# Наис Микулен

Эмиль Золя

Naïs Micoulin.

Перевод Г. Гольдберг.

## Эмиль Золя. Наис Микулен


Перевод Г. Гольдберг


## I


В пору, когда поспевают фрукты, в дом к г-ну Ростану, стряпчему в Эксе, каждый месяц являлась растрепанная черноволосая смугляночка с огромной корзиной абрикосов или персиков. Обычно она дожидалась хозяев в просторной передней, где, узнав о ее приходе, собиралась вся семья.

-- A-а, это ты, Наис! -- говорил стряпчий. -- Принесла нам фрукты, да? Умница. А как поживает папаша Микулен?

-- Благодарствуйте, сударь, -- с улыбкой отвечала девочка, сверкая белыми зубками.

Затем г-жа Ростан уводила ее на кухню и долго расспрашивала. Как виноградник? Как миндальные и оливковые деревья? Но самым важным было узнать, прошли ли дожди в Эстаке, в приморском уголке, где находилась ферма Ростанов, Бланкарда, арендуемая Микуленами. И хотя там насчитывалось всего два-три десятка миндальных и оливковых деревьев, разговор о дожде в этом крае, изнывающем от зноя, всех интересовал.

-- Только покрапало. А уж как бы надо винограднику напиться вволю, -- отвечала Наис.

Рассказав все новости, девочка съедала кусок хлеба с остатками вчерашнего жаркого и отправлялась обратно в Эстак в повозке мясника, каждые две недели приезжавшего в Экс. Нередко она приносила ракушек, лангусту или огромную рыбину, ибо папаша Микулен больше рыбачил, чем трудился в поле. Если Наис приходила во время каникул, Фредерик, сын стряпчего, тотчас прибегал на кухню, -- ему не терпелось сообщить, что они скоро приедут в Бланкарду и что рыбачью спасть надо держать наготове. С самого детства Наис была товарищем его игр, и они говорили друг другу "ты". Только с двенадцати лет она стала величать его господином Фредериком, ибо каждый раз, как Наис говорила хозяйскому сыну "ты", отец отпускал ей оплеуху. Но все это нисколько не мешало детям дружить.

-- Смотри не забудь починить сети, -- повторял Фредерик.

-- Не извольте беспокоиться, господин Фредерик, будем ждать вас, приезжайте, -- отвечала Наис.

У г-на Ростана было изрядное состояние. Он за бесценок купил особняк Куаронов, построенный в конце XVII века, великолепный дом на улице Коллегии в двенадцать окон по фасаду и с таким множеством комнат, что там смог бы разместиться целый полк. Семья, состоявшая из пяти человек, считая и двух старых служанок, совсем затерялась в огромных апартаментах. Стряпчий занимал только второй этаж. Целых десять лет он пытался сдать первый и третий, но жильцов так и не нашлось. Тогда он запер пустовавшие комнаты, отдав две трети дома во владение паукам. Малейший шум в огромной передней с монументальной лестницей, в пролете которой мог бы свободно поместиться целый современный дом, отдавался, словно в соборе, гулким эхом по всему пустому особняку.

После покупки дома г-н Ростан тотчас приказал перегородить большой парадный зал с шестью окнами, площадью в девяносто шесть квадратных метров. В одной половине он, устроил свой кабинет, а в другой контору и посадил там клерков. В самой маленькой из остальных четырех комнат второго этажа было около тридцати пяти метров. В этих покоях с высокими, будто в церкви, потолками жили г-жа Ростан, Фредерик и две старые служанки. Г-н Ростан решил превратить бывший будуар в кухню, чтобы она была под рукой; прежде, когда пользовались кухней в нижнем этаже, кушанья остывали, пока проделывали длинный путь до столовой через сырую холодную переднюю и лестницу. Необъятные апартаменты особенно проигрывали от того, что были скудно обставлены. В кабинете стояла старинная жесткая мебель в стиле ампир: неуютная кушетка и восемь кресел, обитые зеленым плюшем; столик той же эпохи казался в этой огромной комнате совсем игрушечным. На камине, между двумя вазами, возвышались безобразные мраморные часы современной работы, а красный, старательно натертый плиточный пол резал глаза своим жестким блеском. В спальнях было и того меньше мебели. Во всем сказывалось свойственное южанам, даже самым богатым, равнодушие к комфорту и роскоши, ибо жизнь в этом благословенном солнечном крае проходит на улице. Ростаны, конечно, не замечали, какой леденящей тоской веет от этих унылых, как руины, покоев, которые убогая мебель делала еще более печальными.

Стряпчий был человеком весьма ловким. Отец оставил ему одну из лучших нотариальных контор в Эксе, а он, благодаря кипучей энергии, качества необычного в этом краю лени, сумел расширить клиентуру. Небольшого роста, подвижной, с остреньким хитрым лицом, напоминавшим мордочку куницы, он с головой ушел в дела. Он был всецело поглощен заботами о приумножении своего капитала и даже в редкие часы досуга, которые он проводил в клубе, не заглядывал в газеты. Жена его, напротив, слыла в городе дамой отменного воспитания и большого ума. Она была урожденной де Вильбон, и к ней относились с неизменной почтительностью, невзирая на ее неравный брак. Она отличалась строгой нравственностью, с неослабным рвением соблюдала все обряды и вела такое размеренное, однообразное существование, что оно вытравило в ней все живое.

Итак, Фредерик рос подле добродетельной матери и вечно занятого отца. В школьные годы он был отъявленным лентяем, питал глубокое отвращение к наукам и, хотя до смерти боялся матери, ухитрялся целый вечер просидеть в гостиной, уткнув нос в книгу, и не прочесть ни строчки, а родители, глядя на него, воображали, будто он готовит уроки. Выйдя из терпения, они отдали его пансионером в коллеж. Освободившись от домашнего присмотра, он не стал прилежней и был на седьмом небе, не чувствуя на себе сурового материнского ока. Родители, встревоженные замашками лентяя, в конце концов взяли его обратно и снова водворили под свой неусыпный надзор. Волей-неволей ему пришлось заниматься, и он закончил класс риторики. Мать, словно жандарм, стояла на страже, -- сама проверяла его тетради, заставляла отвечать ей уроки. Благодаря такой опеке Фредерик всего лишь дважды провалился на выпускных экзаменах.

Юридическая школа в Эксе пользуется заслуженной славой, и, разумеется, молодой Ростан состоял в числе ее студентов. В этом старинном городе, где в былые времена заседал парламент, и поныне проживают адвокаты, нотариусы, стряпчие, связанные с судебной палатой. Там неизменно изучают право, даже если в будущем не рассчитывают заниматься юриспруденцией. Фредерик продолжал вести тот же образ жизни, что и в коллеже: трудился мало, по делал вид, что трудится усердно. Г-жа Ростан, к своему великому огорчению, вынуждена была предоставить сыну некоторую свободу. Теперь он уходил из дому, когда хотел, и лишь должен был являться вовремя к столу; к девяти вечера ему полагалось быть дома, за исключением тех дней, когда он получал разрешение побывать в театре. Итак, для Фредерика началась жизнь провинциального студента, однообразная и распутная, если она не заполнена целиком занятиями.

Только тот, кому знаком Экс, город, погруженный в дремоту, с безлюдными, поросшими травой улицами, может представить себе, на какую скучную и пустую жизнь обречены там студенты. Прилежные юноши убивают время за книгой, остальные просто не дают себе труда ходить на лекции и шатаются по кафе, где играют в карты, или, того хуже, -- посещают известные заведения. Наш повеса стал заядлым игроком. Он проводил за картами почти все вечера, а заканчивал их в злачном месте. Чувственному, вырвавшемуся на свободу юноше приходилось довольствоваться тем жалким развратом, который он мог найти в этом городе, где нет гризеток, наводняющих в Париже Латинский квартал. Настала пора, когда ему уже мало было вечеров, -- он стащил ключ и пустился в ночные похождения. Так беззаботно прошли студенческие годы.

