Жебар Эмиль
Под сенью тиары

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Autour d'une tiare).
    Историческая повесть.
    Перевод с французского В. Мосоловой.
    Текст издания: журнал "Міръ Божій", NoNo 3-6, 1894.

ПОДЪ СѢНЬЮ ТІАРЫ.

Историческая повѣсть проф. Э. Жебара.

Переводъ съ французскаго В. Мосоловой.

ПРЕДИСЛОВІЕ АВТОРА.

   Считаю нужнымъ дать нѣсколько разъясненій тѣмъ читателямъ, которымъ незнакома въ подробностяхъ исторія папства въ средніе вѣка и, которые, поэтому, пришли бы въ недоумѣніе съ первыхъ же страницъ этого разсказа.
   Со времени дара Пипина и до конца великаго раскола, т.-е. приблизительно до Пія II, папамъ стоило необыкновеннаго труда поддерживать свою свѣтскую власть въ Римѣ, среди духовенства и въ Италіи. Папы стали истинными властителями города и неограниченными государями въ Церковной Области только въ концѣ XV вѣка, при Сикстѣ IV и Александрѣ VI. Раньше же ихъ власть оспаривалась, а имъ самимъ грозила муками, лишеніемъ сана, изгнаніемъ, и даже казнью. Каждая народная вспышка или религіозная революція, сажала антипапу на престолъ законнаго папы. Когда папа говорилъ отъ имени Бога, онъ былъ очень силенъ; когда же онъ хотѣлъ заняться благоустройствомъ своей столицы, унять нѣсколькихъ бароновъ, показать свою власть надъ магистратурой Капитолія или ограничить права представителей имперіи (каковыми были подесты), то роль его становилась жалкою. Папы, пытавшіеся быть свѣтскими государями, какъ Иннокентій III и Бонифацій VIII, достигали этого лишь цѣною потоковъ крови, пролитыхъ на улицахъ Рима или подчиненныхъ ему городовъ.

* * *

   Разсмотримъ же причины этого кризиса, такого долгаго и болѣзненнаго, особенно въ эпоху, которая служитъ исторической рамкой для нашей повѣсти, т.-е. во вторую половину XI вѣка, въ первосвященство Григорія VII.

* * *

   Средніе вѣка создали чудную грёзу. Они предположили, что правленіе самого Бога будетъ условіемъ счастья и мира на землѣ. Намѣстникамъ Божіимъ, папѣ и императору, была дана духовная и свѣтская власть надъ христіанами. Теоретически, это мистическое воззрѣніе было великолѣпно. Данте выражаетъ его такъ въ своемъ "Трактатѣ о монархіи":
   "У рода человѣческаго двѣ главы: первосвятитель, который, слѣдуя откровенію, ведетъ его къ жизни вѣчной, и императоръ, который, слѣдуя ученію философовъ, ведетъ его къ земному благополучію".
   Къ несчастью, въ дѣйствительности, согласіе между этими двумя великими пастырями оказывалась невозможнымъ. Одинаково святые, императоръ и папа, могли бы руководить христіанствомъ лишь дѣлая большія уступки одинъ другому. Но въ то время на апостольской каѳедрѣ святые попадались рѣдко, а на императорскомъ престолѣ -- еще рѣже. Обоимъ намѣстникамъ Христа суждено было постоянно сталкиваться въ тѣхъ областяхъ своихъ владѣній, которыя принадлежали имъ сообща. Императоръ, во имя Св. Троицы, разсылаетъ энциклики (окружныя посланія) епископамъ, аббатамъ, клиру и вѣрнымъ; до половины XI вѣка онъ назначаетъ папъ или утверждаетъ тѣхъ, кто избранъ клиромъ и народомъ римскимъ; въ силу той же власти онъ лишаетъ ихъ престола и заключаетъ въ монастыри; онъ созываетъ соборы и предсѣдательствуетъ на нихъ; онъ назначаетъ антипапъ; онъ возмущаетъ церковь германскую противъ церкви римской. Кромѣ того, онъ остается королемъ римскимъ не только оффиціально и по преданію, а въ дѣйствительности; онъ даже и императоромъ-то становится окончательно лишь въ тотъ день, когда вѣнчается въ Римѣ, на могилѣ Апостоловъ, изъ рукъ папы императорскою короною. По большей части онъ бываетъ королемъ и остальной Италіи и возлагаетъ на себя въ Миланѣ желѣзную корону {Корона лангобардовъ, сдѣланная, по преданію, изъ одного изъ гвоздей Господнихъ. Прим. пер.}. Такъ происходитъ превышеніе власти или вѣчное смѣшеніе властей со стороны императора. Со стороны папы являются не менѣе уважительные поводы въ столкновеніямъ.

