Аничков Дмитрий Сергеевич
Рассуждение из натуральной богословии о начале и происшествии натурального богопочитания...

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

Дмитрий Сергеевич Аничков

Рассуждение из натуральной богословии о начале и происшествии натурального богопочитания, которое... на рассмотрение предлагает философии и свободных наук магистр Дмитрий Аничков 1769 года августа... дня

   Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Том I
   Государственное издательство политической литераторы, 1952
  
   Ваше, почтеннейшие члены! щедрое предстательство в моем деле, равномерно как и ваше единодушное избрание меня в показанное звание суть такие благодеяния, за которые обязуюсь я доказать себя на сем месте благодарным и достойным пятого обо мне благоприятного мнения. Ибо если и столько могу похвалиться, что под вашим единственным руководством успел и, вашим будучи, так сказать, воспитанником, к участию равномерному ныне с вами удостоиваюсь, то сколько такое попечительное и сердцам вашим природное добротворство служит к украшению наших времен и сколько оное имени вашему делает чести и учащимся придает ободрения, о том сами рассуждайте. Нынешнее ваше всегдашнее к тому желание и стремление, чтоб насадить и распространить сей наук вертоград собственными плодами и доказать оный свету собственным ваших рук делом, преобратится вашим преемником в подобное желание и стремление, от чего напоследок произойдет в потомках всероссийская ревность и любовь к наполнению училищ достойными и совершеннейшими предводителями природными. И я нимало не сомневаюсь, что вы сему посильному моему рассуждению, как произростшему от вас плоду, столько же отдадите уважения по благоприятству ко мне, сколько вы уже обыкли отдавать и всякому свое по истине и справедливости. Впрочем, никто, разве мой недоброхот и завистник возвышающемуся под вашим предводительством учащемуся юношеству, не может против предприятого мною рассуждения восстать с клеветою или с поношением, но, напротив того, я еще уверен, что всяк сделает мне в сем случае всякое снисхождение и своими на оное благоразумными возражениями поправит мою мысль неукоризненно, если только без пристрастия взойдет в подробность моего винословия и рассудит неудобность оного по точным причинам и обстоятельствам народным.
   По точным причинам исследовать происшествие натурального богопочитания и боготворения есть не иное что, как учинить такое испытание натуры и души человеческой, которая по своим непостижным и часто сокровенным от разума действиям заводит испытателей своих в невыходимый лабиринт. Ибо откуда то рождается, что иной облаку безводному и восходящей в превыспренних местах туче всякое благоговение воссылает со трепетом, когда, напротив того, другой, ставши на холме с жезлом железным1, ругается смертоносной молнии и презирает колеблющий звуком небеса и землю гром {По нынешним опытам, учиненным над электрическою силою, узнано, что ударяющая молния на человека, держащегося рукою за железо, не может вредить, хотя бы железо и растопилось в его руке, ежели только опое будет такой прут или шест, который бы одним концом водружен был в землю, а другим на аршин выше головы его стоял.}.
   Каким образом мучимый под плугом в пределах знойных вол и закалаемый в жертву тучный телец получали себе златое изваяние, олтари и жертву у народов {Когда узнает вол, почто в весенный зной
   Под плугом мучится для пользы он чужой,
   Иль будучи включен в египетские боги
   И лавром увенчан, приемлет жертвы многи,
   Тогда уже и мы возможем то понять,
   Почто творец судил такими нас создать.
   (См. Попа "Опыт о человеке", письмо 1, стр. 6.) [Перевод Поповского, 1757.]}? Почему другие премногие, пресмыкающиеся на чреве, противные воззрению человеческому твари и прозябающие на поверхности земной зелия в лик небесных причтены? И, наконец, каким побуждением человечество и все, что наидражайшим почиталось в человечестве, принуждено было страдать в угождение рукотворенному божеству? Утвержденных ныне в православном исповедании греков праотцы, от которых Европа получила просвещение, девиц и юнош в жертву приносили идолам. Невест, каких только на услаждение мыслей человеческих истинный бог и натура в супружество даруют, афиняне на олтаре закалали. О! сколь несчастный тот жених, который в их отечестве среди богатств, красот и убранства в чертоге испещрен сидел, ждущий пришествия невесты как исполнения всем своим желаниям, когда веденная к нему на брак и сопряженная уже душою и единомыслием непорочная дщерь, на средине и наверху подобных ему желаний, внезапно горестное составлять позорище отводится, и будучи к жениху всесожженная любовию, в свирепом, как перо, огне вдруг всесожигается телом и пред глазами родительскими за мнимое благополучие морской греческой силы. Толико зол могло воспричинствовать суеверие! вопиет римский стихотворец {См. Лукреций, О натуре вещей, кн. 1, стих 102. [Стих 101.].}. Но что? одна ли Греция такого заблуждения и суеверия была пример? Египет и Иудея, от которых напоследок вселенныя вождь и великого совета ангел произыде и от которых ноем истинный свет воссиял, были издревле источники всякого многобожия; и в сих странах обитающие народы не только животных, но и самое былие травное боголепно почитали {См. Ювенал, Сатира 15, О суеверии египтян. "О sanctas gentes! quibus haec nascuntur in hortis numinal" Сие самое г. Ломоносов на российском языке изобразил следующим образом:
  
