Жебар Эмиль
Вокруг тиары

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Autour d'une tiare.
    Перевод Екатерины Уманец.
    Текст издания: журнал "Исторический Вестник", 1907, том 110.

   

ВОКРУГЪ ТІАРЫ

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ
ЭМИЛЯ ГЕБГАРТА
ЧЛЕНА ФРАНЦУЗСКОЙ АКАДЕМІИ

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО
ЕК. УМАНЕЦЪ

Приложеніе къ "Историческому Вѣстнику"
С.-ПЕТЕРБУРГЪ
1907

I.
Призракъ папы Бенедикта IX.

   Утромъ въ день праздника всѣхъ святыхъ, въ 1076 году, при папѣ Григоріи VII, Римъ проснулся въ очень грустномъ настроеніи.
   Баронскіе замки съ запертыми окнами и дверями имѣли пустынный видъ. Праздничные флаги не развѣвались на башняхъ, разноцвѣтныя шелковыя матеріи не украшали балконовъ. Много церквей было заперто; колокола молчали, и лишь въ папскихъ базиликахъ служились торжественныя литургіи. Сидя на ступеняхъ монастырей, съ мрачными лицами и пустыми чашками, голодные и сироты напрасно ждали обычной милостыни въ тотъ часъ, когда діаконъ провозглашалъ заповѣди блаженства подъ сводами святого Петра, святой Маріи Магдалины и святого Іоанна Латеранскаго.
   Въ Монти, въ Транстевере, въ Регола, въ переулкахъ или на песчаныхъ берегахъ Тибра, женщины, дѣти, старые нищіе сходились маленькими робкими группами, переговаривались шопотомъ и спрашивали другъ друга, неужели снова готовится какой-нибудь ужасный безпорядокъ, неужели снова сеньоры будутъ жечь городъ, душить бѣдныхъ людей, какъ скотину, гнать папу ударами камней и возводить лже-папу, съ лицомъ антихриста, на апостольскую каѳедру.
   Если императоръ Генрихъ IV перейдетъ Альпы, чтобы успокоить Римъ, жестокая рѣзня римлянъ неизбѣжна; если Робертъ, владыка Нормандіи, прибудетъ изъ Салерно, чтобы покровительствовать святому отцу, то онъ не оставитъ ни одного экю, ни одной кружки масла паствѣ Григорія VII. Лишь одно, къ несчастію, было достовѣрно: наиболѣе страшный изъ бароновъ, смертельный врагъ Григорія VII, Цензій, отрѣшенный отъ церкви за убійство, вѣроотступничество и мятежъ, только что тайно прибылъ въ Римъ. Его видѣлъ одинъ еврей около полуночи, когда онъ стучалъ въ дверь одной изъ своихъ крѣпостей, близъ гетто. При одномъ имени Цензія лица блѣднѣли и голоса умолкали. Никогда еще, даже въ проклятыя времена бароновъ Тускулума, ни одинъ преступникъ не вызывалъ такого страха у римлянъ. Онъ пролилъ цѣлые потоки крови, чтобы при помощи страшнаго мятежа возвести лже-папу Гонорія на престолъ святого Іоанна Латеранскаго. Какъ разъ наканунѣ этого грустнаго дня всѣхъ святыхъ папа Григорій велѣлъ разрушить самую сильную крѣпость Цензія у моста св. Петра. Время отъ времени тяжелые шаги вооруженныхъ людей, епископъ, торопливо проѣзжавшій на мулѣ, опустивъ голову и тревожно оглядываясь, отдаленный бой часовъ на колокольнѣ Капитолія, крикъ ребенка -- пугали собиравшіяся группы и разсѣивали ихъ по грязнымъ улицамъ. Какая-то трагедія витала надъ Римомъ, и народъ съ тревогой ждалъ ея перваго акта.
   Въ домахъ духовныхъ лицъ и во дворцахъ кардиналовъ и епископовъ, въ кельяхъ монаховъ царило не меньшее волненіе. Но здѣсь говорили не о феодальномъ возстаніи или новомъ нашествіи имперскихъ войскъ: здѣсь говорили о страдающей церкви, которая, казалось, была готова возстать на первосвященника. Съ первыхъ же дней своей духовной жизни Григорій VII составилъ себѣ слишкомъ высокое представленіе о благородствѣ священника: онъ хотѣлъ, чтобы священникъ былъ чистъ и бѣденъ, какъ апостолы Іисуса. Всѣ знали, что этотъ монахъ внушилъ шести предшествующимъ папамъ свою ненависть къ симоніи и презрѣніе къ сладострастію; на другой же день послѣ своего избранія онъ поднялъ плеть на торговцевъ храма и опрокинулъ столы ростовщиковъ, устроенные епископами въ тѣни храмовъ; онъ выгналъ женатыхъ духовныхъ лицъ, ложныхъ сестеръ и женъ, предписалъ духовенству строгую дисциплину Клюни и цѣломудріе.
