Бодянский Осип Максимович
Новые открытия в области глаголицы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Новые открытия в области глаголицы

  

"Русский Вестник", 1856 год, No 1

    
   Accidit in puncto, quod non contingit in anno.
   Давно уже замечено, что ни о чем столько многие не пишут, как именно о том, о чем и не следовало бы писать, если бы писавшие, прежде нежели взялись за перо, поразмыслили хорошенько, стоит ли игра свеч. В самом деле, стоит ли гадать о том, как что было, могло или должно было быть, коли предмет-то гадания, по природе своей, решительно не допускает ни одного из этих способов насильного, так сказать, разоблачения себя? Пока нет положительного, никакое глубокомыслие и острота не восполнят его ничем, и потому все догадки и теории останутся в глазах умов точных только догадками, теориями да еще, пожалуй, с придачей известного изречения мудрейшего из мудрых: "Суета суетствий", и так далее.
   Тоже самое случилось и с вопросом о том: которое из двух славянских письмен старше? Известно, что славяне имеют два рода письма; одно, образованное на основе греческого, называемое кирилловским или кириллицей, по имени Св. Кирилла, младшего брата Мефодия, незабвенных просветителей племени славянского, и употребляемое преимущественно славянами православного исповедания, да румынами той же церкви, из коего в последствии произошло наше гражданское; и другое, большей частью, по внешности своей совершенно не похожее ни на одну азбуку, доселе нам известную, и называемое, Бог весть по чему, глагольским, глаголицей или, в олатыненой форме, глаголитикой. С одной стороны, самобытность большей части знаков этого письма, а с другой совершенное сходство некоторых, или отступление, происходящее только от положения, прибавление, или опущения кое-каких черт из главного начертания; сходство по внешности, а не сходство по выражению; подбор букв, расположение или порядок и состав; словом, такое совпадение и несовпадение этих двух азбук, приводили и приводят всех исследователей старины славянской в совершенный тупик. Не знаешь с чего начать, чем кончить. Усилия самых крепких, самых светлых умов решительно оказались недостаточными. Никакая ученость и соображение, вооруженные даже современным сравнительным языковедением и филологией, не в состоянии приподнять сколько-нибудь завесу, скрывающую доселе колыбель этого, столько загадочного, столько таинственного письма, хотя по-видимому все уже пророчит скорое разоблачение его. По крайней мере, таково сознание Шафарика, бесспорно первого ныне знатока славянского мира, который, понимая важность глаголицы, вообще, а и того более особенное значение глагольского извода или рецензий нашего священного языка для славянского языковедца, решился на закате дней подвергнуть ее непосредственному своему исследованию в самых ее источниках. Естественно, все, что только было кем либо писано о ней, он снова пересмотрел, взвесил и обсудил. Не говоря об умах мечтательных, припомню лишь, что Добнер, оказавший неоцененные услуги чешской истории своими критическими исследованиями и изданием исторических письменных памятников[1], первый из ученых назвал глаголицу настоящей Кирилловой азбукой, доказывая, что и Папа Иоанн VIII, в одном посланий к Великоморавскому государю Святополку (880), разумел под изобретенными Кириллом письменами, именно эту, а не другую какую, азбуку; следовательно, говорит он, кириллица, то есть, составленная по греческой азбуке, столько же мало законно носить свое название, сколько и глаголица название Иеронимова письма. Впоследствии, православное духовенство для большего удобства в письме, променяло ее на греческую азбуку, дополнив ее только некоторыми знаками для звуков, не существующих в греческом языке. Таким образом, эта преобразованная азбука, равно как и латинская абецеда славян, присоединившихся к Риму, мало по малу отодвинули, так сказать, глаголицу на второе место и со временем почти совсем затерли. Мнение Добнера, подхвачено было другими, которые повели его далее, изменяя каждый более или менее по своим особым видам. Лужицкий ученый, Антон, в пользу старшинства глаголицы перед кириллицей, указывал на самую форму ее, которая, по сравнению с последней, далеко грубее, и потому, вероятно, составляет первобытные славянские письмена. Краинец Лингарт к этому мнению прибавил, что она изобретена славянами в V-VI веке, на основе греческой, и что ею-то хорваты подписали в VII стол. договор свой с Папой не воевать более соседей, а спустя двести лет Кирилл переделал ее по образцу греческой, сохранив, однако, прежние названия. Дурих, напротив, в посмертных бумагах своих утверждал, что не Кирилл, но Мефодий усовершил исконное славянское письмо, очень похожее на руническое, и притом знаками, взятыми из кирилловского, тоже им округленного и распространенного Впрочем, уже до него Фриш, берлинский немец, еще в начале XVIII века, доказывал происхождение глаголицы из кириллицы, называя ее просто выродком последней. Другие ученые только повторяли без дальнего, либо с малыми изменениями, того или другого из названных выше. Напрасно Добровский, вызвавший статьей своей о несостоятельности мнения касательно составления глаголицы блаженным Иеронимом, самого Добнера (1782), старался