   ...Коль святы те народы,
   у коих полны все богами огороды!
   (См. Ломоносов, Риторика, стр. 134.)}. А когда народы, просвещенные учением и имеющие притом самого бога издревле предводителем во всем, подвержены были толикому заблуждению, то в каком суеверии и богонеистовстве должны закосневать варварские народы, на которых еще ни учения, ни благодати божией свет не воссиял?
   Сие в тонкость исследовать с показанием точных причин многобожия, у разных народов почитаемого, есть дело не одного меня, но многих ученейших мужей; и хотя не должно сомневаться о том, что нынешний ученый свет довольно в состоянии удовольствовать и во всем почти любопытство человеческое, однако в таком испытании натуры человеческой не меньшая еще предлежит опасность и от неугождения по мыслям человеческим. Для предупреждения от такого приключения я должен здесь напомянуть о некоторых предосторожностях, какие наблюдать прилично по времени и по вкусу народному, дабы в противном случае какой-либо суевер не почел моего рассуждения о толь странных души действиях соблазнительным. Сия опасность многих полезных писателей перо преобратила в собственный им страх и трепет. Но мы видим из истории, сколь великое в том неблагополучие рода человеческого, что те самые, которые назывались проповедниками повелений небесных, толкователями божества и во всем не иными, как богомудрыми богословами2, неоднократно доказывали себя наиопаснейшими роду человеческому и столько же вредными обществу, сколько они были неясны и непостоянны в своем учении, и которые, сверх того, имели еще сердце, столько наполненное ядом и гордостию, сколько они в доброй душе и истине пусты были. Европе известно, сколько раз они силились привести вселенную во замешательство и заставляли целые государства принимать оружие и пламень на защищение их чести и здорных мыслей. Всякий благоразумный человек, который не держался неосновательного их мнения, почитался безбожником, и всякий вельможа, который безмерно их не жаловал, проклинаем и от церкви ими отлучаем был, кратко сказать: по несправедливости рассуждений в своей богословии они мучили людей и истребляли знатных и ученых мужей за дела, за которые одному токмо богу оставалось их судить. Блаженны россов предки, что до их пределов не доходило такое коварное учение и враждебное исповедание веры, за которое в одну ночь по тридцати тысяч народа пропадало! {Такое кровопролитие, навеки поносительное, случилось у французов в Париже 1572 года, августа 24 дня, в ночь на намять с[вятого] Варфоломея, которая потому и называется nox cruenta [кровавая ночь]. К сему празднику в Париж но наущению иезуитов приглашены были все протестанты, называемые гугеноты, как на день бракосочетания принцессы Маргариты, тогдашнего короля французского Карла IX сестры, идущей в супружество за короля Наваррского. Десять тысяч людей православного исповедания побито было старанием оных иезуитов в ту ночь в одном Париже, а двадцать тысяч по разным местам французского государства, и в память такого варварского заколения и бесчеловечия сделана была медаль, изображающая на одной стороне короля, сидящего на троне и попирающего ногами кровавый труп человеческий с девизом: virtus in rebelles [беспощадность к мятежникам], а с другой стороны герб увенчан менаду двумя столбами с девизом же: pietas excitavit iustitiam [милосердие вызвало правосудие]. 24 August 1572 (см. Rapin, L'histoire, кн. 2, стр. 102) [Рапен, История].}