   Въ послѣднее время онъ опустилъ свою руку на головы бароновъ, велѣлъ запереть въ Кассенъ кардинала-епископа Палестрина и епископа Алатри, посадилъ на хлѣбъ и на воду пять или шесть монаховъ св. Павла и выпустилъ громовую буллу противъ архіепископа Равенны и аббата Фарфа. Одинъ, поддерживаемый лишь нѣсколькими аскетами, въ ссорѣ съ императоромъ и ненавидимый дворянствомъ, папа Григорій VII предпринялъ сверхчеловѣческую задачу, передъ которой отступилъ дружившій съ императорами папа Гербертъ: вернуть къ Евангелію совѣсть служителей Бога.
   Итакъ, большой церковный праздникъ, праздникъ исповѣди, дѣвственницъ и мучениковъ, былъ для города траурнымъ днемъ. Къ вечеру съ Тибра поднялся желтоватый туманъ, медленно и тяжело разостлался по семи холмамъ и закрылъ видъ неба. Наступала ночь мертвыхъ. Потомъ раздался вечерній колоколъ съ базиликъ св. Петра, св. Іоанна Латеранскаго и св. Маріи Маджіоре. Звукъ колоколовъ мрачно несся сквозь туманъ то медленно, то быстрыми порывами, подобно отчаянному призыву тонущаго во тьмѣ корабля; раздался послѣдній, властный, какъ призывъ къ мятежу, звонъ св. Павла; онъ летѣлъ по пустынному Риму, долетѣлъ до Латерана, до ушей Григорія VII, читавшаго при свѣтѣ лампы. Папа поднялъ голову и закрылъ книгу.
   Наступила уже ночь и окутала улицы и площади, такія же молчаливыя, какъ монастырь Campo-Santo, когда человѣкъ вышелъ изъ замка квартала Паріонъ, близъ Тибра, и направился черезъ кварталъ евреевъ къ Капитолію. Онъ шелъ рѣшительнымъ шагомъ; на немъ былъ широкій плащъ, а на головѣ нѣчто въ родѣ монашескаго капюшона. Подходя къ городской крѣпости, онъ сдѣлалъ большой обходъ, очевидно, изъ опасенія встрѣтиться со сбирами префекта, и поднялся на форумъ близъ церкви святыхъ Косьмы и Даміана. Тогда онъ пошелъ медленнѣе, потому что едва различалъ сквозь туманъ тропинку, виднѣвшуюся между кустарниками.
   По обѣимъ сторонамъ смѣлаго путника Палатинъ и базилика Мира возвышали свои громадныя стѣны. Дойдя до арки Тита, онъ очутился передъ звучными ступенями Святого пути и быстро спустился къ аркѣ Константина. Тамъ онъ остановился на минуту, чтобы оріентироваться и, не безъ нѣкотораго страха, обернулся къ громадѣ Колизея. Странный, однообразный шумъ, подобный далекому шуму моря, несся изъ каждой арки этого чудовища; то вѣтеръ жалобно стоналъ въ его галереяхъ.
   -- Грѣйтесь, радуйтесь, грабители, мои дорогіе друзья,-- прошепталъ человѣкъ:-- въ одинъ изъ ближайшихъ вечеровъ я приглашу васъ на ужинъ. Сегодня у меня есть дѣло въ другомъ мѣстѣ.
   И онъ пошелъ по направленію къ спуску Келіусъ, затѣмъ повернулъ въ сторону св. Іоанна Круглаго. Ощупью добрался онъ до стѣны Сервія Тулія и наконецъ увидалъ направо, посреди дороги уединенную башню святыхъ Іоанна и Павла. Онъ постучалъ рукояткой кинжала въ калитку сада, окружающаго эту башню. Ему отворилъ мальчикъ.
   -- Деодатъ?-- спросилъ путникъ.
   -- Онъ ждетъ васъ, сеньоръ,-- отвѣтилъ мальчикъ.