* * *

   Здѣсь причины ссоръ коренятся, главнымъ образомъ, въ феодальномъ строѣ. Во-первыхъ, въ Римѣ и въ мѣстностяхъ, подчиненныхъ св. престолу, феодальнымъ главою считается папа; онъ имѣетъ право на вѣрность, военную службу и повиновеніе своихъ графовъ и бароновъ. Но тѣ же претензіи предъявляетъ и императоръ, король римлянъ: отсюда въ Римѣ вѣчная распря. Затѣмъ во всемъ христіанскомъ мірѣ папа есть духовный властелинъ всѣхъ епископовъ и аббатовъ, которые, съ другой стороны, несутъ вассальныя обязанности по отношенію къ императору или другимъ свѣтскимъ государямъ. Какъ верховный епископъ, онъ можетъ требовать отъ духовныхъ князей покорности своей волѣ, отрѣшать ихъ отъ повиновенія свѣтскимъ властямъ, призывать ихъ къ себѣ, лишать сана. А такъ какъ въ то же время онъ можетъ лишать престоловъ и императора, и князей, поражать интердиктомъ имперію, королевства и города, разрѣшать подданныхъ отъ присяги, то онъ, по желанію, потрясаетъ всю феодальную пирамиду, отъ основанія до вершины, гдѣ находится императоръ.

* * *

   При Григоріи VII столкновеніе особенно обострилось. Возникъ вопросъ о существенномъ правѣ сюзерена (феодальнаго главы), объ инвеститурѣ на свѣтскія владѣнія, принадлежавшія къ епископствамъ и аббатствамъ {Инвенститура -- церемонія передачи лена вассалу сюзереномъ. Названіе происходитъ отъ латинскаго слова, означающаго одѣваю, облекаю (властью). Врученіе же кольца и посоха назывались инвеститурой духовной.} и о врученіи посоха и кольца -- символовъ духовной власти. При Оттонахъ, папы, избираемые изъ римской знати, очень покорной имперіи, дозволили императору проникнуть въ область духовную и вручать посохъ и кольцо. Григорій VII потребовалъ для св. престола права той и другой инвеституры. Императоръ Генрихъ IV, молодой, мало уважаемый своимъ народомъ и вассалами, показался ему такимъ противникомъ, котораго побѣдить легко. Война, которую онъ началъ и первою жертвою которой былъ самъ, продлилась болѣе пятидесяти лѣтъ. Это -- самая печальная эпоха въ исторіи церкви.

* * *

   Самый Римъ и его аристократія увеличивали затрудненія папства въ борьбѣ съ имперіей и съ Римомъ. Папѣ приходилось считаться съ Капитоліемъ, т.-е. патриціонскою городской обшиной, совсѣмъ не похожей на демократическія городскія общины, возникшія въ Италіи въ XII вѣкѣ. Въ Капитоліи сосредоточивалась военная сила, съ его башни давался сигналъ къ народнымъ возстаніямъ. Каждый папа, поссорившись съ Капитоліемъ, осужденъ былъ на гибель. Знатныя римскія семьи присвоили себѣ св. престолъ и владѣли имъ, въ X и XI вѣкѣ, точно своимъ наслѣдственнымъ достояніемъ. Обѣ династіи тускулумскихъ папъ поработили церковь. Правившій въ промежуткѣ между ними папа Сильвестръ И, человѣкъ благородной души, не нашелъ другого исхода, какъ пріютиться подъ сѣнь императорской мантіи. Сильвестръ по происхожденію былъ французъ, а Григорій VII -- тосканецъ. Оба были пришлецами, hastes въ глазахъ своихъ бароновъ, смотрѣвшихъ на папство не какъ на званіе всемірнаго епископа, а какъ на достоинство чисто-римское, какъ на ленъ лаціумскихъ патриціевъ. И эти пришельцы были имъ тѣмъ ненавистнѣе, чѣмъ значительнѣе была ихъ духовная, мистическая власть, чѣмъ несомнѣннѣе было ихъ право держать въ рукахъ своихъ ключи рая.
   Противъ каждаго папы, враждовавшаго съ имперіей, неизбѣжно поднимались три четверти его вельможъ, находившихся въ ленной зависимости отъ императора. Очутившись между молотомъ и наковальней, папа обрекался на уничтоженіе.