   Но несказанно, блаженнейшие мы их потомки, что в наши времена владычествует и обладает нами премудрая, трудолюбивая и милосердая Екатерина, при которой мы можем, не выходя за предел благопристойности, несоблазнительно открывать свои мысли и можем свободно доказывать, в чем истинное богопочитание и в чем прямое блаженство каждого и всех состоит. Такими наслаждаясь благоприятными выгодами и сохраняя притом православное исповедание веры, я приступаю теперь к моему рассуждению, и моя должность состоит в том, чтоб показать причины, какие были побуждением у народов к богопочитанию и боготворению, с некоторым примечанием о многобожии и о разном преуспевании народов в разном исповедании веры.
   Итак, во-первых, надлежит нам утвердить свои мысли в том, что нет почти ни одного из знатных действий человеческих такого, которое бы не имело своей побудительной причины, и нет притом ни одного средства, по которому бы можно было отличать единственные действий человеческих причины от содействующих совокупно с единственными. В физических и неодушевленных телах причины скорее познаются и удобное различаются одни от других; напротив того, причины душенных действии иногда случаются столько содействующими в одной, что ни под каким видом не можно бывает узнать, которой из них должно приписывать больше действия; а иные из сих нередко бывают и такого непостижимого свойства, что в тот же час, как начинаем примечать оные, перестаем и чувствовать действие их. В доказательство сего возьми всяк, например, человека воспаленного гневом, который, сколько бы ни старался заподлинно узнать, от чего точно в нем дух приходит в такое треволнение, когда во гневе, не может ни видеть самого себя, ни чувствовать разгневанным, но токмо испытующим гнев, потому что в нем и дух, как скоро прекратится гнев, совсем другим чувством объят бывает, и намереваемый им опыт, наконец, бесплодным остается {Такой опыт могут делать над собою люди горячего и вспыльчивого сложения, и оный столько же им полезен будет, сколько и азбука, которую древние советовали читать неумеренным во гневе.}. С другой стороны, если возьмем в рассуждение любовь и пристрастие как содействующие причины в одном человеке, то и в таком случае не можем мы сказать, которая из сих больше навождает человека, и утверждать, что один человек любит другого потому, что он пристрастен к нему, будет точно обоюдное об нем утверждение. Равным образом, если возьмем пример из политических причин, то и в таком случае не можем точно определить, от роскоши ли больше, или от безмерной обширности во владении римляне пришли в упадок, ибо как та, так и другая из сих причин действовали совокупно, когда правление римское преклонялось к падению и разорению. Почему и я заблаговременно должен уведомить, что и натурального богопочитания причины, какие намерен я здесь показать, суть такого же свойства, то-есть содействующие, а не единственные, и главнейшими из оных могут почтены быть страх, привидение и удивление.
  