Кстати сказать, Фредерик давно понял, что сыновняя покорность ему выгодна. Мало-помалу он научился лицемерить, как многие дети, запуганные родителями. Зато теперь г-жа Ростан поздравляла себя с победой, -- сын сопровождал ее в церковь, вел себя очень корректно и с невозмутимым спокойствием плел ей чудовищную ложь, которой она верила, успокоенная его чистосердечным тоном. Фредерик так наловчился, что его невозможно было застать врасплох: он всегда находил отговорку, заранее сочинял всякие небылицы, держал наготове любые оправдания. Карточные долги он платил, беря взаймы у родственников. Ему приходилось вести сложную бухгалтерию. Однажды после неожиданного выигрыша он, заручившись приглашением приятеля, у которого было имение близ Дюрансы, осуществил свою давнишнюю мечту -- провел неделю в Париже.

К этому времени Фредерик превратился в рослого, статного юношу, его красивое лицо с правильными чертами обрамляла густая черкая борода. А любовные похождения делали его еще более привлекательным, особенно в глазах женщин. Он считался образцом благовоспитанного юноши. Те, кто знал о его проказах, посмеивались. Но коль скоро он соблюдал приличия и не выставлял напоказ неблаговидную сторону своей жизни, ему ставили в заслугу хотя бы то, что он, не в пример некоторым невежам студентам, возмущавшим весь город, скрывал свои похождения. Фредерику шел двадцать первый год. Надвигались выпускные экзамены. Отец его, я ту пору человек еще довольно молодой, не спешил передать контору сыну и поговаривал о том, что лучше бы определить его по судебному ведомству. Друзья в Париже помогут получить для Фредерика желаемую должность товарища прокурора. Молодой человек не произносил решительного "нет", -- он никогда открыто не сопротивлялся родителям. Но его хитрая усмешка говорила о твердом намерении по-прежнему вести безмятежное и праздное существование, которое было ему так по душе. В самом деле, к чему утруждать себя, -- отец богат, а он единственный сын. Пока что молодой человек слонялся по бульвару с сигарой во рту, ездил с дамами на пикники и чуть ли не ежедневно посещал тайком сомнительные заведения. Но это не мешало ему быть неизменно услужливым и предупредительным с матерью. Случалось, что после бурной пирушки Фредерика мутило, у него ломило все тело, и тогда он с удовольствием отлеживался в прохладных покоях на улице Коллегии. В высоких пустых комнатах веяло строгой печалью, и это как-то успокаивало и освежало его. Он восстанавливал силы, а мать уверял, будто остается дома ради нее. Но как только аппетит и здоровье возвращались к нему, он затевал новую проказу. Словом, премилый юноша, только бы не посягали на его удовольствия.


Между тем Наис подрастала и из года в год приносила Ростанам фрукты и рыбу. Они с Фредериком были однолетки. Наис месяца на три старше. Г-жа Ростан каждый раз удивленно восклицала:

-- Как ты выросла, Наис!

И Наис улыбалась, сверкая белыми зубами. Фредерик большей частью отсутствовал. Но как-то раз, в последний год своего студенчества, собираясь выйти из дома, он встретил в передней Наис, которая принесла корзинку ракушек. Он остановился как вкопанный. Неужели это та долговязая, худенькая, совсем еще не сформировавшаяся девочка, которую в прошлом году он видел в Бланкарде? Какая прелесть: смуглое личико, шапка густых черных волос, сильные плечи, стройный стан, красивые, по локоть обнаженные руки. За один год она поднялась и расцвела, словно молодое деревце.

-- Это ты, Наис? -- проговорил он, запинаясь.

-- Ну да, господин Фредерик, -- ответила Наис, глядя на него в упор своими большими глазами, горевшими мрачным огнем. -- Я принесла морских ежей. Когда вас ждать? Пора уж сети готовить?

Фредерик все разглядывал ее.

-- Какая ты красавица!.. Как это ты умудрилась? -- пробормотал он, казалось, не слыша ее слов.

Она рассмеялась в ответ на его комплимент. Но когда он взял ее за руки, словно хотел побороться с ней, как в детстве, она сразу сделалась серьезной и, перейдя на "ты", тихо проговорила своим низким грудным голосом:

-- Нет, нет, не здесь... Осторожней! Твоя мать идет!.


## II


Спустя две недели Ростаны всем семейством отправились в Бланкарду. До окончания каникул в суде стряпчему нечего было делать, к тому же сентябрь на берегу моря исполнен особого очарования. Жара спала, стояли чудесные прохладные ночи.

Бланкарда находилась не в самом Эстаке, большом селении, расположенном в окрестностях Марселя, в глубокой бухте, окруженной скалами. Дом возвышался на крутом берегу за деревней. С моря виден был желтый фасад, выглядывавший из-за старых сосен. Такие массивные квадратные строения с окнами причудливой формы в Провансе зовутся замками. Перед домом раскинулась широкая площадка, отвесно обрывавшаяся к узкой полосе берега, усыпанного галькой. За домом находился обширный огороженный участок, где на каменистой почве прижились лишь виноградные лозы да оливковые и миндальные деревья. Бланкарде угрожала одна опасность: море непрерывно разрушало берег. Соседние источники просачивались сквозь рыхлую почву, подтачивали горную породу, и из года в год от берега отрывались огромные глыбы и с оглушительным грохотом падали в воду. Постепенно море поглощало землю, уносило сосны.

Микулены уже сорок лет арендовали землю в Бланкарде. По установившемуся в Провансе обычаю половина урожая принадлежала владельцам. Земля была такой неплодородной, что арендаторы давно бы умерли с голоду, если б летом не промышляли рыбой. Едва проходила пора пахоты, они забрасывали в море сети. Семью возглавлял отец -- крепкий старик с загорелым морщинистым лицом; домашние дрожали перед ним. Его жена -- рослая крестьянка -- отупела от тяжелой полевой работы под палящим солнцем, сын служил на "Буяке", а дочь Наис по приказанию отца определилась на черепичный завод, хотя и дома у нее было дел по горло. В жилище испольщика -- лачуге, прилепившейся на склоне горы, не часто слышался смех или песня. Нелюдимый старик Микулен угрюмо молчал, вспоминая о том, что повидал на своем веку. Наис и мать, как и все женщины на юге Франции, испытывали благоговейный страх перед главой семьи. Тишину в доме нарушал лишь сердитый крик матери, -- стоило дочери отлучиться, как мать начинала звать ее, подбоченившись и вопя во всю глотку. Наис уже за километр слышала свое имя и возвращалась вся бледная, ело сдерживая гнев.

На долю красавицы Наис, как ее звали в Эстаке, выпадало не много радостей. Ей уже минуло шестнадцать лет, а папаша Микулен по-прежнему ни за что ни про что награждал ее такими увесистыми пощечинами, что у нее из носа шла кровь. Да и теперь, хотя ей уже исполнилось двадцать, синяки от побоев неделями не сходили с ее плеч. Отец не был злым, он просто чувствовал себя господином и повелителем и требовал беспрекословного повиновения, недаром он был потомком древних римлян, которые вольны были в жизни и смерти своих чад и домочадцев. Однажды Наис осмелилась рукой заслониться от сыпавшихся на нее ударов, и за это отец едва не убил ее. Девушка вся дрожала после таких расправ. Забившись в какой-нибудь темный угол, она сидела на полу и молча, без слез переживала обиду. Снедаемая глухой злобой, она часами не раскрывала рта, вынашивая мысль о мести, которую не могла осуществить. В ней говорила отцовская кровь, пробуждалась слепая ненависть, яростное желание взять верх над ним. Она проникалась глубоким презрением к матери, видя, как та дрожит и унижается перед мужем, и Наис не раз повторяла: "Достанься мне такой муж, я бы его собственными руками убила".