   Человѣкъ поднялся по лѣстницѣ башни и вошелъ въ комнату со сводами, очень суроваго вида, гдѣ сидѣлъ священникъ. Онъ сбросилъ плащъ и капюшонъ. Человѣкъ этотъ, съ короткой жесткой бородою, съ злыми глазами и грубымъ лицомъ, былъ вооруженъ съ головы до ногъ. Священникъ былъ высокъ и худъ; его мрачный, мгновеніями вспыхивающій взглядъ свидѣтельствовалъ о непобѣдимой гордости, а нервный ротъ съ тонкими губами выдавалъ горечь трагической жизни.
   Въ углу комнаты на столѣ лежали книги довольно подозрительнаго вида; одна изъ нихъ была раскрыта, и на ея желтомъ пергаментѣ были изображены какія-то странныя фигуры между геометрическихъ линій и вычисленій, сдѣланныхъ арабскими цифрами. На стѣнѣ висѣло распятіе слоновой кости, проткнутое въ томъ мѣстѣ, гдѣ находится сердце, стальной иглою. Это было распятіе, заколдованное Деодатомъ.
   Священникъ этотъ былъ уже преклонныхъ лѣтъ. Онъ служилъ когда-то архидіакономъ церкви въ Порто, и папа Левъ IX хотѣлъ назначить его епископомъ, но Гильдебрандъ разстригъ его за преступленіе противъ симоніи. Онъ вернулся въ Римъ среди цѣлой массы провинившихся священниковъ, которыхъ бароны защищали отъ папскихъ преслѣдованій. Чтобы чѣмъ-нибудь существовать, онъ писалъ ложныя буллы, а чтобы развлечься въ мрачной башнѣ Келіуса, занимался магіей и вызывалъ демоновъ.
   Гость придвинулъ скамейку къ горѣвшему посреди комнаты бразеро {Родъ жаровни.} и сѣлъ, не говоря ни слова. Деодатъ спокойно положилъ локти на книгу и сказалъ съ насмѣшливой улыбкой:
   -- Онъ выгналъ тебя, какъ бѣшеную собаку, изъ твоего лучшаго замка, мой бѣдный Цензій, и ты пришелъ просить гостепріимства у стараго Деодата, недостойнаго священника святой церкви.
   Цензій всталъ и заговорилъ съ внезапной злобой:
   -- Да, онъ меня выгналъ, оскорбилъ, сдѣлалъ разбойникомъ. Онъ изгналъ меня изъ христіанскаго стада, онъ придавилъ меня своей пятою. Развѣ Богъ не допуститъ, чтобъ дотронулись до этого человѣка, чтобъ его схватили, какъ ночного вора?
   -- Онъ помазанникъ Божій,-- ироническимъ тономъ отвѣтилъ священникъ,-- и потомъ, Богъ... видишь ли, мы въ Немъ не очень увѣрены... вотъ діаволъ,-- это сколько угодно.
   -- А ты увѣренъ въ сатанѣ, Деодатъ?
   -- Конечно, дорогой сеньоръ, такъ же увѣренъ, какъ въ томъ, что ты сейчасъ здѣсь, въ моей башнѣ. Я ношу его и въ головѣ и въ сердцѣ.
   Цензій съ нѣкоторымъ испугомъ посмотрѣлъ на своего хозяина. Онъ сдѣлалъ даже шагъ назадъ, какъ будто хотѣлъ убѣжать. Но Деодатъ устремилъ на него властный и въ то же время ласковый взглядъ. Цензій медленно подошелъ къ священнику.
   -- Если бъ ты захотѣлъ помочь мнѣ погубить его, свергнуть его съ папскаго престола, даже убить, въ случаѣ надобности, какъ мы это нерѣдко дѣлали, когда распоряжались нашимъ епископомъ...
   Деодатъ подошелъ къ окну, отворилъ его и, жестомъ подозвавъ барона, сказалъ:
   -- Взгляни.
   Оригинальная картина открывалась съ верху башни святыхъ Іоанна и Павла. На необозримое пространство разстилался надъ римской равниной туманъ, подобно неподвижному, молчаливому океану. Налѣво, у крутого подъема Келіуса и городскихъ крѣпостей, пары тумана вдругъ поднимались, какъ бы для того, чтобъ взять приступомъ Латеранъ, но величественная базилика, опираясь на черную массу крѣпости, какъ бы находясь между небомъ и землею, какъ будто смѣялась надъ непогодой. Маленькій огонекъ все еще горѣвшей лампы Григорія VII сіялъ среди ночной тьмы.
   Цензій высунулся изъ окна, но ничего не понялъ въ этой странной картинѣ. Деодатъ пожалъ плечами.