I
СТРАХ

   Чтоб доказать происшествие богопочитания и боготворения от страха, привидения и удивления, то надобно, во-первых, знать, каким образом натурально человек доходит до понятия о высшем существе? И для такого намерения следует принять в рассуждение оные первоначальных и варварских народов состояния, в которых непросвещенным людям чиноположения почти не известны были, а как скоро являться начали, то больше примечаемы и увеличиваемы быть стали простым народом. Опыт, притом и долговременная жизнь в такие времена и у таких народов обыкновенно бывают одними источниками всякого знания и премудрости; того ради положим, например, что в одном из таких первоначальных семействе {Семействами, или обществами, как кто хочет называй, напредь сего почитались такие первоначальные гражданства, и такими можно оные понимать, какие были колена иудейские, семя Авраамово, семя Исааково и проч., которые общества и священная история доказывает не иными, как семействами, состоящими из одноземцев и однофамильцев.}, или обществе, окажется сперва человек приметным и отменным в знании по причине долговременного его жития и обращения в свете, то такого человека знание молодым и необращавшимся в свете натурально покажется ужасным и необыкновенным, так что они от такого новоявленного в человеке превосходного знания будут приходить в изумление и недоумение и по той причине будут отдавать одному такому человеку всякую честь и поклонение со всяким раболепством и трепетом. Но положим, например, что вскоре за таким мудрецом в семействе, или обществе, появится еще какой герой {Странствовавшие в американских и африканских селениях сказывают, что такие герои обыкновенно бывают у них государями и почитаются как некоторое божество, на которых, когда они кушают, народ не смеет взирать, но, упадши ниц на землю, пред оными лежит.} и что сей последний в состоянии поднять камень, которого трое или четверо и с места тронуть не могут, и что он один победил неприятеля, которому многие противостоять не могли. Сии два прежде невиданные примеры всеконечно подадут невежественным народам ужасное понятие о силе и премудрости, несравняемой с смертных силами и премудростию. После сих двух, то-есть силы и премудрости, примеров, ежели и еще покажется непросвещенным какое третие действие, которое ниже силою, ниже премудростию, но некоторым неизвестным им манием соделано, то они, имея уже понятие о сильном и премудром существе, без сомнения, могут заключить, что еще есть и третие, превосходнейшее, нежели два первые, существо. Таким образом, показав степенно восходящее первоначальных народов понятие о высшем существе, нам нетрудно будет доказать, сколь натурально невежественные народы от страха, привидения и от удивления делают себе премножество разных богов из всякого непостижимого явления, сбывающегося в натуре. Ибо известно уже из истории варварских народов и довольными примерами засвидетельствовано, что дикие народы в знании вещей почти немногим превосходят животных, от которых они, живучи в натуральном состоянии, и сами еще научаются многому {Например, употребление лекарств, по признанию самих врачей, взято от животных.}. Известно ж притом и сие, сколько в превыспренних и преисподних натуры пределах случается чудовищ, страшилищ и смертноносных явлений, каких и ныне простой народ, не понимая, как от неприязненных, крестообразно защищается; следовательно, человек, которого натура от рождения несмысленным и страдательным в такие бедственные ввергает обстоятельства, не может по подверженным быть великому заблуждению и не может на ужасное, необыкновенное и непостижимое, в натуре собывающееся, инако взирать, как только со трепетом и восхищением всегдашним. Порывчивое в нем воображение, как необузданный конь, стремится с преткновением на все и влечет без разума повсюда рассыпанные его мысли в черную тень Страшных дум; спаситель -- разум сих не может успевать за оными, но оставляет все мыслей смертного строение на зыблющемся непрестанно основании, почему оставленное без такого надзирателя и восхищенное страхом воображение представляет непросвещенному и слабому человеку всякую вещь в страшном виде, отчего он наподобие зверя дичится, ужасается и трепещет и думает, что во всяком встречающемся с его чувствами предмете присутствует некоторое невидимое существо, вооружающее всю тварь и всякую вещь против него. Шумящий от ветра в ночи куст и трясущееся листвием дерево представляется ему некоторым неприязненным духом; сверкнувшая и упадшая с высоты на землю молния кажется ему оным небесным путем, по которому некоторый всесильный Юпитер с своим ужасным воинством скорее мыслей человеческих летает; отзывающийся в недрах земных треск и исходящий из тучных гор пламень приводят ему на мысль негодование преисподних богов; восходящие из глубины морской с сверкающими чешуями чудовища наводят на него новый ужас и в изумлении представляются ему новым и в бездне обитающим божеством. Кратко сказать: от страха у непросвещенных пародов произошли богами Юпитер, Сатурн, Марс, Нептун, сатиры и премножество других небесных и преисподних богов. И что подлинно страх и воображение были первые источники толикого многобожия, тому неоспоримым доказательством суть оставшиеся и доныне находящиеся языческих богов изваяния и изображения, из которых многие точно начертаемы и вырезываемы были предзнаменовательно изображающими действия, к единственному их благоволению принадлежащие, какими и ныне пишутся Церес, Диана, Минерва, Венера, Купидон, Бахус и подобные сим. Однако почему у них сатиры, то-есть лешие, изображались и половину человеком и в половину скотом, и кто подал понятие смертному о черном демоне в такой ужасной и скаредной ипостаси с багровым носом, с рогами и с хвостом! {Вперило людям в ум, что с молнией всегда
   Снисходят боги к нам от горних мест сюда;
   Когда ж рассядется земля, то все чудища
   К нам идут в скважины из адского жилища;
   Что есть на небесах веселия места,
   Что под землею страх, печаль и теснота,
   Страх выдумал бесов и к ним приставил роги.
   См. "Опыт о человеке", г. Попа, письмо 3, стр. 49; см. также Лукреция, кн. 5, стих 1160 и след., той же книги стих 1216 и след., кн. 6, стих 49 и след., и Овидия "Письма героические" XIII, стих 150, где изображено следующее:
  