Однако Наис предпочитала терпеть побои: столкновения с отцом все-таки были какой-то встряской в ее серой, будничной жизни. Отец запрещал ей ходить в Эстак, он никуда ее не пускал, все время заставлял работать. Даже если ей нечего было делать, она все равно не смела отлучиться из дому. Поэтому Наис с таким нетерпением ждала сентября. Как только господа приезжали в Бланкарду, Микулен поневоле давал дочери некоторую свободу. Наис была на побегушках у г-жи Ростан и уж тогда вознаграждала себя за целый год заточения.

В свое время папаша Микулен смекнул, что девчонка подросла и могла бы ежедневно приносить домой тридцать су. Тогда он ее раскрепостил и послал на черепичный завод. Наис сияла, хоть работа там была отнюдь не легкой. С раннего утра она уходила на другой конец Эстака и до самого вечера под палящим солнцем сушила черепицы, осторожно переворачивая их. На этой тяжелой поденщине она попортила себе руки, но зато за спиной у нее не было отца и она могла вволю шутить и хохотать с парнями. Именно здесь, трудясь не покладая рук, она набралась силы и расцвела. Горячее солнце позолотило ее кожу, украсило шею широким янтарным ожерельем, черные волосы стали пышней и гуще, как будто хотели защитить ее от зноя. Работая, она то сгибалась, то разгибалась, и тело ее в этом непрерывном движении становилось сильным и гибким, словно у юной воительницы. Когда, выпрямив стан, Наис стояла на утрамбованной площадке, среди красных черепиц, она походила на античную амазонку, на терракотовую статуэтку, внезапно ожившую под огненным дождем, падающим с неба. Папаша Микулен, замечая, что она с каждым днем хорошеет, следил за ней в оба. Уж чересчур много она смеется, а где же это видано, чтобы девушка хохотала без умолку. И он дал себе слово, что свернет шею первому же парню, который посмеет приволокнуться за ней.

Если бы Наис хотела, от поклонников не было бы отбоя, но она всех отваживала. Дружила она только с маленьком горбуном, работавшим, как и она, на черепичном заводе; его прислали в Эстак из воспитательного дома в Эксе, и он остался в приютившем его селении. Этот горбун с профилем Полишинеля так заразительно смеялся. Наис терпела возле себя калеку за его кроткий нрав. Она помыкала им, как ей вздумается, нередко бывала груба, когда хотела сорвать на ком-нибудь злобу после отцовских побоев. Впрочем, их дружбе никто не придавал значения. В селе над Туаном подтрунивали. А Микулен заявлял: "Ладно, пускай ее водится с горбуном. Я ее знаю, она у нас гордая!"

В этом году, переселившись в Бланкарду, г-жа Ростан пожелала взять Наис в дом на место заболевшей служанки. На черепичном заводе как раз было затишье. К тому же Микулен, суровый с домашними, был весьма обходителен с господами. Он не отказался бы отпустить дочь, даже если бы эта просьба была ему не по душе. Г-ну Ростану пришлось выехать в Париж, и Фредерик остался в деревне один с матерью. Обычно в первые дни по приезде молодой человек, опьяненный свежим воздухом, испытывал непреодолимую потребность в движении: он помогал Микулену забрасывать и выбирать сети, часами бродил по ущельям, тянувшимся до Эстака. Но вскоре этот благородный пыл угасал, и Фредерик целыми днями валялся на эспланаде в тени сосен, -- его одолевала дремота, однообразие морской синевы навевало на него смертельную скуку... Недели через две ему становилось в Бланкарде невтерпеж. Каждое утро он изобретал какой-нибудь предлог, чтобы улизнуть в Марсель.

На другой день по приезде хозяев Микулен на рассвете разбудил Фредерика. Старик отправлялся вытаскивать верши с узкими, как в мышеловке, отверстиями, -- с такой снастью идет донный лов. Но молодой человек притворился спящим. Рыбная ловля, казалось, его больше не занимала. Встав с постели, он расположился под соснами и, лежа на спине, устремил в небо задумчивый взгляд. Мать очень удивило, что сын не ушел, как обычно, на длинную прогулку, после которой он всегда возвращался голодный, как волк.

-- Ты все еще дома, -- удивилась она.

-- Да, матушка, отца нет, и я останусь с вами, -- ответил он.

Арендатор, услыхав такой ответ, пробормотал на местном наречии:

-- Как бы не так, не заживется здесь господин Фредерик, в Марсель укатит.

Однако Фредерик не уехал в Марсель. Прошла неделя, а он по-прежнему целыми днями лежал на террасе и только передвигался на другое место, когда его настигало солнце. Он брал для виду книгу, но он не читал; книга чаще всего валялась среди опавшей хвои, на иссохшей земле. Молодой человек даже не глядел на море; повернувшись лицом к дому, он, казалось, с интересом наблюдал за прислугой и не спускал глаз с горничных, которые то и дело сновали взад и вперед; когда проходила Наис, в глазах молодого хозяина вспыхивал плотоядный огонек. А она замедляла шаг и, не глядя в его сторону, удалялась, плавно покачивая бедрами.

Эта игра продолжалась не один день. При матери молодой человек обращался с Наис строго, как с неотесанной служанкой. Девушка слушала нотации, опустив глаза, чтобы скрыть радость, которую доставляли ей выговоры.

Как-то утром за завтраком Наис разбила салатник. Фредерик вышел из себя:

-- Ну и дуреха! О чем ты только думаешь?

Он вскочил в бешенстве, закричав, что теперь у него безнадежно испорчены панталоны. На самом же деле на колено попала лишь капля масла, но он сделал из мухи слона.

-- Что ты на меня уставилась! Дай сюда салфетку и воды... Ну, живо!

Наис намочила кончик салфетки и, опустившись перед Фредериком на колени, принялась оттирать пятно.

-- Оставь, оставь, -- повторяла г-жа Ростан. -- Все равно этим не поможешь.

Но девушка не отходила и продолжала изо всех сил тереть пятно своими прекрасными руками. А Фредерик сердито ворчал:

-- Такую растяпу поискать надо. Хорошо еще, что не вывернула мне на колени весь салатник. В Эксе она живо бы переколотила у нас всю посуду.

Наис явно не заслуживала за свою оплошность такой головомойки, и когда девушка вышла, г-жа Ростан сочла своим долгом утихомирить сына.

-- Что ты так напал на бедняжку, можно подумать, что ты ее не выносишь. Пожалуйста, будь с ней поласковей. Ведь в детстве вы вместе играли, кроме того, она здесь вовсе не на положении простой служанки.

-- Ах, надоела мне она, -- ответил Фредерик, притворно ворчливым тоном.

В тот же вечер, когда стемнело, Наис и Фредерик встретились в уголке земляной террасы. Впервые они оказались наедине. Из дома их не могли услышать. Недвижный воздух был напоен смолистым ароматом сосен, за день нагретых солнцем. Наис тихо обратилась к Фредерику на "ты", совсем как в детстве:

-- Зачем ты бранил меня, Фредерик?.. Какой ты злой!

Вместо ответа он взял ее за руки, привлек к себе и поцеловал в губы. Она не противилась, но тут же убежала, а он, боясь выдать матери свое волнение, присел на парапет террасы. Десять минут спустя девушка, как обычно, с горделиво-спокойным видом прислуживала за столом.

Фредерик и Наис не уславливались о свидании. Просто однажды ночью они встретились под оливковым деревом, на краю обрыва. Во время ужина они то и дело обменивались страстным взглядом. Стояла жаркая ночь, время близилось к часу, а Фредерик курил у окна папиросу за папиросой, всматриваясь в темноту. Но вот по террасе проскользнула неясная тень. Он больше не колебался. Он спустился на крышу сарая, а оттуда с помощью длинных шестов, стоявших в углу, спрыгнул на землю, -- так он не рисковал разбудить мать. Очутившись внизу, он пошел напрямик к старой оливе, уверенный, что Наис ждет его.