   -- Тамъ,-- сказалъ священникъ,-- находится слишкомъ сильная власть, чтобъ шайка мятежниковъ могла ее разрушить. Съ давнихъ вѣковъ населеніе Рима, сеньоры и императоры возставали противъ папъ; но папство осталось и оно похоронитъ и бароновъ и императоровъ. Уже болѣе ста лѣтъ вы обезчестили папскую каѳедру, сажая на нее недостойныхъ папъ; вы надѣвали папскую тіару на развращенныхъ юношей, на воровъ съ большой дороги, на безумцевъ. Одинъ устраивалъ въ Латеранѣ гаремъ, другой бѣжалъ въ Константинополь, увозя церковную казну, третій заставлялъ вырывать глаза и отрѣзать носы и руки у кардиналовъ и епископовъ. Они были хуже, чѣмъ Неронъ или Домиціанъ. Слѣдовало удушить Бенедикта VI въ замкѣ св. Ангела, отравить Бонифація VII, вырвать языкъ у Іоанна XVI. Папство пережило всѣ эти ужасы. Самъ сатана ничего не выигралъ, разбивъ голову Іоанну XII ночью, въ деревнѣ, близъ могилы Цециліи Метеллы. Напрасно также позднѣе самъ демонъ воплотился въ Бенедикта IX: четыре раза изгоняемый изъ Рима христіанами, Бенедиктъ IX четыре раза возвращался въ него при помощи разныхъ негодяевъ и наконецъ исчезъ, какъ по волшебству. Этому скоро уже тридцать лѣтъ. Но думали, что онъ скрывается, какъ дикій звѣрь, въ своихъ родныхъ горахъ Тускулума. Каждый годъ въ ночь мертвыхъ, именно въ сегодняшнюю, онъ показывается испуганнымъ прохожимъ на берегахъ Тибра, на дорогѣ въ Аптіо или среди развалинъ форума. Что же касается меня лично, то я еще жду его. Вотъ его волшебный требникъ, найденный въ его моленной: онъ служилъ ему для вызыванія діавола и соблазна женщинъ. Я всю жизнь изучаю его.
   Деодатъ показалъ пальцемъ на раскрытую на столѣ книгу. Цензій подошелъ къ книгѣ съ суевѣрнымъ страхомъ и не посмѣлъ до нея дотронуться.
   -- Ну, вотъ,-- продолжалъ священникъ,-- папство лежало на этомъ человѣкѣ и дѣлало его священнымъ. Однажды, когда ему было шестнадцать лѣтъ, владыки Капитолія, напуганные его чудовищнымъ развратомъ, рѣшили удушить его въ алтарѣ св. Іоанна. Это было въ воскресенье, въ большой праздникъ. Заговорщики медленно приближались къ алтарю. За Евангеліемъ они стояли уже на первой ступенькѣ. Они должны были броситься на него во время проскомидіи. Вдругъ они взглянули другъ на друга и поблѣднѣли... Дневной свѣтъ померкъ, всѣ лица потемнѣли, ночь спустилась на базилику. Солнце погасло среди неба, какъ будто не хотѣло освѣщать такой ужасъ. Бенедиктъ IX былъ спасенъ; наскоро зажгли восковыя свѣчи, онъ пріобщился Св. Тайнъ и когда обернулся къ народу, чтобы благословить его, солнце засіяло попрежнему и раздался звонъ всѣхъ колоколовъ Рима.
   Священникъ сдѣлалъ шагъ къ барону и, опустивъ руку ему на плечо, сказалъ:
   -- И ты хочешь убить Григорія, думая убить въ то же время и ненавистную тебѣ таинственную силу! Бѣдный глупецъ! ты сдѣлаешь только однимъ мученикомъ и святымъ больше. Христіанство построитъ соборы въ его память, и на другой же день послѣ твоего преступленія новый монахъ надѣнетъ кольцо, снятое съ пальца этого монаха.
   -- Но я буду отмщенъ,-- прошепталъ Цензій.
   -- Ты будешь осужденъ,-- возразилъ Деодатъ.
   Цензій вздрогнулъ и зашатался, какъ пьяный.