   Nunc quae causa deum per magnas numina gentis
   Pervulgarit et ararum compleverit urbis
   Suscipiendaque curarit sollemnia sacra,
   Quae nunc in magnis florent sacra rebu'locisque,
   Unde etiam nunc est mortalibus insitus horror
   Qui delubra deum nova toto suscitât orbi
   Terrarum et festis cogit celebrare diebus...
   (Lucretius, lib. 5, ver. 1161 et aeqq.)
  
   [Ну, а причину того, что богов почитанье в народах
   Распространилось везде, города алтарями наполнив,
   И учредился обряд торжественных богослужений,
   Ныне в особых местах, совершаемых в случаях важных,
   Также откуда теперь еще в смертных внедрен этот ужас,
   Что воздвигает богам всё новые капища всюду
   На протяженьи земли и по праздникам их наполняет...
   (Лукреций, О природе вещей, изд. Академии наук СССР, перевод Ф. А. Петровского, М. 1946, кн. 5, стихи 1161--1167, стр. 349.)]
  
   Praeterea cui non animus formidino divum
   Contrahitur, cui non correpunt membra pavore,
   Fulminis horribili cum plaga torrida tellus
   Contremit et magnum percurrunt murmura caelum?
   (Lucretius, lib. 5, ver. 1218 et eeqq;)
  
   [Иль у кого же тогда не спирает дыхания ужас
   Пред божеством, у кого не сжимаются члены в испуге,
   Как сдрогнется земля, опаленная страшным ударом
   Молньи, а небо кругом огласят громовые раскаты?
   (Лукреций, цит. изд., кн. 5, стихи 1218--1221, стр. 353.)]
  
   Cetera quae fieri in terris caeloque tuentur
   Mortales, pavidis cum pendent mentibu'saepe,
   Et faciunt animos humilis formidine divum
   Depressosque premunt ad terram propterea quod
   Ignorantia causarum conferre deorum
   Cogit ad imperium res et coneodere regnum.
   (Lucrelius, lib. 6, ver. 50 et seqq.)
  
   [Всё остальное, что здесь на земле созерцают и в небе
   Смертные, часто притом ощущая и страх и смущенье,
   Дух принижает у них от ужаса перед богами
   И заставляет к земле поникать головой, потому что
   В полном незнаньи причин вынуждаются люди ко власти
   Вышних богов прибегать, уступая им царство над миром.
   (Лукреций, цит. изд., кн. 6, стихи 50--55, стр. 371.)]
  
   ... nos anxius omnia cogit,
   quae possunt fieri, facta putare timor.
   (Ovidius, Epiat. XIII, Heroid., ver. 150.)
  