-- Ты здесь? -- прошептал он.

-- Да, -- ответила она просто.

Он сел рядом с ней на солому, обнял ее за талию, она склонила голову ему на плечо. С минуту они молчали. Старое узловатое дерево раскинуло над ними шатер серебристой листвы. У ног их в сиянии звезд расстилалась черная неподвижная морская гладь. В глубине залива туманная дымка скрывала Марсель. Слева мигал одинокий глаз маяка Планье, пронизывая желтым лучом ночную тьму, -- и как смягчал, как трогал душу этот мерцающий свет, который то исчезал, то вспыхивал вновь.

-- Отца разве дома нет? -- заговорил Фредерик.

-- Я вылезла в окно, -- ответила Наис глубоким грудным голосом.

Они не говорили о своей любви. Любовь им сопутствовала с детства. Теперь они вспоминали игры тех лет, ребяческие забавы, в которых и тогда уже сквозило желание. И отдаться ласкам в эту ночь им казалось таким естественным. Слова были излишни, оба жаждали принадлежать друг другу. Он находил ее прекрасной. Его возбуждало ее загорелое тело, дышавшее ароматом полей, а она, знавшая одни побои, гордилась, что ее любит молодой хозяин. Она отдалась ему. Влюбленные расстались, когда забрезжил рассвет, и тем же путем возвратились домой.


## III


Какая чудесная пора! Ни одного дождливого дня! Ни одного облачка на атласной лазури неба. Розовый восход искрится хрусталем, а закат сверкает золотой россыпью. Жара уже спала. Как только подымется солнце, дует морской бриз и утихает, лишь когда оно зайдет. Чудесные прохладные ночи напоены запахами душистых растений, которые нагрелись за день и благоухают во мраке.

Благословенный край! Залив лежит в объятиях скал, а острова в открытом море заслоняют собой горизонт; море кажется огромным водоемом, огромным озером, ярко-синим в хорошую погоду. У подножия гор, в глубине залива, на холмах расположились уступами дома Марселя. В погожий день, когда воздух прозрачен, из Эстака виден серый мол Жольетты, а над ним высятся тонкие мачты судов, стоящих в порту. На берегу, среди густой зелени, прячутся дома; на вершине скалы белеет на фоне неба церковь Нотр-Дам-де-ла-Гард. Между Марселем и Эстаком побережье, изрезанное глубокими бухтами, образует дугу; вокруг стоят заводы, из их высоких труб поднимаются султаны дыма. В знойные полуденные часы море почти черное, оно мирно спит между двумя грядами белых скал, по склонам которых солнце разбросало теплые желто-коричневые блики. Красноватые горы испещрены темно-зелеными пятнами сосен. Эта величественная картина -- уголок Востока, представший взору в ослепительном сиянии дня.

Эстак имеет выход не только к морю. Через деревню, прилепившуюся к горам, пролегает много дорог, которые теряются среди хаоса взорванных скал. Железная дорога из Марселя в Лион проходит между огромными утесами, по мостам, перекинутым через пропасти, неожиданно ныряет в скалу и тянется полтора лье по Нертскому тоннелю -- самому длинному во Франции. Ничто не может сравниться с диким величием этого края, где все восхищает: ущелья и скалы, узкие тропки, которые змеятся в глубине пропасти, отвесные голые склоны цвета ржавчины и крови, кое-где поросшие соснами. Иногда ущелье расширяется, и в глубине каменистой долины видишь рощицу тощих олив, одинокий белый домик с затворенными ставнями. Дальше, в густых зарослях колючего кустарника, снова чуть заметные тропинки, на каждом шагу следы обвалов, пересохшие горные потоки -- всякие неожиданности, встречающие вас на этих пустынных высотах. Вверху, над черной каймой сосен, протянулась голубая лента неба.

А между скалами и морем тянется узкая прибрежная полоса красноватой земли. Она вся в глубоких ямах, откуда для выделки черепицы, -- основной промысел края, -- добывают глину. На этой растрескавшейся, высохшей, изрытой почве, словно опаленной знойным дыханием страсти, растут редкие чахлые деревца. Дороги как будто покрыты слоем мела, нога Утопает в нем по щиколотку, и при малейшем ветерке вздымаются облака белой пыли, оседающей на живой изгороди. На раскалившихся стенах мирно спят маленькие серые ящерицы, а из пожелтевшей травы, потрескивая, словно искры, вылетающие из костра, выскакивают тучи кузнечиков. В знойный душный полдень воздух недвижим, все разомлело от жары, и лишь монотонное пение цикад оживляет сонное царство.

Целый месяц Наис и Фредерик жили своей любовью в этом огненном крае. Казалось, жар небес зажег их кровь. Первую неделю они проводили ночи над обрывом, под сенью старой оливы. Они вкушали неизъяснимое блаженство. Прохладные дуновения ночи, подобно студеному роднику, освежали их разгоряченные лица и руки, успокаивали их пыл. Внизу, у прибрежных скал, сладострастно и глухо стонало море. Резкий запах водорослей опьянял их, будил желания. Обняв друг друга, они глядели в сладостной истоме на противоположный берег, где сверкал огнями ночной Марсель, где на воду ложились кроваво-красные блики портовых фонарей и огоньки газовых рожков, которые тянулись в обо стороны от пристани, обрисовывали извилистые улочки предместья. В центре над городом стояло зарево от ярких огней, а две полосы света, прочертившие небо, четко обрисовывали сад на холме Бонапарта. Казалось, огни над уснувшим заливом освещают какой-то призрачный город, который исчезнет с зарей. Словно зачарованные, но объятые неизъяснимой тревогой, глядели они на небо, распростертое над терявшимся во мраке горизонтом, и еще теснее прижимались друг к другу. Падал звездный дождь. В эти ясные провансальские ночи созвездия пленяют живым и ярким сиянием. Подавленные величием бескрайних просторов, они опускали глаза, их взоры притягивала к себе лишь одинокая звездочка -- маяк Планье; этот трепетный свет наполнял нежностью душу влюбленных, и уста их сливались в поцелуе.

Но вот однажды ночью они увидели на горизонте луну, желтый лик ее внимательно смотрел на них. По морю протянулась огненная полоса -- точно гигантская рыба, поднявшейся с глубин, извивалась, сверкая бесчисленными блестками своей золотистой чешуи. В слабом сиянии, омывавшем холмы и извилины берега, померкли огни Марселя. Луна поднималась все выше, свет становился ярче, резче обозначались тени. Этот немой свидетель смущал их. Встречаться так близко от дома стало опасным. В следующее свидание они вышли за ограду через брешь в обвалившейся стене, и теперь находили приют для своей любви во всех укромных уголках, которыми изобиловал берег. Они было укрылись в подвале под развалившимся сараем, где прежде обжигали черепицу и где по сю пору две печи разевали свою пасть. Но эта яма наводила на них тоску. Куда лучше был небесный кров. Они наведывались в карьеры красной глины, отыскивали прелестные укромные уголки в несколько квадратных метров -- настоящие тайники, куда доносился лишь лай деревенских собак. Они бродили по скалистому берегу, добирались до самого Ниолона, плутали по ущельям в поисках гротов и пещер. Две недели длились ночи, полные любовных утех. Луны уже не было, небо вновь потемнело. Но теперь Бланкарда казалась им слишком тесной, чтобы вместить их любовь. Они жаждали обладать друг другом на приволье.

Однажды ночью, когда они направились к Нертским ущельям и брели по дороге, пролегавшей над Эстаком, им почудилось, что кто-то крадется за ними по опушке небольшой сосновой рощи, посаженной вдоль дороги.

Они остановились, охваченные тревогой.

-- Слышишь? -- спросил Фредерик.

-- Да, верно, это бродячая собака, -- пролепетала Наис.