   -- Ты боишься ада,-- сказалъ священникъ,-- и пришелъ ночью въ мою келью, гдѣ виситъ поруганное мною распятіе, чтобы я вызвалъ тебѣ помощь сатаны. Не уходи. Мнѣ жаль тебя. И потомъ, ты мнѣ нуженъ. Слушай еще. Мы можемъ соединить нашу ненависть. Ты будешь руками, я буду умомъ. Но пойми хорошенько, если можешь, одну вещь. Не надо проливать крови; кто знаетъ, не дастъ ли Небо снова какое-нибудь страшное знаменіе? Нѣтъ, его надо не убить, а жестоко, безпримѣрно, унизить, чтобы на него смотрѣли не какъ на мученика, а какъ на негодяя, какъ на злоумышленника. Униженный, поруганный, пусть онъ умоляетъ тебя, пусть цѣлуетъ твои руки, пусть бьетъ себя въ грудь за свою жестокость. Это церковь, изгнавшая меня изъ своего лона, будетъ поругана въ лицѣ первосвященника. Но твой поступокъ долженъ быть могучъ и остаться въ назиданіе потомству. И, если тебѣ нуженъ адскій совѣтъ, чтобы ты самъ понялъ твои намѣренія, то пойдемъ со мною; эта ночь темна и приближается часъ, когда проклятыя души показываются людямъ.
   Волшебникъ взялъ требникъ Бенедикта IX и мѣшочекъ съ ароматическими травами, необходимыми при заклинаніяхъ. Онъ положилъ углей изъ жаровни въ мѣдную кадильницу, висѣвшую подлѣ распятія слоновой кости, и подалъ ее Цензію. Затѣмъ они спустились съ башни и почти бѣгомъ направились къ термамъ Каракаллы. Они шли въ туманѣ, спустивъ низко капюшоны, и ихъ плащи развѣвались за ихъ спинами, подобно большимъ чернымъ крыльямъ. Свѣтъ кадильницы бросалъ кровавую полосу на тропинку. Священникъ шелъ очень твердымъ шагомъ; Ценцій спотыкался о каждый придорожный камень.
   Была полночь, когда они вошли въ колоссальныя развалины. Шипы вонзались въ ихъ одежду, какъ когти невидимыхъ звѣрей; обломки кровли, когда-то разрушенной варварами, преграждали имъ путь. Наконецъ они дошли до послѣдняго этажа, почти нетронутаго солдатами Алариха, и шаги ихъ стали звучнѣе.
   Деодатъ остановился около порфироваго обломка, валявшагося на землѣ; онъ положилъ на него кадильницу; угли трещали въ холодномъ туманѣ. Затѣмъ онъ начертилъ кругъ, центромъ котораго былъ обломокъ; при тускломъ свѣтѣ кадильницы онъ прочелъ громкимъ голосомъ нѣсколько строкъ изъ требника на непонятномъ для Цензія языкѣ и, окончивъ заклинаніе, посыпалъ на уголья волшебные ароматы.
   Столбъ дыма съ мелкимъ искрами поднялся кверху. Задержанный въ своемъ первомъ порывѣ влажнымъ туманнымъ воздухомъ, ѣдкій дымъ поднимался и опускался, всюду ища выхода, вился длинными красноватыми или зеленоватыми спиралями и тысячью фантастическихъ узловъ. На извѣстной высотѣ, найдя болѣе широкій выходъ, онъ лился дрожащими колоннами и разостлался по разрушеннымъ заламъ. Нѣсколько струй дыма черезъ скважины въ стѣнахъ бѣшено понеслись къ Риму, кружились около кустовъ и наконецъ сливались съ потемками.
   Испуганныя летучія мыши съ жалобнымъ крикомъ вылетали изъ своихъ гнѣздъ, носились въ воздухѣ и падали на землю. Въ самой глубинѣ залы античная статуя мраморной Діаны съ отбитыми руками и грудями приняла блѣдно-розовый оттѣнокъ и, казалось, пробудилась къ жизни; съ поднятой головою и улыбающимся ртомъ, она какъ будто готова была подойти, въ своей героической наготѣ, къ двумъ храбрымъ людямъ, дерзнувшимъ въ этотъ часъ нарушить покой мертвыхъ боговъ. Цензій, опьяненный ароматами, почувствовалъ, что у него кружится голова отъ этого безпрестаннаго колебанія паровъ, и весь дрожалъ; онъ сѣлъ, прислонясь къ обломку, и наблюдалъ, какъ во снѣ, странныя фигуры, клубившіяся надъ его головою, потомъ исчезавшія, какъ мертвые листья зимнимъ вечеромъ.