* * *

   При такихъ трудныхъ обстоятельствахъ, драгоцѣнною точкою опоры для папъ могла бы служить сама церковь, особенно же монашество. Но церковь ускользала отъ вождя своего, а иногда даже возставала іфотивъ него. Усилія добродѣтельнаго папы разбивались объ упорство его собратьевъ, епископовъ или монаховъ, которые не желали насильно возвращаться на путь добродѣтели. При Александрѣ И, Гильдебрандъ, будущій Григорій VII, и другъ его Петръ Даміанъ попытались очистить Миланскую церковь, соблазнъ которой былъ невыносимъ. Они дошли до того, что противъ архіепископа и высшаго духовенства возмутили "патаровъ", т.-е. низшее духовенство и чернь, другими словами, не отступили передъ вооруженнымъ возстаніемъ церковной демократіи; но дѣло ихъ не принесло плодовъ и было утоплено, въ крови этихъ новыхъ евангельскихъ христіанъ. Тогда клюнійская реформа стала истинной работой Пенелопы: она вѣчно начиналась и не кончалась никогда. Большія аббатства, какъ Фарфа въ Сабинскихъ горахъ, вдругъ превращались въ притоны разбойниковъ. Въ Римѣ, во дни смутъ, нечестивые священники переодѣвались епископами и кардиналами, проникали въ соборы и захватывали приношенія богомольцевъ. Отсылаю къ Liber Gomorrhianus Петра Даміана читателей, Понимающихъ по-латыни и желающихъ узнать подробности о страшныхъ бѣдствіяхъ итальянской церкви въ средніе вѣка.

* * *

   Если прибавимъ ко всему этому, что люди среднихъ вѣковъ, постоянно занятые Богомъ и будущею жизнью, вовсе не стѣснялись со служителями Божіими, какъ бы высокъ ни былъ ихъ санъ, то станетъ понятнымъ, почему плаванье героя этого разсказа, папы Григорія VII, на ладьѣ св. Петра оказалось такимъ трагическимъ.
   

Глава I.
Призракъ папы Бенедикта ІХ-го.

