самоплясом, оттого-де и кончился.

Говорили и другое - ну, да мало ли кто что скажет. Одно известно: отошел

по-христиански, и последнее, что Марфе сказал: "Не выходи, - говорит, - за

Сазыкина. Он мне в Макарьеве муку подмоченную всучил".

Погубила Сазыкина мука: не за Сазыкина вышла молодая вахрамеевская

вдова, а за другого - с угольным цыганским глазом. Был слух: загулял Сазыкин

с тоски. Был слух: велел зашить себя пьяный в медвежью шкуру и вышел во двор

- во дворе псы цепные спущены - чтобы рвали его псы - чтобы не слышно, как

тоска рвет сердце. А потом канул в Сибирь.

Так камень бултыхнет в водяную дремь, все взбаламутит, круги: вот

разбежались - только легкие морщины, как по углам глаз от улыбки - и снова

гладь.

Разбежались круги - и опять жизнь мирная, тихая - как бормотанье бьющих

о берег струй. За прилавком щелкают счеты, и ловкие руки, мелькая шпулькой,

отмеривают аршин за аршином. Опершись о расписной сундук, с газетой, на

солнце печется, как тыква, тыквенно-лысый сундучник И. С. Петров. Все в

белом мечутся половые в трактирах - только как дым за паровозом, вьются

следом за ними концы вышитого ручника да кисти от пояса. В конуре своей

изограф Акимыч - трактирный завсегдатай - торопливо малюет на вывеске

окорока и колбасы, чтобы в положенный час сесть с графинчиком в положенном

уголку - и лить слезы о пропитой жизни.

А вечером - в синих прорезах сорока колоколен - качнутся разом все

колокола, и над городом, над рощами, над водой, над полями, над странниками

на дорогах, над богачами и пропойцами, над грешными по-человечьу и

по-травяному безгрешными - над всеми расстелется колокольный медный бархат,

и все умягчится, затихнет, осядет - как в летний вечер пыль от теплой росы.


1923