опровергнуть последнего особым сочинением под заглавием "Glagolitica", 1808 г., в коем подверг строгому пересмотру мнение противников и утверждал, что письмо, защищаемое ими, никак не старше XII-XIII века. К такому заключению пришел он после самого тщательного разбора всех, известных тогда ему, памятников глаголицы, из коих самый древний не переходил за первую четверть XIII столетия. По мнению его, духовенство славян приадриатических, совершавшее дотоле богослужение по кирилловским книгам и преследуемое за то латинской церковью, вымыслило себе особое письмо для сохранения языка своих священных книг и постаралось испросить согласие Папы Иннокентия IV-го, на отправление на нем службы Божией. Против такого доказательства, основанного на непосредственном изучении исследуемого предмета, а не на догадках, как было прежде, долго никто не смел возражать. Для опровержения его нужно было равносильное орудие. Но открытия не грибы; их надо терпеливо дожидаться. В 1830 году Копитар получил от графа Клоца несколько пергаменных листков одной глагольской рукописи XI-го стол., которую и издал в 1836. Основываясь на ней и некоторых других[2], по всему старших ХIII-го стол.; он легко мог опровергнуть учение Добровского, которого сам до тех пор был ревностным поборником. Ясно сделалось, что глаголица едва ли чем уступит в старине кириллице; с этим никто и не думал спорить; можно было даже согласиться и на большее: допустить современность происхождения обеих. Казалось, что благоразумнее и законнее? Так нет. Обольщаясь такой легкостью победы, Копитар снова пустил в ход Добнеровы и его последователей предположения, уверяя, без всяких доводов, что глагольское письмо существовало уже до ІХ-го столетия; что Кирилл взял из него несколько знаков в свою азбуку, скроенную по греческой, казавшейся ему сподручнее; либо же, наоборот, глаголица первоначально изобретена солунскими братьями, но потом оставлена, по несподручности своей, за исключением лишь нескольких знаков, перенесенных ими в новоизобретенную на основе алфавита. Вот почему славяне расстались с ней не прежде разделения церквей, т. е. одни привязавшись к кириллице-алфавиту, другие к абецеде; только немногие хорваты и далматы сохранили ее впоследствии. Не говорю тут о Венелине, видевшем, согласно с основной мыслью всех своих изысканий о славянах, в глаголице письмо этрусков, как в этрусках и ретах -- славян паннонских или хорутанских: чтоб убедиться в несостоятельности такого мнения, стоит только сличить то и другое, да припомнить новейшие, более точные и беспристрастные, розыски об этрусках и ретах.
   Профессор казанского университета, В. И. Григорович, путешествуя (1844-45) по европейской Турции для своей кафедры славянских наречий, истории и литературы, приобрел несколько новых глаголических памятников, каковы: Четвероевангелие, в одном из афонских монастырей; другое Евангелие, писанное кириллицей на пергаменте по выскобленной глаголице, в городке Бояне, близ нынешней Софии, столицы Болгарии; оба памятники харатейные, первое не позже ХI-го, а второе кирилловской частью XII в.; сверх того несколько таких же отрывков. Имея такие сокровища, принадлежащие к поре до ХIII-го века, стало быть, прямо и блистательно еще раз опровергавшие Добровского, можно бы удовольствоваться одной уже этой положительной стороной, оставив мечтания мечтателя поневоле, может быть, прибегающим к ним, за неимением ничего, более несомненного, под руками. Одна обработка подобных драгоценностей сколько доставляет наслаждений посвятившему себя славянскому делу! Не тут-то было. Мнение Добнеро-Копитаровское пущено снова в ход с посильной прикрасой: Кирилл, уверяют нас, один нашел глаголицу, а Meфодий обратил ее и греческий алфавит в другую славянскую азбуку, т. е. составил из них особую, получившую после название кириллицы. И это бы еще куда ни шло. По крайней мери так или иначе, но дело было в одно и то же время. Ан нет. Недостаток старшинства глаголицы перед кириллицей пытаются восполнить из других рук, уверяя, что Кирилл еще на пути своем в Хазарию, нашел в Корсуне или Херсоне, когда-то стольном городе нынешнего Крыма, возле самого Севастополя уже готовый перевод Св. Писания на росьский язык, которого не могши сам прочесть, вскоре выучился тому у какого-то человека, глаголившего той же беседой. А если Кирилл не мог читать этого преложения, то, следовательно, оно было писано глагольскими письменами; стало быть эти древние тех, кои после были им изобретены. Непоследовательность такого заключения равно как и подозрительность самого сказания, внесенного в паннонское житие Св. Кирилла, подробно уже доказаны мной в другом сочинении моем[3]. Наконец, явился недавно защитник старшинства глаголицы перед кириллицей почти пятью веками. В 1853 году вышло сочинение, написанное сыном известного издателя источников немецкой истории[4], К. А. Ф. Перцом, в коем доказывается, что космограф Этик, живший в VI-м столетии, родом Истрянин, составил письмена, неправильно приписанные Иерониму, переведшему его сочинение, и что эти письмена, несмотря на свою смесь из еврейских, греческих, латинских, халдейских, сирских и египетских, именно суть глаголическия. Но доказательства в пользу такого тождества доказывают совершенно противное, так как