И они продолжали свой путь. Но на повороте дороги, где кончался лес, они ясно различили черную бесформенную тень, скользнувшую за скалы. Несомненно, это был человек, но какой-то нескладный, горбатый. Наис чуть вскрикнула.

-- Подожди меня, -- быстро проговорила она и бросилась вслед за тенью.

Вскоре Фредерик услышал торопливый шепот. Потом девушка возвратилась, чуть побледневшая, но успокоенная.

-- Что там такое? -- спросил Фредерик.

-- Ничего, -- ответила она, но, помолчав, добавила: -- Если услышишь шаги, не бойся. Это Туан, знаешь? Горбун. Он вызвался сторожить нас.

И действительно, Фредерик порою чувствовал, что кто-то неведомый крался за ними в темноте, будто охраняя их. Несколько раз девушка хотела прогнать Туана, но бедняга лишь об одном мечтал -- быть ее верным псом; они его не услышат, не увидят, отчего же не уступить его желанию? Если бы влюбленные могли что-либо слышать в ту минуту, когда их уста сливались в поцелуе, то везде -- и среди развалин черепичных заводов, и среди пустынных карьеров, и в глубине глухих ущелий их преследовал бы звук заглушенных рыданий. Это плакал Туан, их сторожевой пес, прижимая ко рту сжатые кулаки.

Теперь не только ночи принадлежали им, они осмелели и пользовались каждым удобным случаем. Нередко они обменивались долгим поцелуем в коридоре или в одной из комнат Бланкарды. Даже когда Наис прислуживала за столом и Фредерик просил подать ему хлеб или тарелку, он ухитрялся пожать ее пальцы. Добродетельная г-жа Ростан ничего не замечала и постоянно упрекала сына за излишнюю придирчивость к подруге детства. Раз она чуть не настигла их, но девушка, услышав шелест платья, быстро нагнулась и принялась носовым платком смахивать пыль с ботинок хозяина.

Наис и Фредерик наслаждались множеством маленьких радостей. Часто после обеда, когда становилось прохладно, г-жа Ростан отправлялась на прогулку. Опираясь на руку сына, она спускалась в Эстак, а Наис на всякий случай несла ее шаль. Втроем они ходили смотреть на возвращение рыбаков с ловли сардин. В море плясали огни фонарей, и вскоре уже можно было различить черные силуэты лодок, услышать негромкий всплеск весел. В дни богатого улова раздавались радостные голоса, подбегали женщины с корзинами и мужчины, сидевшие по трое в каждой лодке, принимались разбирать сети, сваленные в кучу под скамьями. Сеть походила на широкую темную ленту, испещренную серебряными пластинками. Сардины, отливавшие металлом, еще трепыхались, зацепившись жабрами за ячеи сети, потом они падали в корзины, и при тусклом свете фонарей чудилось, что струится дождь серебряных монет. Г-жу Ростан забавляло это зрелище, и она частенько останавливалась возле лодок. Она отпускала руку сына и болтала с рыбаками, а Фредерик тем временем, стоя в тени подле Наис, до боли стискивал ей руку. Между тем Микулен, этот хитрый матерый зверь, по-прежнему хранил молчание. Все с тем же угрюмым видом ходил он в море, вскапывал землю. Но с некоторых пор в его маленьких серых глазках затаилась тревога. Не говоря ни слова, он исподлобья глядел на дочь. Он видел, как она изменилась, он чуял в ней что-то для него непонятное. Однажды Наис осмелилась ему возразить, и он закатил ей такую оплеуху, что рассек губу. Вечером Фредерик, целуя Наис, заметил, что у нее распухла губа, и начал нетерпеливо расспрашивать возлюбленную.

-- Да так, пустяки, отец ударил, -- ответила она мрачно.

Молодой человек рассердился и заявил, что положит конец побоям. Но Наис его прервала:

-- Нет, нет, оставь, это мое дело... Теперь уж недолго терпеть!

Она никогда не рассказывала об оплеухах, которыми награждал ее отец, но после побоев еще с большим жаром бросалась на шею Фредерику, словно мстила отцу.

Три недели подряд Наис уходила из дому почти каждую ночь. Сначала она соблюдала осторожность, но затем ею овладела какая-то холодная отвага -- ей уже все стало нипочем. Однако, поняв, что отец что-то подозревает, девушка стала осмотрительнее. Она даже пропустила два свидания. Мать шепнула ей, что отец встает среди ночи и бродит по дому. Но Фредерик смотрел на нее с такой мольбой, что на третий день она отбросила всякую осторожность. Когда пробило одиннадцать, девушка ускользнула из дома, дав себе слово вернуться ровно через час. Она надеялась, что отец будет спать первым крепким сном и ничего не услышит.

Фредерик ждал ее под оливами. Девушка ни словом не обмолвилась о своих страхах, но уйти подальше отказалась. Она ссылалась на усталость. Да и в самом деле она чувствовала себя разбитой, ибо, не в пример Фредерику, целый день была на ногах. Они расположились, как обычно, на краю обрыва, -- против них сверкал огнями Марсель. Вдали светился маяк Планье. Наис неотрывно глядела в ту сторону, пока тихо не уснула на плече Фредерика. Он не шевелился; мало-помалу и он поддался усталости и тоже задремал. Дыхание их смешалось, они уснули в объятиях друг друга.

Ни звука вокруг. Лишь стрекочут в траве кузнечики. Подобно влюбленным, спало и море. Вдруг во мраке возник какой-то черный силуэт. То приближался старик Микулен. Проснувшись от скрипа окна, он не нашел дочери в ее комнате и вышел, прихватив с собой на всякий случай топорик. Он разглядел под деревом темное пятно и с силой сжал топорище. Но влюбленные спали безмятежным сном; он приблизился, заглянул им в лицо. Слабый возглас вырвался из его груди. Он узнал молодого хозяина. Убить на месте! Нет, за это поплатишься дорого: на земле останутся следы крови. Он поднялся, на его обветренном, искаженном яростью лице залегли складки злобной решимости. Крестьянин в открытую не убивает барина, барин даже в могиле сильнее его. Старик Микулен покачал головой и, не нарушив сна влюбленных, крадучись удалился.

Когда Наис незадолго до рассвета вернулась домой, опасаясь, как бы ее не хватились, окно по-прежнему было раскрыто. За завтраком отец как ни в чем не бывало смотрел на нее, пока она ела, и девушка успокоилась: "Должно быть, он ни о чем не догадывается".


## IV


-- Господин Фредерик, сдается мне, вы совсем забросили рыбную ловлю, -- сказал как-то вечером папаша Микулен.

Госпожа Ростан сидела на террасе в тени сосен и вышивала носовой платочек, а ее сын растянулся рядом и забавы ради бросал в воду мелкие камешки.

-- Да, совсем я разленился, -- ответил молодой человек.

-- Ну и зря, -- сказал арендатор. -- Вчера в вершах было полным-полно рыбы. В эту пору наловишь сколько душе угодно. Да и развлечетесь. Поедемте завтра поутру?

У него был такой благодушный вид, что Фредерик, подумав о Наис, не решился ему перечить.

-- Боже мой, да я охотно поеду, только разбудите меня, а то на рассвете я сплю как убитый.

Госпожа Ростан, слегка встревожившись, опустила вышиванье на колени.

-- Главное, будьте осторожны... я всегда сама не своя, когда вы уходите в море.

На другое утро папаша Микулен тщетно звал Фредерика: окно молодого человека так и не распахнулось. Тогда он обратился к дочери:

-- Ступай ты, авось тебя он услышит.

Но Наис не поняла злобной иронии его слов и пошла будить Фредерика. Совсем еще сонный, он было увлек ее к себе в теплую постель, но девушка убежала, поцеловав его на ходу. Через десять минут молодой человек вышел, одетый в серый парусиновый костюм. Микулен терпеливо дожидался, сидя на парапете террасы.