   [...мы страшным все представляем,
   Что может произойти, и происшедшее внушает страх.
   (Овидий, Героиды, письмо XIII, стих 150.)]} Сим и подобный сим мнимые существа суть дело воображения, произведенного внезапным и великим страхом, который во многих, а особливо в слабых, примечается столь сильно действующим и насилующим самую природу, что иногда действительно переменяет и самое зрение натуральное в человеке. Внезапно воскипевшее от страха в артериях кровообращение и сильное притом случившееся биение сердца, соединенное с ужасным трепетанием всего тела, довольно в состоянии воспричинствовать в оптических нервах такую перемену, от которой и глаза человеческие не могут представлять являемых во время страха вещей, в собственном и натуральном их виде. Разум в таком случае уступает сам воображению и, будучи сим преодолен, признает за существо, какого, кроме как токмо в мыслях человеческих, нигде в натуре не обретается. В таких обстоятельствах находясь, человек, то-есть будучи обладаемый во время страха воображением, и окружаемый отвсюда различными явлениями, удобно может наконец уверен быть, что и на всяком месте, где только такие странные натуры действия случаются, присутствует некоторое невидимое и вышнее существо, которого силою вся совершаются {Quippe ita formido mortalis continet omnis,
   Quod multa in terris fieri caeloque tuentur
   Quorum operum causas nulla ratione videre
   Possunt ac fieri divino numine rentur.
   (Vid. Lucretius, lib. I, ver. 151 et seqq.)
  
   [И оттого только страх всех смертных объемлет, что много
   Видят явлений они на земле и на небе нередко,
   Коих причины никак усмотреть и понять не умеют,
   И полагают, что всё это божьим веленьем творится.
   (Лукреций, цит. изд., кн. 1, стихи 151--154, стр. 15.)]} и которому он, как высшему смертных, принужден молиться и почитать оное боголепно, дабы в противном случае оное ему не вредило и, призываемое в молитве, благодетельствовало. Итак, от страха, во-первых, произошло многобожие, и страх первых в свете произвел богов {Primos in orbe deos fecit timor ardua caelo
   fulmina cum caderent, discuss'quae maenia flammis,
   atque ictus flagraret athos.
   (Vid. Petronius.)
   [Первых всюду богов делает страх, небесная высь,
   Падающие молнии, землетрясения и пылающий огонь,
   Также извержение огнедышащей горы.
   (См. Петрония.)}.
  

II
ПРИВИДЕНИЕ *

   {* Чрез привидение я разумею здесь невещественные образы, какими у древних назывались ideae, phantasmata, simulacra et imagines rerum [идеи, сказки, призраки и привидения].
  
   Nunc agere incipiam tibi, quod vementer ad has rea
   Attinet, esse ea quae rerum simulacra vocamus;
   Quae, quasi mcmbranaa summo de corpore rerum
   Dereptae, volitant ultroque citroque per auras,
   Atque eadem nobis vigilantibus obvia mentis
   Terrificant atque in somnis, cum saepe figuras
   Contuimur miras simulacraque luce carentum,
   Quae nos horrifiee languentis saepe sopore
   Excierunt...
   (Vid. Lucrelius, Do rerum natura, Hb. 4, ver. 29 et seqq.)
   [Я приступаю к тому, что тесно сюда примыкает.
   Есть у вещей то, что мы за призраки их почитаем;
   Тонкой подобно плеве, от поверхности тел отделяясь,
   В воздухе реют они, летая во всех направлениях.
   Эти же призраки, нам представляясь, в испуг повергают
   Нас наяву и во сне, когда часто мы видим фигуры
   Странные призраков тех, кто лишен лицезрения света;
   В ужасе мы ото сна пробуждаемся, их увидавши.
   (Лукреций, цит. изд., кн. 4, стихи 29--36, стр. 209.)]
  
   Cuius, uti memoro, rei simulacrum et imago
   Ante oculos semper nobis versatur et instat.
   (Idem, lib. 2, ver. 112 et 113.)
   [Образ того, что сейчас описано мной, и явленье
   Это пред нами всегда и на наших глазах происходит.
   (Там же, книга 2, стихи 112--113, стр. 79.)]
  
   Nam veluti pueri trépidant atque omnia caecis
   In tenebris metuunt, sic nos in luce timemus
   Interdum, nilo quae sunt metuenda magis quam
   Quae pueri in tenebris pavitant finguntque futura.
   (Idem, lib. 3, ver. 87--90.)
   [Ибо, как в мрачных потемках дрожат и пугаются дети,
   Так же и мы, среди белого дня, опасаемся часто
   Тех предметов, каких бояться не более надо,
   Чем того, чего ждут и пугаются дети в потемках.
   (Там же, кн. 3, стихи 87--90, стр. 149.)]}
  