   Утромъ, въ день Всѣхъ Святыхъ 1075 года {Католики память Всѣхъ Святыхъ празднуютъ 1-го ноября, а 2-го ноября -- память всѣхъ усопшихъ.}, въ первосвященничество Григорія VII, Римъ проснулся въ очень грустномъ настроеніи.
   Замки бароновъ, казалось, опустѣли; ихъ окна и двери были заперты; праздничныя знамена не вѣяли съ башенъ, яркія шелковыя драпировки не украшали балконовъ. Многія церкви были закрыты, будто пораженныя интердиктомъ; колокола ихъ были нѣмы; только въ папскихъ базиликахъ служились торжественныя обѣдни. На папертяхъ монастырей голодные и сироты, съ мрачнымъ видомъ и пустыми чашками, напрасно ждали обычной милостыни въ тотъ часъ, когда діаконъ произноситъ нараспѣвъ евангеліе о блаженствахъ, во славу всѣхъ обездоленныхъ, подъ сводами св. Петра, св. Маріи Маджоре и св. Іоанна Латеранскаго. Въ Монти, Транстевере, Реголѣ, на перекресткахъ и песчаныхъ берегахъ Тибра робко собирались въ кучки женщины, дѣти, монашки, старые нищіе, и тихо толковали о томъ, не слѣдуетъ ли снова ждать какихъ-нибудь ужасныхъ безпорядковъ, не вздумаютъ ли синьоры опять сжечь городъ, перерѣзать бѣдняковъ, точно скотъ, выгнать папу камнями и возвести на апостольскую каѳедру ложнаго папу -- образъ Антихриста. Если императоръ Генрихъ перейдетъ Альпы для умиротворенія Рима, то неизбѣжна гибель множества римлянъ; если же явится изъ Салерно Робертъ, вождь нормановъ, на защиту св. отца, то оберетъ духовныхъ чадъ Григорія VII до послѣдней копейки, до послѣдней крынки масла. Одно, къ несчастью, не подлежало сомнѣнію: самый необузданный изъ бароновъ, Ченчіо, смертельный врагъ Григорія VII, отлученный отъ церкви и изгнанный за убійство, вѣроотступничество и мятежъ, тайно вернулся въ Римъ. Какой-то еврей видѣлъ, какъ онъ, около полуночи, постучался въ ворота одного изъ укрѣпленныхъ замковъ близъ Гетто {Гетто -- часть города, отведенная исключительно евреямъ.}. При одномъ упоминаніи о Ченчіо лица блѣднѣли и голоса понижались. Никогда, даже въ проклятое время тускулумскихъ бароновъ, не бывало худшаго и болѣе страшнаго для римлянъ злодѣя. Онъ пролилъ рѣки крови, чтобы, несмотря на ужасное народное возстаніе, провести антипапу Гонорія къ алтарю св. Іоанна Латеранскаго. А какъ разъ наканунѣ этого невеселаго дня Всѣхъ Святыхъ Григорій повелѣлъ разрушить самый крѣпкій изъ замковъ Ченчіо, у моста св. Петра. Время отъ времени тяжелые шаги воина, появленіе епископа, пробиравшагося верхомъ на ослѣ, опустивъ голову и тревожно озираясь, отдаленный бой часовъ съ колоколенъ Капитолія, даже крикъ ребенка, все вспугивало бесѣдовавшихъ подъ открытымъ нёбомъ: совѣщанія превращались, и всѣ разбѣгались по грязнымъ переулкамъ. На Римъ надвигалась гроза, и народъ съ тревогою ждалъ ея начала.
   Въ домахъ клириковъ {Клирики -- общее названіе всего духовенства, особенно низшаго.}, дворцахъ кардиналовъ и епископовъ и въ монашескихъ, кельяхъ господствовало неменьшее смущеніе. Но здѣсь толковали не о возстаніи феодаловъ и не о новомъ нашествіи имперскихъ полчищъ: рѣчь шла о самой церкви, раздраженной и страждущей, повидимому, готовой возстать противъ главы своей. Съ первыхъ же дней своего монашества Григорій составилъ себѣ слишкомъ возвышенный идеалъ священника: онъ желалъ видѣть его бѣднымъ и непорочнымъ, подобно Христовымъ апостоломъ. Всѣ знали, что этотъ монахъ послѣдовательно внушилъ шести папамъ свою ненависть къ симоніи {Симонія -- покупка у свѣтскихъ и духовныхъ князей духовныхъ должностей за деньги. Слово это происходитъ отъ имени Симона волхва, желавшаго за деньги купить у апостоловъ даръ творить чудеса.