-- Теперь по утрам уже прохладно, вы бы захватили шейный платок, -- посоветовал старик.

Наис принесла платок, затем мужчины спустились по крутой лестнице к морю, а девушка, стоя наверху, провожала их взглядом. Садясь в лодку, Микулен оглянулся на дочь, и две глубокие складки резко обозначились в углах его рта.

Уже пять дней неистовствовал мистраль, холодный северо-восточный ветер. Накануне к вечеру он стих, с восходом подул снова, пока еще слабо. В этот утренний час на море, исхлестанном накануне резким ветром, была сильная зыбь; волны отливали всеми оттенками густой синевы, первые косые лучи солнца разбрасывали по их гребням огненные блики. Кристально-прозрачное небо казалось почти белым. Марсель в глубине залива был виден как на ладони, можно было сосчитать окна в домах. На вершинах прибрежных скал заиграли необыкновенно нежные розовые краски.

-- Когда пойдем обратно, нас поболтает, -- сказал Фредерик.

-- Пожалуй, что и так, -- отозвался Микулен.

Старик греб молча, не поворачивая головы. С минуту молодой человек смотрел на его напряженную спину, думая о Наис. Он видел загорелую шею старика да мочки красных ушей с продетыми в них золотыми серьгами. Затем он нагнулся, с интересом всматриваясь в морскую глубь, убегавшую из-под лодки. Море потускнело, длинные стебли водорослей разметались по волнам, словно волосы утопленниц. Фредерику стало тоскливо, даже страшновато.

-- Послушайте, папаша Микулен, а ветер-то крепчает, -- сказал он после долгого молчания, -- будьте осторожны, я ведь плаваю как топор.

-- Знаю, знаю, -- сухо ответил старик.

И продолжал равномерно взмахивать веслами. Лодка плясала на волнах. Огненные блики погасли. Под резкими порывами ветра пена фонтаном взлетала вверх. Фредерику не хотелось выказывать страх, но на душе у него было неспокойно. Он многое бы дал, чтобы лодка повернула к берегу. Наконец, потеряв терпение, он воскликнул:

-- Где, к черту, поставлены у вас верши? В Алжир вы меня везете, что ли?

-- Теперь уже близко, -- не спеша ответил папаша Микулен.

Вдруг он бросил весла, выпрямился и начал внимательно вглядываться в берег, отыскивая ориентир; пришлось грести еще минут пять, пока лодка очутилась меж двумя пробковыми буйками, указывавшими, где поставлены верши. Но он не сразу принялся их вытаскивать, сначала обернулся и посмотрел в сторону Бланкарды. Фредерик, следя за его взглядом, увидел под соснами белое пятно. Это Наис в своем светлом платье все еще стояла, облокотившись о парапет.

-- Сколько у вас вершей? -- спросил Фредерик.

-- Тридцать пять... прохлаждаться не приходится.

Он схватил ближайший буек и вытащил первую вершу. Здесь было очень глубоко, и веревке, казалось, не будет конца. Наконец вынырнула плетеная корзина с привязанным к ней большим камнем, который удерживал ее на дне; как только вершу вытащили из воды, три рыбы затрепыхались в ней, словно птицы в клетке. Казалось, слышится шорох крыльев. Вторая корзина была пуста, в третьей лежала довольно редкая находка -- маленькая лангуста, которая изо всех сил била хвостом. Теперь Фредерик увлекся, позабыл свои страхи и, перегнувшись через борт, с бьющимся сердцем ожидал появления вершей. Стоило ему услышать шум, похожий на шорох крыльев, как его охватывал азарт охотника, подстрелившего дичь. Вода ручьями текла с вершей, возвращавшихся в лодку. Вскоре одна за другой были подняты все тридцать пять. В них было не менее пятнадцати фунтов рыбы -- богатый улов для тех мест, ибо в марсельской бухте, по многим причинам, а в особенности из-за того, что рыбаки ставят там сети с мелкими ячейками, рыбы с каждым годом становится все меньше.

-- Кончили! Теперь можно и восвояси, -- проговорил Микулен.

Он аккуратно уложил верши на корме. Увидя, что папаша Микулен собирается поднять парус, Фредерик снова встревожился и сказал, что по такому ветру куда благоразумнее возвращаться на веслах. Старик пожал плечами. Нечего его учить. И прежде, чем поднять парус, он еще раз взглянул в сторону Бланкарды. Там над обрывом по-прежнему белело платье Наис.


Катастрофа разразилась с быстротой молнии. Позднее, когда Фредерик попытался уяснить себе, как все случилось, в его памяти всплывало лишь одно: налетел внезапный шквал, и лодка опрокинулась. А дальше он ничего не помнил, только ледяной холод и безумный страх. Он спасся чудом -- упав на парус, надутый ветром, удержался на нем. Рыбаки, бывшие неподалеку, поспешили на помощь и спасли его, а также подобрали плывшего уже к берегу Микулена.

Госпожа Ростан еще не вставала. От нее скрыли, какой опасности подвергался сын. На берегу, у подножия террасы, Фредерика и Микулена, промокших до нитки, встретила Наис, которая была свидетельницей разыгравшейся драмы.

-- Экая незадача, -- ворчал старик, -- вытащили все верши, уже собрались в обратный путь... Так на тебе!.. Не повезло!

Наис, очень бледная, в упор смотрела на отца.

-- Да, да, не повезло... -- пробормотала она. -- Только когда ставишь парус против ветра, знаешь, чем это пахнет.

Микулен вспылил.

-- Чего зря языком треплешь, бездельница!.. Не видишь разве, что у господина Фредерика зуб на зуб не попадает. А ну, ступай, помоги ему.

Молодой человек отделался испугом и всего один день пролежал в постели. Матери он пожаловался на мигрень. На другой день его поразил мрачный вид Наис. Она больше не выходила на свидание. Но как-то вечером, повстречавшись с ним в передней, она сама обняла его и осыпала жаркими поцелуями. Наис не открыла возлюбленному своих подозрений, но с того дня она стала охранять его. Прошла неделя, ее взяло сомнение, -- отец вел себя, как всегда. Он даже как будто смягчился и реже бил ее.

Каждый год Ростаны устраивали пикник где-нибудь на берегу моря, близ Ниолона, и варили там под защитой скал буябессу. В горах водились куропатки, и мужчины не упускали случая пострелять. На сей раз г-жа Ростан решила взять с собой Наис, чтобы та им прислуживала; она не пожелала слушать возражений арендатора -- старый нелюдим был явно недоволен и сердито хмурился с досады.

Отправились спозаранку. Утро было восхитительное. Под ласковыми лучами солнца раскинулась зеркальная гладь синего моря; в тех местах, где проходили течения, море слегка рябило, синева сгущалась, отсвечивая фиолетовым. А там, где не было ряби, синева бледнела, море становилось опаловым. И казалось, вплоть до самого горизонта расстилается гигантское атласное покрывало, переливающееся всеми цветами радуги. Лодка бесшумно скользила по уснувшим волнам.

Высадились на узком песчаном берегу у входа в ущелье и расположились среди камней на небольшой площадке с выжженной травой, решив устроить тут завтрак.

Буябесса на свежем воздухе -- это целое событие. Сначала Микулен снова сел в лодку, чтобы вытащить верши, поставленные накануне. К его возвращению Наис нарвала тимьяну, лаванды, принесла большую охапку сухого кустарника, чтобы разжечь костер. Старику в этот день предстояло священнодействовать над буябессой -- знаменитой рыбной похлебкой, секрет приготовления которой у рыбаков передается от отца к сыну. Это очень острая, донельзя наперченная похлебка, сильно пахнущая растертым чесноком. Ростанов весьма забавляло ее приготовление.

-- Надеюсь, папаша Микулен, в этом году ваша стряпня не уступит прошлогодней, -- сказала г-жа Ростан, снисходившая в подобных случаях до шуток.

