Зарин Андрей Ефимович
На изломе

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Картины из времени царствования царя Алексея Михайловича (1653-1673 г.).

Андрей Ефимович Зарин

На изломе

Картины из времени царствования царя Алексея Михайловича (1653-1673 г.)

Часть первая
Походы

I. У заплечных дел мастера

   В грязном углу Китай города на Варшавском кряже под горою находилось страшное место, обнесенное высоким тыном. Московские люди и днем-то старались обойти его подальше, а на темную вечернюю пору или, упаси Боже, ночью не было такого сорвиголовы, который решился бы идти мимо этого проклятущего места. Называлось оно разбойным приказом или, между москвичами в страшную насмешку, Зачатьевским монастырем. Ведались в нем дела татебные да разбойные, по сыску и наговору, и горе было тому, кто попадал туда хотя бы и занапрасно. Радея о правде, пытая истину, ломали ему кости, рвали и жгли тело и выпускали потом калекою навеки, с наказом в другой раз не попадаться.
   С утра и до ночи шла там страшная работа, и вопли подчас вырывались даже из-за высокого тына и неслись по глухой улице, заставляя креститься и вздрагивать прохожего. Прямили там государю боярин со стольником да двумя дьяками и заплечный мастер с молодцами.
   За высоким тыном вокруг широкого двора были разбросаны постройки. Прямо перед воротами тянулось низкое строение с маленькими отдушинами на уровне с землею, закрытыми железными решетками, -- так называемые ямы, куда бросали преступников, закованных в железо; немного дальше стояло здание повыше, тюрьма и клети, где тоже томились преступники, но в условиях более сносных. Рядом с этими зданиями, во дворе налево, стояла приказная изба, а напротив, справа, высилась тяжелая каменная, низкая башня, где помещался страшный застенок.
   Во дворе стояли тюремные стражники, взад и вперед пробегали заплечные мастера, то и дело тащили из ям и клетей преступников на допросы с дыбы или выносили из застенка изломанных, окровавленных.
   У ворот этого страшного приказа ходили с бердышами два стрельца по наряду, и тут же, на месте, огороженном невысоким частоколом, мучились жены, муже -- и детоубийцы, по пояс закопанные в землю.
   Недалеко от этого страшного места, саженях в двухстах от него, стоял чистенький веселый домик, обнесенный забором, но хоть и весел он был на вид, мимо него также берегся идти скромный обыватель. Никогда никто в нем не видел веселых гостей, никогда никто не слыхал, чтобы в нем раздались смех или пение, и теперь вот, хотя стоит на дворе ясный весенний день и теплому солнцу радуется не только человек, а всякая тварь Божья, каждый листок на дереве, каждая травка, в домике словно вымерла вся жизнь, а между тем там живут люди: муж, жена и тринадцатилетний сын.
   Только если бы вышли они на шумную улицу или площадь, все гуляющие шарахнулись бы от них, как от зачумленных, потому что всякий бы узнал в высоком широкоплечем богатыре с русою бородою от плеча до плеча, с добродушною усмешкой под густыми усами и с веселыми серыми глазами страшного мастера разбойного приказа Тимошку-кожедера.
   Кто его не знал! Недели не проходило, чтобы на лобном месте у тяжелой плахи или высокой виселицы не являлся бы он перед москвичами в своей кумачовой рубахе с яхонтовыми запонами, с засученными рукавами и, добродушно посмеиваясь, не потешал бы народ прибаутками, от которых между плеч начинало знобить.
   В этот весенний день, в воскресенье 24 апреля 1653 года, царствования царя Алексея Михайловича 9-го, Тимошка отдыхал от работы у себя дома, потому что день воскресный чтился даже и в разбойном приказе.
   Встав на заре, он по обычаю отстоял заутреню у себя на дому, для чего слуга его взял с базара попа за два алтына; потом сытно поел пирога с кашею, выпил взварного меда и вышел в сад погулять, пока хозяйка его обед варила.
   Хорошо было в густом саду в эту пору!
   Птицы, перепархивая с ветки на ветку, весело чирикали, раза два где-то зачинал петь соловей и обрывался, жужжала пчела и, как хлопья снега, мелькали в воздухе капустницы. Черемуха и сирень напоили воздух таким дурманом, что даже Тимошка вздохнул и, качая головою, подумал: "Хорош мир Божий. И все-то его славит, окромя нас, грешных. Живем словно волки..."