} и свое презрѣніе къ распутству; немедленно но своемъ избраніи онъ занесъ бичъ надъ торговцами въ храмѣ и опрокинулъ конторки ростовщиковъ, устроенныя епископами въ тѣни алтарей; онъ сталъ преслѣдовать женатыхъ клириковъ, изгналъ изъ ихъ домовъ женъ и мнимыхъ сестеръ, а монаховъ обязалъ соблюдать суровый клюнійскій уставъ и безусловное цѣломудріе. А въ послѣднее время, когда рука его отяготѣла надъ головами бароновъ, онъ заключилъ въ монастырь на горы Кассино кардинала-епископа Палестрины съ епископомъ Алатрійскимъ, посадилъ на хлѣбъ и на воду пять или шесть монаховъ "Св. Павла за Стѣнами" и поразилъ громоносной буллой архіепископа Равенны и аббата Фарфа. Почти одинъ, поддерживаемый лишь нѣсколькими аскетами школы Петра Даміана, но, поссорившись съ императоромъ и возбудивъ ненависть знати, онъ брался за сверхчеловѣческій трудъ, подъ тяжестью котораго палъ папа Гербертъ, другъ императоровъ:-- вернуть къ ученію евангельскому совѣсть служителей Божіихъ.
   Итакъ, праздникъ торжествующей церкви, исповѣдниковъ, дѣвъ, мучениковъ, сталъ для города днемъ печали. Къ вечеру, надъ Тибромъ поднялся желтоватый туманъ; онъ тяжело и медленно легъ на всѣ семь холмовъ, заслонивъ небо. Наступила ночь поминовенія умершихъ. Затѣмъ на колокольняхъ базиликъ, св. Петра, св. Іоанна Латеранскаго, Маріи Маджоре, начался звонъ о тушеніи огня. Мѣдные голоса мрачно перекликались сквозь туманъ, то плачевно, какъ на похоронахъ, то звонко и быстро, какъ отчаянные сигналы съ корабля, тонущаго и гибнущаго во мракѣ; послѣдній возгласъ, рѣзкій, какъ набатъ во время возмущенія, сорвался съ колокольни св. Павла. Онъ прозвучалъ надъ пустыннымъ Римомъ, отдался со всѣхъ башенъ вдоль стѣнъ, проникъ въ Латеранъ и достигъ слуха Григорія, читавшаго при свѣтѣ лампады. Папа поднялъ голову и захлопнулъ книгу.
   Была уже совсѣмъ темная ночь, на улицахъ и площадяхъ господствовало молчаніе, какъ на кладбищѣ, когда изъ одного замка въ кварталѣ Паріоне, близъ Тибра, вышелъ человѣкъ и направился, мимо города евреевъ, въ Капитолій. Онъ рѣшительно шелъ впередъ, покрывъ голову капюшономъ въ родѣ монашескаго и завернувшись въ широкій плащъ. Приближаясь къ общинной крѣпости {Т.-е. крѣпости, принадлежавшей городской общинѣ, а не папѣ.}, онъ сдѣлалъ большой крюкъ, вѣроятно, боясь обхода сбировъ префекта, и вышелъ на форумъ со стороны церкви свв. Косьмы и Даміана. Тутъ шаги его замедлились сгустившимся туманомъ и неровностями тропинки, которая терялась среди развалинъ, кустовъ и болотъ. Справа и слѣва отъ смѣлаго незнакомца вставали, точно привидѣнія, Палатинъ и базилика Мира, доведенные до исполинскихъ размѣровъ туманомъ, который собирался надъ ихъ сводами, ползъ вдоль стѣнъ и проникалъ въ трещины развалинъ. Дойдя до Арки Тита, путникъ вступилъ на звонкія плиты Священной дороги (Via sacra) и торопливо пошелъ къ Аркѣ Константина. Здѣсь онъ остановился на минуту, чтобы распознать мѣстность, и съ нѣкоторымъ страхомъ повернулся къ величественной массѣ Колизея. Странный, непрерывный и однообразный шумъ, подобный отдаленному рокоту моря, выходилъ изъ каждой аркады, изъ каждаго отверстія чудовищнаго зданія: это вѣтеръ жалобно вылъ въ галлереяхъ и на лѣстницахъ, поросшихъ цѣлымъ лѣсомъ колючихъ растеній; въ одномъ мѣстѣ, въ среднемъ этажѣ, красноватый свѣтъ мерцалъ сквозь саванъ тумана, окутывавшій стѣны цирка.
   -- Грѣйтесь и радуйтесь, друзья мои, охотники за кошельками,-- пробормоталъ путникъ;-- какъ-нибудь на-дняхъ приду къ вамъ поужинать. А сегодня у меня дѣло въ другомъ мѣстѣ.
   И онъ продолжалъ свой путь къ Камальдулскому монастырю, а потомъ повернулъ къ св. Іоанну Круглому. Почти ощупью добравшись до стѣны Сервія Туллія, онъ разглядѣлъ, наконецъ, прямо передъ собою, одинокую башню Св. Іоанна и Павла. Онъ постучалъ рукояткою кинжала въ садовую калитку, дававшую доступъ въ башню. Отворилъ ему мальчикъ.
   -- Здѣсь Деадатъ?-- спросилъ пришедшій.
