# Компас

Борис Степанович Житков

## Борис Степанович Житков


## Компас


Книга: Б. Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести. -- Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980

Рисунки художников А.Брея, Е.Лансере, Н.Петровой, Павла Павлинова, Петра Павлинова, Н.Тырсы

OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 9 июня 2002 года


Было это давно, лет, пожалуй, тридцать тому назад. Порт был пароходами набит -- стать негде.

Придет пароход -- вся команда высыпет на берег, и остается на пароходе один капитан с помощником, механики.

Это моряки забастовали: требовали устройства союза и чтоб жалованья прибавили.

А пароходчики не сдавались -- посидите голодом, так небось назад запроситесь!

Вот уже тридцать дней бастовали моряки. Комитет выбрали. Комитет бегал, доставал поддержку: деньги собирал. Вполголода сидели моряки, а не сдавались.

Мы были молодые ребята, лет по двадцать каждому, и нам черт был не брат.

Вот сидели мы как-то, чай пили без сахара и спорили: чья возьмет?

Алешка Тищенко говорит:

-- Нет. Не сдадутся пароходчики, ничто их не возьмет. У них денег мешки наворочены. Мы вот чай пустой пьем, а они...

Подумал и говорит:

-- А они -- лимонад.

А Сережка-Горилла рычит:

-- Кабы у них с этого лимонаду пузо не вспучило. Тридцать дней хлопцы держатся, пять тысяч народу на бульваре всю траву задами вытерли.

А Тищенко свое:

-- А им что? Коров на твоем бульваре пасти? Напугал чем!

И ковыряет со злости стол ножиком.

Тут влетает парнишка.

Вспотелый, всклокоченный.


Плюнул в пол, хлопнул туда фуражкой, кричит:

-- Они здесь чай пьют!..

-- Лимонад нам пить, что ли? -- говорит Тищенко и волком на него глянул.

А тот кричит бабьим голосом:

-- Они чай пьют, а с "Юпитера" дым идет!

Тищенко:

-- Нехай он сгорит, "Юпитер", тебе жалко?

-- С трубы, -- кричит, -- с трубы дым пошел!

Тут мы все встали, и Сережка-Горилла говорит:

-- Это не дым идет, а провокация.

Парнишка плачет:

-- Черный! Там дворники под котлами шевелят. Пошли!

Выскочили мы, пошли к "Юпитеру".

Верно, из пароходной трубы шел черный дым, а кругом -- и на сходне, и на пристани, и на палубе -- кавалеры в черных тужурках. Рукава русским флагом обшиты, и на поясе револьверы. Не подойти.

-- Союзники русского народа, -- объясняет парнишка.

Будто мы не знаем, что такое "союз русского народа" -- полицейская порода.

Когда мы на бульвар пришли, только и разговору, что про "Юпитер". Стоит народ, и все на дым смотрят.

Взялся капитан с дворниками в рейс пойти, сорвать матросскую забастовку. Капитан -- из "русского народу", и охрану ему дали: двадцать пять человек. Дворники не дворники, а уголь шевелят здорово. На руль помощников капитан поставит, в машину -- механиков...

-- Очень просто, что снимутся, -- говорит Тищенко, -- а в Варне заграничную команду возьмут -- и пошел.

Сережка вдруг оскалился, говорит:

-- Не пустим!

-- Ты ему соли на корму насыпь, -- смеется Тищенко.

-- Знаем, как насолить, -- говорит Сережка. -- Пойдем... -- И толкает меня под бок.

Вышли мы из толпы.

Сережка мне говорит:

-- Ты не трус?

-- Трус, -- говорю.

Он помолчал и говорит:

-- Так вот, приходи ты сегодня в одиннадцать часов на Угольную, я около трапа тебя ждать буду. И никому -- ничего.

Пальцем помахал и пошел прочь.

Чудак!


Прихожу в одиннадцать на Угольную пристань. Фонари электрические горят, и от пристани на воду густая тень ложится -- ничего не видать под стенкой. Дошел до трапа, на ступеньках сидит Сережка-Горилла. Сел я рядом.

-- Что, -- спрашиваю, -- ты, дурак, надумал?

-- Полезай, -- говорит, -- в тузик вон у плота, дорогой обмозгуем.

Рассмотрелся, вижу плот и тузик.

Пошел я по плоту, -- не видать, где плот кончается. Ступил на воду, как на доску, и полетел в воду. Самому смешно: шинель вокруг меня венчиком плавает, и я -- как в розетке.

А вода весенняя, холодная.

Я в туз. Пока вылез, хорошо намок.

Разделся я до белья -- и холодно и смешно. Стал грести, согрелся.

-- Ну, -- говорит Серега, -- начало хорошее. А сделаем мы вот что: я на "Юпитере" путевой компас из нактоуза выверну и тебе в мешке спущу.

-- А как подойдем? Трап ты спросишь у охранников?

-- Нет, -- говорит, -- там угольная баржа о борт с ним стоит, какого-нибудь дурака сваляем.

-- Сваляем, -- говорю.

И весело мне стало. Гребу я и все думаю, какого там дурака будем валять. Как-то забыл, что "союзники" там с револьверами.

А Сережка мешок скручивает и веревку приготавливает.

Обогнули мол. Вот он, "Юпитер", вот и баржонка деревянная прикорнула с ним рядом. Угольщица.

Гребу смело к пароходу.

Вдруг оттуда голос:

-- Кто едет?

Ну, думаю, это береговой, -- флотский крикнул бы: "Кто гребет?"

И отвечаю грубым голосом:

-- Та не до вас, до деда.

-- Какого деда там? -- уж другой голос спрашивает.

А на такой барже никакого жилья не бывает, никаких дедов, и всякий гаванский человек это знает.