   Он прошел к себе на пчельник, где стояло у него пол-сорока колод, за которыми ходил старик с переломанными ногами. Тимошка взял его из приказа на поруки, поддавшись жалости, и пристроил к своей пасеке. Старика пытали, обвиняя в колдовстве, и сломали ему ноги. Потом срослись они, но срослись криво, изогнувшись под коленями, что придавало фигуре старика ужасный вид.
   -- Ну, как пчелки, Антоша.? -- ласково спросил его Тимошка.
   -- А, слава Господу Богу, -- прошамкал старик, усмехаясь бледными губами, -- четвертый денечек уже летают. Ишь Господь благодать какую посылает! Теплынь!
   И он заковылял на своих искалеченных ногах от колоды к колоде.
   Тимошка посмотрел ему вслед и ласково усмехнулся. Он любил этого старика за свое доброе дело, и сам старик любил его и тешил своими речами.
   Прошелся Тимошка и по огороду, и по фруктовому саду где зацвели уже груша и яблоня, пока наконец Васютка здоровый тринадцатилетний парнишка, позвал его обедать.
   Ловкая, красивая Авдотья, по рождению дочь палача из земского приказа, собрала уже обед, и Тимошка, перекрестясь, с жадностью принялся хлебать жирную лапшу, запивая ее водкою, потом оладьи и наконец кисель, после чего еще выпил ендову пива. А Авдотья, служа ему весело говорила:
   -- Кушай, светик, на здоровьице! В недельку раз только и видишь тебя, сокола!
   -- Пожди, -- отвечал Тимошка, -- скоро поменьше работы будет. Отдохнем! К вечерне уже шабашить будем.
   -- С чего так? Али татей да разбойников поменьше?
   -- Не то! Скоро заведется еще приказ. Тайных дел. Противу царя воров искать будут.
   -- А воеводою кого?
   -- Слышь, князя Ромодановского, а другие бают -- Шереметева, да нам-то все едино, кабы работишки поубавили, а то беда!
   -- Ну пожди, скоро Васютка пойдет. Он тебе на помогу, -- успокоила его жена и, приготовляясь сама обедать, сказала: -- Я тебе в саду постелю настлала. На воздухе легче!
   -- Ну-ну!
   И, покрестившись с набожностью, Тимошка пошел под развесистую березу, где хозяйка ему постлала ковер и положила изголовье.
   Солнце уже золотило закат, когда Тимошка проснулся и зычным голосом закричал:
   -- Квасу!
   Васька сторожил его сон и теперь стремглав бросился угодить ему.
   Тимошка вспотел и тяжело дышал.
   Васька принес квасу целый жбан, и едва Тимошка потянул холодный квас богатырским глотком, как живительная сила вернулась к нему разом.
   -- Хорошо! -- сказал он, утирая усы и бороду, и потом, весело усмехаясь, обратился к сыну: -- А что, Васютка, может, поучимся?
   -- А то нет? -- радостно ухмыляясь во весь рот, ответил Васютка.
   Невысокого роста, но широкий и плотный, с большой головою, на которой вихрами торчали огненно-рыжие волосы, с широким скуластым лицом, он, в противоположность отцу своему, являлся олицетворением жестокости. При словах отца глаза его засветились радостью.
   -- Ну-ну, -- кивая лохматой головою, сказал Тимошка, -- тащи снасть!
   И когда сын стрелою умчался из сада, он встал, перекрестился и начал потягиваться с такою могучей силой, что расправляемые кости трещали, словно на дыбе.
   Минуты через две Васютка вернулся. На спине он нес кожаный, туго набитый паклею мешок, под мышкою -- кучу ремней, которые оказались плетью и кнутом.
   -- Ладно, начнем! -- засучивая рукава рубахи, сказал Тимошка.
   Васютка быстро положил наземь мешок и обнажил, как отец, руки. Глаза его горели. Он жадно ухватился за плеть.
   Это был длинный толстый ремень, аршина в четыре, состоящий из пяти колен: четыре -- ровные и короткие -- были из толстого негнущегося ремня, пятое же представляло собою длинный, вершков в двенадцать, ремешок из сыромятной кожи, согнутый в виде желобка с заостренным загнутым кончиком; твердый, как лубок, этот конец был ужасен при ударе.
   Отец усмехнулся.
   -- Плеть так плеть, -- сказал он, -- зачинай!
   Васютка выпрямился и стал вровень с мешком, который казался оголенною спиною. Потом, согнувшись, как бросающаяся на добычу кошка, Васька медленно стал пятиться, собирая в руку коленья распущенной плети, и, собрав всю плеть, на мгновенье остановился. Грудь его прерывисто дышала. И вдруг он визгливо закричал:
   -- Берегись, ожгу! -- и быстро сделал шаг вперед.
   В то же время выпущенная из руки плеть вытянулась словно змея, оконечник ее звонко ударил по мешку и свистя взвился в воздух.
   Васька остановился и взглянул на отца, ожидая одобрения, но