   -- Онъ ожидаетъ васъ, мессиръ,-- отвѣтилъ ребенокъ.
   Пришлецъ поднялся по лѣстницѣ въ башню и вошелъ въ сводчатую комнату съ очень суровой обстановкой, гдѣ увидѣлъ священника. Онъ сбросилъ плащъ и капюшонъ, и оказался съ головы до ногъ покрытымъ кольчугою; борода у него была короткая и жесткая, глаза -- злые, выраженіе лица -- грубое. Лицо священника было изящно и высокомѣрно; его мрачный взглядъ, порою сверкавшій, какъ молнія, выражалъ несокрушимую гордость, а извилистый ротъ съ тонкими губами говорилъ о горечи трагической судьбы.
   Въ углу комнаты, на столъ, лежалъ ворохъ книгъ довольно подозрительнаго вида. Одна изъ нихъ, настоящая дьявольская тарабарщина, была открыта, и на ея желтомъ пергаментѣ виднѣлись странныя изображенія, перемѣшанныя съ геометрическими фигурами и рядами арабскихъ цифръ. На стѣнѣ висѣло большое костяное распятіе, пронзенное, на мѣстѣ сердца, стальною иглою. Это былъ "Порченый Христосъ" -- оригинальное изобрѣтеніе Деадата {Въ средніе вѣка, чтобы навести порчу, пронзали иглою восковое изображеніе того, кому желали зла.}. Послѣдній уже близился, къ старости. Онъ былъ архидіакономъ церкви въ Порто и готовился получить епископскій санъ отъ Льва IX, когда Гильдебрандъ растригъ его за симонію. Онъ вернулся въ Римъ и смѣшался съ толпою виновныхъ священниковъ, которыхъ защищали отъ папскихъ сыщиковъ бароны. Чтобы питаться, онъ продолжалъ фабриковать подложныя буллы, а для развлеченія занимался колдовствомъ и вызывалъ къ себѣ дьявола въ уединенную башню на вершинѣ Целія.
   Посѣтитель придвинулъ скамью къ пылавшей среди комнаты жаровнѣ и молча сѣлъ. Деадатъ спокойно оперся на книгу и, насмѣшливо улыбаясь, сказалъ:
   -- Такъ онъ выгналъ тебя, какъ бѣшеную собаку, изъ лучшаго твоего замка, мой бѣдный Ченчіо, и ты пришелъ просить пріюта у старика Деадата, недостойнаго служителя святой церкви?
   Ченчіо всталъ, внезапно охваченный бѣшенствомъ.
   -- Да, онъ меня выгналъ, оскорбилъ, сдѣлалъ разбойникомъ. Онъ изгналъ меня изъ среды христіанъ, попралъ пятою своею главу мою. Неужели Господь не дозволитъ схватить этого человѣка, какъ ночного вора?
   -- Онъ -- помазанникъ Божій,-- насмѣшливо отвѣтилъ священникъ.-- И потомъ въ Богѣ, знаешь, мы не увѣрены... Вотъ чортъ -- совсѣмъ другое дѣло!
   -- Ты увѣренъ въ сатанѣ, Деадатъ?
   -- Разумѣется, мой дорогой, сеньорѣ, какъ увѣренъ въ твоемъ присутствіи здѣсь, въ моей доброй башнѣ. Я ношу его въ моемъ разумѣ и сердцѣ.
   Ченчіо не безъ ужаса взглянулъ на собесѣдника. Онъ даже подался-было назадъ, какъ бы собираясь бѣжать. Но Деадатъ устремилъ на него властный и въ то же время ласковый взглядъ; Ченчіо тихо подошелъ къ нему.
   -- Если бы ты помогъ мнѣ избить его, стащить съ престола, умертвить, коль понадобится, какъ бывало въ старину, когда мы господствовали надъ нашимъ епископомъ.
   Деадатъ подошелъ къ окну.
   -- Смотри,-- сказалъ онъ.
   Съ высокой башни св. Іоанна и Петра открывалось необычайное зрѣлище. Насколько хваталъ глазъ, надъ Римомъ и его окрестностями катились волны сѣраго тумана, тамъ и сямъ высоко приподнятаго холмами и гребнями большихъ водопроводовъ: это былъ точно океанъ мрака, смерти и молчанія. Слѣва, на крутомъ подъемѣ Целія и городскихъ укрѣпленій, волна тумана вдругъ высоко вставала, какъ бы съ разбѣга намѣреваясь броситься на Латеранъ; но величественная базилика, опираясь на черную папскую крѣпость, неприступную между небомъ и землею, точно смѣялась надъ бурею. Маленькій огонекъ, лампада Григорія, кормчаго церкви, все еще блестѣлъ во мракѣ.
   Ченчіо высунулся въ окно, но не понялъ смысла этой картины. Деадатъ пожалъ плечами.