   Онъ видѣлъ, какъ кружились толпы ужасныхъ несчастныхъ жертвъ имперскихъ или феодальныхъ войнъ противъ папъ; женщины влекли за руки маленькихъ дѣтей, бѣжали старцы съ растрепанными волосами и бородами; молодые люди съ истомленными лицами и скованными руками шли въ изгнанье; священники, какъ безумные, убѣгали изъ разрушающихся, горящихъ церквей. Потомъ цѣлый потокъ вооруженныхъ людей съ окровавленными руками, съ добычей на плечахъ несся по ограбленнымъ тѣламъ; затѣмъ шайки разбойниковъ съ обнаженными руками и ногами, потрясая горящими факелами, весело разливали вокругъ цѣлый ураганъ пламени. Цензій узналъ свой собственный полкъ и громко вскрикнулъ...
   -- Молчи,-- шепнулъ Деодатъ.-- Тайна сейчасъ окончится. Пусть приближающееся видѣнье никогда не исчезнетъ изъ твоей памяти!
   Торжественно разстилаясь вдоль стѣнъ Каракаллы, огромная медленная процессія двигалась на золотой тучѣ: дѣти, одѣтыя въ разноцвѣтныя платья, молодые діакона съ развѣвающимися волосами, въ огненныхъ облаченіяхъ, епископы въ одѣяніяхъ, сверкающихъ цѣлымъ дождемъ рубиновъ, духовная коллегія, задрапированная въ яркій пурпуръ; наконецъ, приподнятый надъ головами духовенства, полулежалъ на царскомъ тронѣ молодой папа, юный азіатскій богъ, и перебиралъ пальцами ленты своей митры; это былъ демоническій и очаровательный папа, бывшій пугаломъ святой римской церкви, папа, которому поклонялся Деодатъ.
   Призракъ папы Бенедикта IX простеръ правую руку къ священнику, но не совершилъ крестнаго знамени.
   Процессія двигалась къ самому отдаленному углу залы. Вдругъ діаконы, епископы, кардиналы исчезли, какъ свѣтъ, задутый вѣтромъ. А толпа вооруженныхъ, окровавленныхъ людей и полураздѣтыхъ разбойниковъ появилась снова, окружила тронъ, который, раскачиваясь надъ цѣлымъ лѣсомъ пикъ и факеловъ, сталъ подниматься къ алтарю, сверкающему драгоцѣнными камнями...
   Но по срединѣ алтаря появилась величественная фигура наклоненнаго монаха. По мѣрѣ того, какъ онъ наклонялся къ святому столу, молодой антихристъ блѣднѣлъ и расплывался въ тучѣ своего адскаго апоѳоза; только демоны поднялись до алтаря и дерзко окружили неподвижнаго монаха.
   Тогда порывъ бури потрясъ своды, разсѣялъ волшебный дымъ и разнесъ его съ ревомъ по дрожащимъ кустамъ и чернымъ авентинскимъ кипарисамъ. Свинцовый туманъ снова окутывалъ, какъ трауръ, знаменитыя термы (бани) Каракаллы.
   Цензій прижалъ къ груди складки своего плаща и тяжело упалъ на землю. Когда онъ проснулся на разсвѣтѣ, священника уже не было. Съ сѣраго неба опускался мелкій дождь; огромная сова, потревоженная ночью, страшно билась въ шипахъ кустарника. Вдали лаяла собака. Цензій со страхомъ оглянулъ мрачную часовню Деодата. Холодъ и дождь заставили его наконецъ уйти.
   Онъ вышелъ изъ термъ, но не посмѣлъ пройти мимо башни святыхъ Іоанна и Павла. Онъ прошелъ около монастыря св. Григорія Великаго, вернулся къ аркѣ Константина и, послѣ минутнаго колебанія, вдругъ бросился въ Колизей. Подъ аркой, гдѣ наканунѣ онъ видѣлъ свѣтъ, онъ нашелъ лежащими вокругъ угасшаго огня двѣнадцать человѣкъ, привѣтливо поздоровавшихся съ нимъ. Они проговорили весь день о прошломъ и будущемъ, и баронъ не скучая, досидѣлъ съ ними до того часа, когда раздался вечерній звонъ, приглашавшій римлянъ запираться въ своихъ домахъ. Тогда онъ пошелъ по направленію къ своему замку, какъ осторожный гражданинъ, который скрываетъ свое лицо, чтобъ не быть узнаннымъ во время ночной прогулки.
   

II.
Полуночная месса папы Григорія VII.

   Наканунѣ Рождества въ Римѣ прошелъ слухъ, что папа будетъ служить полуночную мессу въ церкви св. Маріи Маджіоре. Это была старинная, всѣми любимая базилика; близъ главнаго алтаря находился весьма чтимый чудотворный образъ Мадонны съ младенцемъ, работы святого апостола Луки, принесенный изъ Азіи ангелами. Каждый разъ, когда начиналась чума, священники носили по улицамъ эту старинную икону, сверкающую золотомъ и брильянтами, и Богъ прекращалъ заразу.