   Но только ли что страхом и одним воображением многобожие языческое совершается? Никак. Ибо за одним качеством души следует другое, и воображение, однажды вперив в голову особливо что-либо странное и необыкновенное, навсегда предает оное памяти, которая при встречающихся подобных прежде бывшим случаях и местах возобновляет все то, что тревожило человека прежде за несколько лет. Отчего и страх, однажды вперенный в ум, напоследок бывает налогом природе человеческой. Истинно удивления достойно, что те самые качества, которыми смертный превышает прочих животных и уподобляется вышнему, служат иногда столько же к пагубе, сколько и к совершенству человеческого существа. Одни мысли рождают в нас другие, а как первые, так и последние, питая наши души, прекращают у нас жизнь. Геройских мыслей сила, стоик отваживался в глубокой древности доказать себя непоколебимым против всех неприязненных нашему существу помышлений {Стоики утверждали, что не должно человеку и в самых крайностях унывать духом, но надлежит стараться с посильным напряжением, чтоб не доходить до крайностей; при котором напряжении, если не удастся преодолеть все крайности, то тогда уже и все злополучие должно почитать за ничто, хотя бы от оного воспоследовало потеряние жизни, фамилии или и целого государства разорение. Словом: для стоиков смерть -- копейка, голова -- нажитое дело, и все безделя.}; однако всуе все такое было его сопротивление против природы, и может статься, что до такого величества души никто еще из смертных не достиг и не достигнет никогда. Мы чувствуем ежечасно, сколь трудно нам бороться со страстьми, сколь неудобно сопротивляться порывчивому воображению и сколь не в силах мы выгнать из памяти, что иногда и по пустому воображению в нее вселяется. И, напротив того, у нас ость больше охоты и склонности к воспоминанию того, что больше нам странным и неприязненным однажды показалось. Когда ж сие действительно и ежечасно с нами случается, а притом и в такие, веки, в которые столько уже средств против худых воображений и против несправедливых рассуждений изыскано, -- то какому неспокойству души и какому заблуждению в мыслях должны подвержены быть народы, которые для своей скудости ума едва ли еще в состоянии и два отличить от трех. В таком недостатке разума человек действительно принимает за истинное существо, что только есть мечта и одно привидение {Sed quaedam simulacra modis pallentia miria;
   Unde sibi exortam aemper florentia Homeri
   Commemorat speciem...
   (Vid; Luсretius. De rerum natura, lib. 1, ver. 123 et aeqq.)
   [Но только призраки их удивительно бледного вида.
   Он говорит, что ему появился оттуда Гомера
   Вечно цветущего лик...
   (Лукреций, там же, кн. 1, стихи 123--125, стр. 13.)]}. И сие приняв, во-первых, в мысли своей за истинное, после старается хотя простыми, но токмо усердными изобразить начертаниями и предать оные потомкам от рода в род, и на множество веков так, что напоследок ни строгость философии, ни твердость разума, и ниже самое премудрое правление сего богонеистовства прекратить не может. Ибо невежды и непросвещенные действительно услаждаются такими заблуждениями и, придумывая привидения на привидение, умножают и увеличивают многобожие и свое богонеистовство. Ныне всяк довольно уверен, что Юпитера и подобных сему никто руками в самом деле никогда не осязал; однако та-же мечта и привидение, которые вскоре, по представлении его в мыслях, и невидимым человеку делают, побудили смертного употребить руки и разум к изваянию и начертанию оного с находящимся в руке его множеством молний и с другими ему приписанными принадлежностьми. В православном исповедании нигде не сказано, какой точно и где находится для праведных рай, а для грешных ад; о первом и сам апостол утверждает, что оный есть такое жилище, какого еще око смертных не видало, ухо по слыхало и которое на сердце человеку еще никогда но всходило. О втором же Златоуст, когда его спрашивали, говорил, что и ведать не нужно, где и каков есть точно ад, а советовал только всячески стараться, чтоб не попасться никому в оный. Однако многие суть и в христианстве столько богонеистовые, которые нас клятвенно и ныне уверяют, что они, особливо в недугах, действительно видели рай и ад и что первый представлялся им прекраснейшим садом, преисполненным веселия, а другой преужасным котлом, клокочущим нес