   -- Такой могучей власти кучка мятежниковъ не истребитъ,-- сказалъ священникъ.-- Цѣлые вѣка римская чернь, сеньоры и императоры насильничали надъ папами, а папство все жило -- и переживетъ всѣхъ императоровъ и бароновъ. Ужъ болѣе ста лѣтъ вы безчестите первосвященническій престолъ, взводя на него недостойныхъ папъ; вы вѣнчали тіарою развратныхъ юношей, разбойниковъ съ большихъ дорогъ, кровожадныхъ безумцевъ... Одинъ убѣжалъ въ Константинополь съ церковною казною; другой выкалывалъ глаза и обрубалъ носы и руки кардиналамъ и епископамъ. Они были хуже, чѣмъ Неронъ и Домиціанъ. Пришлось удушить Бенедикта VI въ подземельяхъ замка св. Ангела, отравить Бонифація VII, вырвать языкъ у Іоанна XVI. Но папство пережило всѣ эти ужасы. Самъ сатана ничего не выигралъ, когда ночью, въ полѣ, близъ могилы Цециліи Метеллы, разбилъ голову Іоанну XII. И впослѣдствіи самъ дьяволъ напрасно воплотился въ Бонифація IX: четыре раза изгнанный изъ Рима христіанами, четыре раза возвращенный на престолъ всѣми разбойниками Италіи, Бенедиктъ, въ одинъ вечеръ, исчезъ, какъ по волшебству. Этому скоро будетъ тридцать лѣтъ. Но полагаютъ, что онъ скрывается, какъ дикій звѣрь, въ своей родной Тускулумской горѣ. Каждый годъ въ ночь усопшихъ, въ эту самую ночь, онъ показывается какому-нибудь испуганному пѣшеходу на берегу Тибра, въ уединеніи св. Павла-за-Стѣнами, на Аппіевой дорогѣ или въ развалинахъ Форума. А я, богоотступникъ, еще жду его. Вотъ его чародѣйскій требникъ, найденный въ его молельнѣ и помогавшій ему вызывать дьявола. Я всю жизнь мою разбираю его.
   Деадатъ указалъ на раскрытую книгу. Ченчіо приблизился къ ней съ суевѣрнымъ трепетомъ, но коснуться ея не посмѣлъ.
   -- И что же!-- продолжалъ священникъ.-- Папскій санъ дѣлалъ этого человѣка священнымъ! Разъ, когда ему" было шестнадцать лѣтъ, вельможи Капитолія, приведенные въ ужасъ его чудовищнымъ развратомъ, сговорились задушить его у престола св. Іоанна. Было воскресенье, и шла торжественная папская служба. Заговорщики, вмѣшавшись въ толпу клириковъ, медленно приблизились къ алтарю. Во время чтенія Евангелія они уже взошли на первую ступень амвона. Они должны были броситься на папу въ моментъ возношенія Даровъ. Вдругъ они взглянули другъ на друга и поблѣднѣли. Свѣтъ дня померкъ, всѣ лица приняли цвѣтъ шафрана, ночь спускалась надъ соборомъ. Солнце погасло посреди неба, какъ бы отказываясь освѣщать такіе ужасы. Бенедиктъ IX былъ спасенъ. Торопливо зажгли свѣчи, онъ вкусилъ плоти Сына Божія и, когда повернулся къ народу, чтобы благословить его, солнце возсіяло вновь, а со всѣхъ колоколенъ Рима раздался благовѣстъ.
   Священникъ сдѣлалъ шагъ къ барону и положилъ ему на плечо свою руку.
   -- А ты хочешь убить Григорія, думая убить вмѣстѣ съ нимъ ненавистную тебѣ и гнетущую тебя силу? Бѣдный безумецъ! На другой же день послѣ твоего преступленія другой монахъ надѣнетъ на палецъ кольцо этого монаха.
   -- За то я буду отомщенъ,-- пробормоталъ Ченчіо.
   -- Ты будешь проклятъ,-- возразилъ Деадатъ.
   Ченчіо задрожалъ и покачнулся, какъ пьяный.
   -- Ты боишься ада,-- сказалъ священникъ,-- а самъ приходишь ночью въ мою келью, чтобы я призвалъ тебѣ на помощь дьявола! Не уходи. Я жалѣю тебя. И кромѣ того, ты мнѣ нуженъ. Слушай. Мы можемъ соединиться во имя нашей ненависти. Ты будешь рука, а я буду умъ. Но хорошенько пойми одно, если можешь: не слѣдуетъ проливать крови. Кто знаетъ, не явитъ ли Небо какого-нибудь ужаснаго знаменія. Нѣтъ; но нужно страшное оскорбленіе, безпримѣрное униженіе; надо, чтобы онъ сталъ не мученикомъ, а наказаннымъ бродягою и негодяемъ. Побѣжденный, униженный, согбенный, пусть съ мольбою цѣлуетъ твои руки, пусть отречется отъ своей, гордыни и покается, ударяя себя, въ грудь, въ своемъ жестокосердіи. Церковь, которая выбросила меня изъ своего святилища, будетъ опозорена въ лицѣ своего главы. Но пусть поступокъ твой будетъ величественнымъ и возбуждаетъ изумленіе потомства. А если нуженъ совѣтъ адскихъ силъ, чтобы открыть тебѣ твое собственное намѣреніе, пойдемъ со мною. Ночь эта благопріятна, и близокъ часъ, когда проклятыя души возвращаются въ среду людей.