   Рождественская ночь была великимъ праздникомъ базилики св. Маріи Маджіоре; въ нее стекался народъ со всѣхъ концовъ Рима, и въ мрачномъ уединеніи Аквилина виднѣлась издалека залитая огнями и звуками церковь, въ которую шли толпы пилигримовъ и пастуховъ, какъ когда-то пастухи Палестины шли въ хлѣвъ Виѳлеема.
   Уже три дня дулъ ужасный сироко и темныя тучи застилали горизонтъ. Къ вечеру облака спустились на горы Тиволи и Тускулума и громъ загремѣлъ надъ моремъ. Вдругъ сразу стемнѣло и разразилась страшная гроза. Лилъ такой сильный дождь, что, по словамъ хроникера того времени, думали, что вернулся библейскій потопъ. Громъ гремѣлъ сразу надъ всѣми холмами; безпрестанныя молніи разрывали тучи, въ просвѣтахъ которыхъ мелькали черные силуэты колоколенъ и башенъ, кипарисы Монте-Мачо, гнувшіеся, какъ колосья, феодальныя крѣпости, раскинутыя по равнинѣ; иногда молнія освѣщала даже Апеннины, и скалистыя горы Сабины выступали, какъ блѣдныя видѣнія Апокалипсиса.
   Еще за часъ до полуночи дождь все шелъ; Тибръ, уже поднявшійся отъ осеннихъ грозъ, мчался со страшной быстротою. Кварталъ Марсова поля и скалистыя долины у Эквилина и Квиринала превратились въ болото. Римляне, взволнованные всѣми этими дурными примѣтами, отказались отъ папской мессы и зажгли дома лампы. Постепенно раскаты грома стали отдаляться. Колокола всего города громко звонили, но не вызвали ни одного католика. Добрые люди думали, что въ такую ужасную погоду достаточно вола и осла, чтобъ согрѣть младенца Іисуса въ его ясляхъ.
   Между тѣмъ вблизи св. Маріи Маджіоре появились какіе-то странные пилигримы, очевидно, не боявшіеся ни дождя, ни холода. Молчаливыя тѣни ходили взадъ и впередъ передъ дверями и около свѣтлаго круга, падавшаго изъ освѣщеннаго алтаря и средины базилики. Эти люди вовсе не имѣли вида добрыхъ прихожанъ; вмѣсто псалмовъ и молитвенниковъ они принесли съ собою ножи и пики. Дальше, у св. Праксидіи, стояла довольно большая группа съ незажженными факелами и стерегла осѣдланныхъ лошадей, пугливо вздрагивавшихъ каждый разъ, какъ молнія освѣщала темноту. Всѣ эти люди съ нетерпѣніемъ устремили взоры по направленію къ Латерану, мрачная громада котораго уснула, казалось имъ, какъ и весь городъ.
   Послышался звукъ свистка, тѣни разсѣялись и исчезли въ аллеѣ старыхъ деревьевъ, которая вела къ монастырю св. Бальбины.
   Тамъ, на площади Келіуса, при трепещущемъ свѣтѣ нѣсколькихъ фонарей появилась маленькая процессія на уединенной дорогѣ св. Маріи Маджіоре. Она медленно спускалась съ холма, старательно обходя рытвины, и не скоро дошла до площади базилики. Впереди двигались два человѣка съ алебардами, затѣмъ монахъ, державшій высоко папскій крестъ, нѣсколько церковнослужителей съ фонарями, два кардинала, сидѣвшіе на мулахъ въ мѣховыхъ шапочкахъ, предохранявшихъ ихъ отъ холода, и, наконецъ, на носилкахъ, задрапированныхъ пурпуромъ, сидѣлъ маленькій старичокъ съ очень строгимъ лицомъ, закутанный въ красную мантію и съ золотымъ крестомъ на груди.
   Главныя церковныя врата открылись; яркій свѣтъ залилъ процессію, кардиналы сошли съ муловъ, и папа Григорій VII вошелъ въ освѣщенную и пустую базилику...
   Золотая звѣзда, которую пастухи и волхвы видѣли на Востокѣ, не стояла въ эту ночь надъ крышей св. Маріи Маджіоре.
   Въ глубинѣ, позади алтаря, діаконъ меланхолическимъ голосомъ оканчивалъ чтеніе псалма пророчествъ, которыя предсказали когда-то Израилю пришествіе Іисуса, сына Давида, потомка Авраама.