А я гребу и кричу ворчливо:

-- Какого деда? До Опанаса, на баржу, -- и протискиваю туз между баржой и пароходом.

Сережка окликает:

-- Опанас! Опанас!

С парохода помогают:

-- Дедушка, к вам приехали!

Залез я на баржу, с борта прыгнул на уголь и пошел в нос. А нос палубой прикрыт.

И говорю громко:

-- Дедушка, дедушка, это мы. Какой вы, к черту, сторож! Вас палкой не поднять, -- и шевелю уголь ногой.

Смотрю -- и Сережка лезет ко мне.

Чиркнул спичку. А я стариковским голосом шамкаю:

-- Та не жгите огня, пожару наделаете, шут с вами.

Сережка, дурак, смеется. А с парохода говорят:

-- Да, да, не зажигайте спичек, мы вам фонарь сейчас дадим.

И затопали по палубе.

Сережка говорит мне:

-- А дурак ты, дедушка, ей-богу, дурак!

Я выглянул из-под палубы. Смотрю, уже фонарь волокут.

Я скорей к ним.

К мокрому белью уголь пристал -- самый подходящий вид у меня сделался, это я уже при фонаре заметил.

Сидим мы с фонарем под палубой и вполголоса беседуем.

Я все шамкаю.

-- Лезь, -- шепчет Серега, -- в туз, а как уйдут с борта -- стукни чуть веслом в борт.

Я полез в туз.

Вдруг Серега громко говорит:

-- Так вода, говоришь, у тебя в носу оставлена, дедушка?

А я знаю, что он один там, и отвечаю из туза:

-- В носу, в носу вода!

-- Так заткни, чтоб не вытекла! Не тебя спрашивают, -- говорит Серега.

На борту засмеялись. А Серега зашагал по углю в корму. Потом вернулся. Опять прошел на корму, и все смолкло.

Смотрю -- один только человек остался у борта.

-- Эй, -- говорит, -- фонарь-то потом верните.

И отошел. Стало тихо.

Я подождал минут пять и стукнул веслом в баржу.

Бережно, но четко: стук!

И тут заколотилось у меня сердце.

Я прислушивался во все уши, но, кроме сердца своего, ничего не слыхал.

Глянул вверх -- через щели в барже светит фонарь.

Прошел человек по палубе.

Перегнулся через борт и спрашивает, как начальник:

-- Это что за лодка?

А я чувствую, что скажу слово -- голос сорвется. Молчу.

Он опять. Крикнул уже:

-- Что это за лодка? Эй, ты!

Тут ему кто-то из ихних ответил:

-- Это сюда, на баржу, к старику, свои приехали.

-- Ага, -- говорит и отошел.

Опять стало тихо. Я уж вверх не гляжу, смотрю по борту парохода.

Вдруг что-то вниз ползет серое по черному борту.

Я замер. Дошло до воды -- стало.

Мешок.

Вся сила ко мне вернулась.

Не брякнул я, не стукнул. Протянулся тузом по борту вперед, ухватил мешок -- здорово тяжелый -- и осторожно опустил в туз.

В это время туз качнуло; глянул -- Сережка уже стоит на корме.

Он по той же веревке слез, на которой и мешок опустил.

Я взялся за весла и стал потихоньку прогребаться вперед.

В это время с парохода кто-то крикнул:

-- Эй, дед, фонарь давай! Заснул?

И мы слыхали, как кто-то спрыгнул на баржу.

Я чуть приналег посильнее.

Фонарь стал метаться по барже.

На пароходе закричали, заголосили.

Бах, бах! -- щелкнули два выстрела.

-- Эх, навались!

Мы уже огибали мол.

Сережка оглянулся и сказал:

-- Шлюпка за нами -- навались!

Я рванул раз, два -- и правое весло треснуло, я повалился с банки.

Вскочил, смотрю -- Сережка гребет по-индейски обломком весла; как он успел на таком ходу ухватить обезьяньей хваткой обломок весла -- до сих пор не пойму.

Мы завернули за мол в темную полосу под стенкой и забились между большим пароходом и пристанью, как таракан в щель.

Мы видели, как из-за мола вылетела белая шлюпка.

Гребли четверо. Гребли вразброд, бестолково.

Орали и стреляли.

Через полчаса мы прокрались под стенкой к своей пристани.


Наутро пришли мы с Серегой на бульвар.

Еще пуще раздымился "Юпитер".

-- Снимается, снимается анафема, -- говорит Тищенко. -- Капитан там аккуратист -- все уж в порядке.

А тут сбоку подбавляют:

-- Лиха беда начать -- все пароходы вылезут. Наберут арапов, охрану поставят -- и айда. Завязывай!

Тут какой-то вскочил на скамейку и начал:

-- Товарищи! Не надо паники. Сотня арапов весны не делает, -- и пошел и пошел.

А мы с Сережкой переглядываемся.

Снялся "Юпитер". Вышел из порта.

Ну, думаю, через полчаса пойдет капитан курс давать, глянет в путевой компас...

Погудел народ и приуныл. Сели на землю и трут затылки шапками. Всем досада.

Мы с Сережкой ушли, так никому и слова не сказали.

Зашли в трактир, чаем пополоскались.

Дружина прошла строем, что на охране парохода была.

Серьезно идут, волками по сторонам смотрят.


Часа три прошло.

Вдруг вой с бульвара, да какой! Ну, думаем, полиция орудует на бульваре.

Бросились бегом.

Смотрим -- все стоят, в море смотрят и орут.

А это "Юпитер" идет назад в порт. Увидал его народ, вой поднял.

А Серега мне говорит:

-- Смотри же, ни бум-бум, чтоб никто ничего!

Я так до сего времени и молчал.

Ну, теперь уж и сказать можно...