Микулен казался очень веселым. Пока Наис доставала из лодки котел, он вычистил в воде рыбу. Дело спорилось, котел с рыбой, залитой водой и приправленной луком, чесноком, пригоршней перца, помидорами и прованским маслом, поставили на такой жаркий огонь, что впору было быка изжарить. Рыбаки говорят, что вкус буябессы зависит от варки: пламя должно быть такое большое, чтобы котел исчезал в нем. Тем временем Микулен, преисполненный важности, нарезал в миску ломти хлеба. Через полчаса в миске уже дымился бульон, а рыба была подана отдельно.

-- Кушайте, все готово, -- пригласил старик. -- Пока горячо, только и вкусно.

За едой сотрапезники отпускали обычные шуточки.

-- А ведь признайтесь, Микулен, вы подсыпали в буябессу пороху.

-- Вкусна-то она вкусна, только глотка должна быть луженая.

Старик знай себе ел, отправляя в рот огромные куски хлеба, смоченные бульоном. Но сидел он несколько в отдалении, желая этим показать, что для него большая честь завтракать вместе с господами.

После буябессы никто не двинулся с места, ожидая, пока спадет жара. Ярко освещенные утесы, будто забрызганные ржавыми пятнами, отбрасывали черные тени. Кусты вечнозеленого дуба испещрили камни темными прожилками, а по склонам стройными рядами поднимался целый лес мощных сосен, словно армия марширующих солдат. В знойном воздухе стояла гнетущая тишина.

Госпожа Ростан захватила с собой нескончаемое вышиванье, с которым она не расставалась. Наис, сидевшая рядом, казалось, с интересом наблюдала за движением иголки, однако она исподтишка следила за отцом. Он дремал в нескольких шагах от нее. Немного поодаль мирно спал Фредерик, закрыв лицо соломенною шляпой.

К четырем часам оба проснулись. Микулен божился, что в глубине ущелья высмотрел выводок куропаток. Он их видел собственными глазами три дня тому назад. Фредерик не устоял перед искушением, и оба взялись за ружья.

-- Прошу тебя, будь осторожен!.. -- крикнула им вдогонку г-жа Ростан. -- Не дай бог, поскользнешься и сам себя подстрелишь.

-- Бывает, -- спокойно заметил старик.

Они ушли и вскоре скрылись за скалами. Наис вскочила и побежала вслед за ними на некотором расстоянии.

-- Пойду посмотрю, -- пробормотала она.

Она сошла с тропинки, убегавшей в глубь ущелья, свернула влево, и, все ускоряя шаг, бросилась напрямик через кустарник, стараясь не задеть ногой камешки. Наконец на повороте дороги она заметила Фредерика. Очевидно, он уже вспугнул куропаток и теперь шел быстро, пригнувшись и держа ружье наготове. Отца все еще не было видно. Но вдруг Наис заметила его на другом склоне ущелья -- там, где стояла сама. Он присел на корточки и, казалось, чего-то ждал. Дважды он вскидывал ружье. Если бы в этот миг куропатки пролетели между ними, охотники, выстрелив, могли бы попасть друг в друга. Пробираясь от куста к кусту, встревоженная девушка остановилась наконец за спиной отца.

Прошло несколько минут. Фредерик исчез за выступом скалы. Потом появился вновь и мгновение стоял неподвижно. Тогда Микулен, все еще сидя на корточках, стал не спеша целиться в него. Но тут Наис ногой ударила по стволу, и ружье разрядилось в воздух. Раздался оглушительный выстрел, эхом прокатившийся в горах.

Старик вскочил и, увидя Наис, схватил за дуло дымящееся ружье, будто хотел убить ее ударом приклада. Наис не шелохнулась, она стояла перед отцом бледная, со сверкающими глазами. Старик не посмел ее ударить и лишь пробормотал на местном наречии, дрожа от бешенства:

-- Погоди, погоди, я все равно его убью.

От выстрела Микулена куропатки поднялись в воздух, и Фредерику удалось подстрелить двух птиц. К шести часам Ростаны возвратились в Бланкарду. Старик спокойно греб, с его лица не сходило выражение тупого упрямства...


## V


Прошел сентябрь. После сильной грозы повеяло осенним холодком. Дни становились короче, и Наис больше не выходила ночью к Фредерику, отговариваясь усталостью, тем, что они могут простудиться на мокрой от росы траве. Каждое утро, к шести часам, Наис приходила в господский дом, и так как мать Фредерика не вставала раньше девяти, девушка поднималась в спальню к молодому человеку и проводила с ним несколько минут, прислушиваясь через приотворенную дверь к малейшему шороху.

Это была пора их самой пылкой любви. Наис расточала возлюбленному нежные ласки. Она обвивала руками его шею, приникала к его лицу и глядела на него с такой самозабвенной страстью, что на глазах у нее выступали слезы. Ей все казалось, что она больше его не увидит. Она осыпала его градом поцелуев, как бы давая торжественную клятву взять его под свою защиту.

-- Что творится с Наис, -- часто говорила г-жа Ростан, -- она тает прямо на глазах.

И действительно, девушка худела, щеки у нее ввалились, глаза сверкали еще более мрачным огнем. Теперь она подолгу молчала, и когда ее окликали, у нее был такой растерянный вид, будто она очнулась от сна или грез.

-- Уж не захворала ли ты, голубушка, побереги себя, -- не раз говорила хозяйка.

Но Наис лишь улыбалась.

-- Да нет, барыня, я здорова и счастлива, очень счастлива.

Как-то утром девушка помогала хозяйке считать белье и, набравшись храбрости, спросила:

-- Вы еще долго пробудете здесь?

-- До конца октября...

Наис замерла на мгновение, уставившись в одну точку, затем произнесла, не замечая, что говорит вслух:

-- Еще двадцать дней.

В ее душе происходила непрерывная борьба. Ей не хотелось расставаться с Фредериком, и в то же время она ежеминутно порывалась крикнуть ему: "Уезжай поскорее". Для нее он был потерян. Пора любви не вернется. Наис знала это с первого же свидания. Однажды вечером, когда ее одолевали черные думы, ей даже пришло в голову, что лучше бы отец убил Фредерика, тогда он, по крайней мере, не достанется другой. Но разве можно допустить, чтобы он умер, он, такой нежный, такой беленький, больше, чем она, похожий на барышню. От этой мысли содрогалось все ее существо. Нет, нет, она спасет его, и он об этом никогда не узнает, -- скоро он разлюбит ее, но ей радостно будет сознавать, что он жив.

Нередко по утрам она ему говорила.

-- Сиди дома, не ходи в море, на дворе непогода.

А иногда уговаривала его съездить в Марсель, поразвлечься.

-- Тебе, должно быть, скучно со мной. Я знаю, ты меня скоро разлюбишь. Поезжай на несколько дней в город.

Его удивляла такая смена настроений. Наис не казалась ему уже столь привлекательной, как прежде, лицо ее осунулось, поблекло. Он уже пресытился ее пылкой страстью. Его тянуло к веселым девицам из Марселя и Экса, благоухающим одеколоном и рисовой пудрой.

В ушах Наис звучали слова отца: "Я убью его, убью". Она просыпалась среди ночи -- ей чудились выстрелы. Она стала пугливой, вскрикивала, когда у нее из-под ног выскальзывал камешек. Она постоянно тревожилась о Фредерике, если он не был у нее на глазах. Но больше всего ее пугало упорное молчание отца, -- с утра до вечера ей слышалась угроза: "Я убью его". Ни единым намеком, ни единым словом, ни единым жестом старик не выдавал своих замыслов. Но весь его облик, движения, взгляды красноречивее слов говорили ей, что, как только представится случай безнаказанно убить хозяйского сына, он это сделает. Затем он расправится с Наис. А пока он награждал ее пинками, словно провинившуюся собаку.

-- Что отец, по-прежнему дерется? -- спросил ее однажды утром Фредерик.