   Папа бросилъ вокругъ затуманенный грустью взглядъ. Онъ видѣлъ лишь колѣнопреклоненныхъ, въ рваныхъ плащахъ, бѣдныхъ пастуховъ или полудикихъ юношей, которые пришли издалека, шли весь день и рады были укрыться въ церкви отъ грозы. Онъ простеръ къ нимъ правую руку и благословилъ ихъ, произнося слова, которыя пѣли небесные голоса въ ту ночь, когда Господь родился въ ясляхъ:
   "Pax hominibus bonae voluntatis!"
   Каноники базилики приблизились къ Григорію VII и торжественно повели его къ трону, возвышавшемуся около алтаря. Тамъ онъ надѣлъ бѣлоснѣжный стихарь, бѣлую, широкую византійскую обувь, затканную золотомъ, и палліумъ, усѣянный крестами; два мальчика подали ему остроконечную тіару и папскій жезлъ; кардиналы, исполнявшіе обязанности старшихъ и младшихъ діаконовъ, стали по его обѣимъ сторонамъ. Григорій произнесъ первыя слова "Te Deum".
   Когда радостная молитва была окончена, папа, все стоя на ступенькахъ трона, снялъ тіару, наклонился и произнесъ тихимъ голосомъ первыя молитвы мессы. Причетникъ, стоя на колѣняхъ у ногъ папы, открылъ, опирая на свой лобъ, книгу Посланій, потомъ Евангеліе, которое кардиналы читали по очереди съ двухъ амвоновъ клироса. Въ минуту дароприношенія папа спустился съ трона и съ необыкновеннымъ величіемъ поднялся на ступеньки алтаря. Начиналось таинство проскомидіи. Духовенство базилики набожно стало въ линію у входа на клиросъ, а скромные деревенскіе пастухи застѣнчиво подвинулись впередъ и сгруппировались подъ иконой Мадонны, работы евангелиста Луки, чтобы ближе созерцать таинство.
   Звукъ пики, упавшей на полъ въ одномъ изъ отдаленныхъ угловъ храма, вдругъ нарушилъ тишину. Кардиналъ, стоявшій около папы, повернулъ голову къ дверямъ и увидалъ, что около капеллъ движется толпа вновь вошедшихъ людей. Онъ подумалъ, что это прихожане, воспользовавшись утихшей непогодой, пришли поклониться Младенцу-Спасителю и, успокоившись, палъ ницъ въ минуту поднятія Св. Даровъ, какъ это принято на папскихъ мессахъ.
   Мальчикъ зазвонилъ въ колокольчикъ; Григорій VII, поднявъ причастіе надъ чашей, обернулся лицомъ къ вѣрующимъ, затѣмъ благословилъ четыре стороны города и міра.
   Онъ прочиталъ "Отче нашъ". Колокольчикъ прозвонилъ второй разъ у подножья алтаря. Папа, склонясь надъ алтаремъ, пріобщался.
   Въ ту минуту, когда онъ клалъ въ чашу послѣднія частицы благословеннаго хлѣба, до него донесся изъ глубины базилики угрожающій шумъ. Священники и церковнослужители сразу обернулись и увидали, что по срединѣ храма стоитъ вооруженная толпа, предводительствуемая человѣкомъ, одно имя котораго заставляло дрожать римлянъ.
   Толпа бросилась къ алтарю съ богохульственными и грубыми криками. Священники поднялись на ступеньки, чтобъ защитить папу. Разбойники вошли на клиросъ до первой ступеньки алтаря и разогнали ударами пикъ защитниковъ папы. Лишь одинъ Цензій осмѣлился подойти къ самому Григорію VII.
   Папа покрылъ воздухами чашу. Цензій ударилъ его по плечу. Тогда папа пристально взглянулъ на богоотступника, и мягкія слова Іисуса Іудѣ въ Геѳсиманскомъ саду сорвались съ его губъ:
   -- Другъ мой, зачѣмъ ты пришелъ сюда?
   Цензій ничего не отвѣтилъ. Грубой рукою онъ оттолкнулъ Григорія отъ святого престола. Солдаты схватили папу и унесли его, не слушая отчаянныхъ моленій духовенства. Главныя врата церкви Св. Маріи Маджіоре были открыты настежь; за ними колебался красноватый свѣтъ факеловъ, какъ огромный балдахинъ; лошади, которыхъ едва сдерживали конюхи Цензія, ослѣпленныя внезапнымъ свp