   Чернокнижникъ взялъ требникъ Бенедикта IX и мѣшечекъ съ одуряющими благовоніями, необходимыми для чародѣйства. Онъ высыпалъ уголья изъ жаровни въ мѣдное кадило, висѣвшее подлѣ распятія, и отдалъ Ченчіо. Они вышли изъ башни и почти бѣгомъ направились къ термамъ Каракаллы. Они шли сквозь туманъ, закутавъ головы, а полы ихъ плащей раздувались позади ихъ, точно большія черныя крылья. Отблескъ кадила кровавымъ слѣдомъ тянулся за ними по тропинкѣ. Они не произносили ни слова. Священникъ шелъ твердымъ шагомъ; Ченчіо спотыкался о каждый камень на дорогѣ.
   Въ полночь они вошли въ. громадное разрушенное зданіе. Колючки впивались въ ихъ одежду точно когти невидимыхъ звѣрей; обломки сводовъ, нѣкогда разбитыхъ разъяренными варварами, преграждали, имъ путь. Наконецъ, они добрались до послѣдней арки, едва тронутой солдатами Алариха, и, замѣтили это по гулкости своихъ шаговъ.
   Деадатъ остановился, у опрокинутаго порфироваго, столба и поставилъ на него кадило, въ которомъ уголья трещали отъ соприкосновенія съ холодной мглой. Потомъ онъ очертилъ вокругъ себя и своего спутника. большой кругъ, сдѣлавъ столбъ его центромъ, и при, невѣрномъ свѣтѣ кадила прочелъ нѣсколько строкъ изт книги на непонятномъ для Ченчіо языкѣ. Окончивъ заклинаніе, онъ засыпалъ горячіе уголья волшебными благовоніями.
   Клубъ дыма съ сверкающими искрами поднялся къ своду. Но, встрѣтивъ препятствіе во влажномъ слоѣ тумана, ѣдкій дымъ повернулъ назадъ, сталъ со всѣхъ сторонъ искать себѣ исхода, медленно зазмѣился длинными фіолетовыми, пурпуровыми и зеленоватыми спиралями и образовалъ, съ трудомъ поднимаясь вверхъ, множество причудливыхъ узоровъ. А на извѣстной высотѣ, болѣе свободной отъ тумана, онъ вдругъ устремлялся къ небу дрожащими столбами, которые вертѣлись то очень тихо, то съ головокружительной быстротою отъ порывовъ вѣтра, дувшаго съ Аппенинъ и завывавшаго въ большихъ разрушенныхъ залахъ. Нѣсколько клубовъ дыма, вырвавшись изъ подъ свода сквозь большія отверстія въ стѣнахъ, быстро летѣли къ Риму, разстилались надъ колючими кустами среди развалинъ, или, спустившись ниже, скользили, какъ змѣи среди обломковъ, и, наконецъ, исчезали во мракѣ. Испуганныя летучія мыши съ рѣзкими криками вылетали изъ своихъ гнѣздъ, растерянно метались, а затѣмъ, задохнувшись, падали на землю. Въ самой глубинѣ ниши античная мраморная статуя Діаны съ обломанными руками и изуродованной грудью, приняла блѣднорозовый оттѣнокъ и, какъ будто пробуждалась къ жизни; съ надменнымъ челомъ и улыбкою на устахъ, она готова была выступить въ своей геройской наготѣ, противъ дерзновенныхъ, осмѣлившихся въ этотъ часъ нарушить покой усопшихъ боговъ.
   Ченчіо, отуманенный благоуханіями, утомленный быстрою смѣною лучезарныхъ образовъ, почувствовалъ головокруженіе и дрожь; онъ сѣлъ, прислонился къ столбу и точно во снѣ сталъ смотрѣть на вереницы странныхъ фигуръ, которыя вѣтеръ несъ въ горы, а потомъ развѣвалъ, какъ сухіе листья. Мимо него проносились вихремъ жалкія, плачущія толпы, всѣ жертвы, всѣ бѣдствія императорскихъ или феодальныхъ войнъ противъ папы; женщины тащили за руки своихъ ребятишекъ; старики съ растрепанными волосами и бородою, согнутые подъ тяжестью сумы, спѣшили впередъ; молодые люди, мертвенно блѣдные, со скованными руками, шли въ изгнаніе; священники съ жестами ужаса выбѣгали изъ церквей, рушившихся среди пламени. Затѣмъ полился потокъ воиновъ въ доспѣхахъ, красныхъ отъ крови, съ кровавыми руками, съ добычею на плечахъ; они обыскивали труп