Лежа в постели, он покуривал папиросу, а она наводила в комнате порядок.

-- Да, он совсем рехнулся, -- ответила Наис, показывая на свои ноги все в синяках от побоев.

Потом глухим голосом в сотый раз пробормотала:

-- Скоро этому конец... скоро конец.

Подошел октябрь, и она совсем помрачнела. С отсутствующим видом девушка шевелила губами, словно что-то шептала. Фредерик не раз замечал, как, стоя над обрывом, она испытующе всматривается в деревья, измеряет взглядом глубину пропасти. За несколько дней до этого он застал ее с горбатым Туаном в одном из уголков фермы, где они вдвоем рвали винные ягоды. Туан иногда помогал Микулену, когда у того было много дела. Горбун стоял под деревом, а Наис, забравшись на толстый сук, смеясь, приказывала ему открыть рот и бросала ему ягоды прямо в лицо. Бедняга с восторгом раскрывал рот, закрывал глаза, его широкое лицо выражало беспредельное блаженство. Фредерик, конечно, был далек от ревности, по не удержался, чтобы не отпустить шуточку.

-- Туан готов за нас в огонь и в воду, -- отрывисто проговорила Наис, -- не надо его обижать, он еще нам пригодится.

Горбун ежедневно наведывался в Бланкарду. Он рыл на прибрежной круче канаву, чтобы подвести воду в конец сада, где хотели разбить огород. Время от времени Наис навещала его, и они оба оживленно о чем-то болтали. Он так тянул с этой работой, что папаша Микулен не раз угощал его, как и дочь, пинками и обзывал лодырем.

Два дня лил дождь. Фредерик на следующей неделе возвращался в Экс и решил перед отъездом отправиться с Микуленом на рыбную ловлю. Заметив, как побледнела девушка, Фредерик засмеялся и принялся ее уверять, что на этот раз выберет неветреный день. Зная о близкой разлуке, Наис обещала возлюбленному прийти еще раз на ночное свидание. Около часу они встретились на террасе. Дождь омыл землю, в воздухе разливался аромат освеженной зелени. Стоит этому засушливому краю утолить жажду, как все вокруг начинает благоухать, оживают краски, красная глина истекает кровью, сосны отливают изумрудом, скалы блещут ослепительной белизной свежевымытого белья. Но в темноте любовники лишь ощущали терпкий запах лаванды и тимьяна.

По привычке они направились к оливковой роще, где не раз находили приют своей любви. Фредерик приблизился было к старой оливе, но Наис, будто очнувшись, схватила его за руку и увлекла подальше от этого места.

-- Нет, нет, не здесь, -- повторяла она дрожащим голосом.

-- Что с тобой? -- спросил он.

Она что-то пролепетала, а потом объяснила, что после вчерашнего ливня на краю обрыва сидеть опасно.

-- Прошлой зимой тут совсем близко случился обвал, -- прибавила она.

Они уселись под другое дерево, подальше от края. То была их последняя ночь любви. Наис судорожно обнимала его. Вдруг она разрыдалась и не пожелала объяснить, что так расстроило ее. Потом погрузилась в холодное молчание. И когда Фредерик шутя упрекнул ее, что ей теперь скучно с ним, она в безумном порыве сжала его в объятиях и прошептала:

-- Нет, нет, не говори так, я люблю тебя больше жизни! Просто я нездорова. А потом, ведь это конец, ты уезжаешь... Господи боже, конец!..

Тщетно старался он утешить ее, уверял, что время от времени будет приезжать, а будущей осенью они проведут вместе два месяца. Наис только качала головой: она прекрасно понимала, что их любви пришел конец. Они расставались в тягостном молчании. Внизу расстилалось море, вдали сверкал огнями Марсель, и по-прежнему грустно мигал одинокий маяк Планье. Понемногу ими овладела печаль, веявшая от этих необъятных просторов. Около трех часов утра, когда Фредерик на прощание поцеловал свою возлюбленную в губы, он почувствовал, что она дрожит и вся похолодела в его объятиях.

Фредерик не мог заснуть. Он читал до утра; после бессонной ночи его лихорадило, и едва забрезжил рассвет, он расположился у окна. Микулен как раз отправлялся вытаскивать верши и, проходя по террасе, поднял голову.

-- Ну как, господни Фредерик, нынче поедете со мной?

-- Нет, папаша Микулен, я плохо спал ночь... А завтра обязательно поеду.

Арендатор не спеша удалился. Он должен был спуститься с обрыва к лодке, стоявшей у подножья утеса как раз под тем оливковым деревом, где он застал свою дочь. Когда старик скрылся из виду, Фредерик обернулся и увидел Туана, который уже спозаранку работал. Горбун стоял возле оливы с заступом в руках. Он выравнивал канаву, размытую дождями. Воздух был свеж, у окна было так приятно. Молодой человек отошел в глубь комнаты свернуть папиросу. Как вдруг раздался оглушительный грохот, словно удар грома. Фредерик бросился к окну.

Произошел обвал. В красном облаке пыли он различил Туана, который убегал, размахивая заступом. Росшее на краю пропасти старое оливковое дерево с искривленными ветвями сползло с кручи и трагически погибло в море. Вверх взлетел фонтан пены. В тот же миг душераздирающий вопль огласил воздух, и Фредерик увидел Наис; она перевесилась через парапет, ухватившись за него обеими руками, она хотела знать, что творится внизу. Вытянувшись всем телом, она застыла в напряженной позе, и руки ее словно приросли к камню. Но вот девушка, очевидно, почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась и крикнула, увидев Фредерика: "Отец, отец!"

Час спустя, под камнями нашли изуродованное тело Микулена. Туан в лихорадочном возбуждении рассказывал, что и его чуть было не увлекло вниз. Все в деревне твердили, что нельзя было рыть канаву у края обрыва -- вода неминуемо размыла бы грунт. Матушка Микулен плакала навзрыд. Наис, провожавшая тело отца на кладбище, не проронила ни слезинки.

На другой день после катастрофы г-жа Ростан пожелала непременно возвратиться в Экс. Фредерику отъезд пришелся весьма кстати -- эта тяжелая драма нарушила прелесть его любовного приключения. Право же, крестьянки не стоили городских девиц. И он возобновил свой прежний образ жизни. Мать, тронутая его благонравием во время летних каникул, предоставила ому полную свободу, и он приятно провел зиму, выписывая к себе дамочек из Марселя, для которых снимал в предместье комнату. Дома он не ночевал и появлялся в холодном родительском особняке только по необходимости. Он льстил себя надеждой, что такое приятное существование будет длиться вечно.

На пасху г-ну Ростану понадобилось съездить в Бланкарду. Фредерик выдумал какой-то предлог, чтобы увильнуть от поездки. Возвратившись, стряпчий объявил за завтраком:

-- Наис выходит замуж.

-- Да ну! -- с изумлением воскликнул Фредерик.

-- И вам ни за что не угадать за кого, -- продолжал г-н Ростан. -- Она мне все очень резонно объяснила.

Оказалось, что Наис выходит за горбатого Туана, и в Бланкарде все останется по-прежнему. Арендатором будет Туан, который после смерти Микулена взял на себя заботу о хозяйстве.

Молодой человек слушал со смущенной улыбкой, по потом он понял, что все устроилось как нельзя лучше.

-- Наис постарела и очень подурнела, -- продолжал г-н Ростан. -- Я не узнал ее. Диву даешься, как эти девушки, выросшие на берегу моря, быстро увядают. А ведь Наис была очень хороша.

-- Да, линючий товар! -- отозвался Фредерик, неторопливо доедая котлетку.


---------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Золя Эмиль. Собрание сочинений в 26-ти томах. Том 23: Из сборника "Новые сказки Нинон". Рассказы и очерки разных лет. Наследники Рабурдена. -- Москва: Издательство "Художественная литература", 1966.