все до одного взяты от чистого предположения, от противного тому, что на самом деле. Рассуждая о древних письменах славянских, профессор С. Петербургского университета, по кафедре славянской, И. И. Срезневский, в конце своего исследования, во многих и многих отношениях очень замечательного, умел удержаться от крайности, и отнес появление глаголицы к IX-X веку, последовавшее, однако, за появлением кириллицы. Где же и по какому случаю она показалась, этот вопрос благоразумно предоставил он решить дальнейшему времени и разысканиям, спрашивая, впрочем, не могла ли она быть изобретена в Болгарии, каким-нибудь сектатором, противившимся учению Кирилла, и тут же прибавляя, что отвечать на это отрицательно пока нельзя в такой же мере, как и отвечать положительно[5]. Но разыскания, как я сказал уже, произведенный Шафариком, на оснований самих источников и при пособиях, какими не многие могут похвалиться, разыскания, объявленный в 1853 г. в "Памятниках глагольской письменности" (Прага), как введение в "Избор" из этих памятников, тоже не принесли желанного ответа на этот вопрос, когда же, кем и по какому поводу возникла глаголица? Изучив все, что только доступно было ему, сообразив сказанное когда либо и кем либо о ней, а также сличив каждую букву со всеми, доступными современной науке, письменами, он после всех своих поисков, пришел лишь к следующему. Что касается изобретения, сохранения и распространения глагольского письма какими либо сектаторами в царстве болгарском, например: Патаренами или Катарами, Богомилами и Павликиянами, то такое предположение, говорить Шафарик, невероятно, так как оно не имеет за себя никаких показаний. История этих еретиков ясна, учение известно, даже многие из сочинений их дошли до нас; но ни в одном из них нет ни малейшего намека на то, равно как и в памятниках глаголических не заметно решительно никакого уклонения от учения церкви. Кроме того, трудно поверить, чтобы Папа Иннокентий IV, спустя только 32 года по смерти Иннокентия ІІІ-го, грозного преследователя и губителя Катаров во всех их убежищах, особливо в Хорватии и Далматии, чтобы Иннокентий IV-й так легко и охотно согласился, в булле своей к сеньскому епископу, дозволить употребление "еретической азбуки" и отправление богослужения по книгам, писанным ею. То же самое следует сказать и о показании небольшого сказания[6] о Клименте, одном из учеников Кирилла и Мефодия, в котором говорится, что он "вымыслил еще другие знаки для письмен, более ясные, чем те, кои изобрел Св. Кирилл". В творениях Климента ничего не находим о том, чтобы давало нам право разуметь под сими буквами глагольские; а потому известие это просто непросто обирается в таком же источнике, на каком и известие об изобретении глагольских письмен Св. Иеронимом. Но так как по прямым свидетельствам глагольские письмена действительно употреблялись в Болгарии уже в X-XII в., и так как строй и правописание их в некоторых глагольских памятниках совершенно приноровлены к болгарскому наречию, то должно полагать, что устроителем этой болгарской глаголицы было какое-либо духовное лицо, родившееся, или только жившее, в болгарской земле, вероятно, кто-нибудь из учеников первых сподвижников Кирилла и Мефодия, даже просто какой ни есть ревнитель и преобразователь, действовавший в духе другой школы; стало быть, первоначально причина появления этого письма неизвестна; неизвестен также материал, из коего оно составлено, и самое место, где показалось в первый раз. Не хотел ли этот преобразователь дать своим соплеменникам другое письмо для одних лишь духовных и церковных предметов, hieralicum, hierogrammata, literae sacerdotales, кроме общего, большей частью по греческой азбуке составленная, как это водилось и водится у многих восточных народов -- индов, тибетцев, египтян, халдеев и т. п.? Может быть, в месте его жительства находилось уже другое какое письмо, мало кому известное, которым он воспользовался, распространив по образцу кирилловского. Такое письмо могло принадлежать одному из фракийских народов (македонянам, эпирцам, иллирцам и т. д.), либо собственным болгарам, народу северного или урало-алтайского происхождения, либо же самым славянам, имевшим даже, по Храбру, так называемый, черты и рези. По крайней мере, доселе никому еще не посчастливилось найти такое письмо, к которому бы глагольское относилось хоть так, как, например, готское, коптское и кирилловское к греческому; ибо, что до сходства отдельных букв, то его всегда можно отыскать где-нибудь, кто только захочет того непременно. Азбуки, как и языки, больше или меньше сродни одна другой, и относятся если не как дочери к одной матери, по крайней мере, как родственницы между собой. Но все это -- одни догадки, лишенные исторического основания, стало быть, в непреложности.
   Другое предание, более древнее и распространенное, указывает болгарской глаголице колыбель в Хорватии, несмотря на то, что памятники первой несколько старше памятников последней (982 и т. п.); несколько, говорю; но могут найтись и ни чем не уступающие им во времени, потому что в некоторых грамотах встречаются указания на грамоты 1027 и 1025 г., что отчасти и оправдалось уже (см. ниже). Между тем распространение глаголицы в Хорватии, от реки Рашы до Керкы, в епархиях Сеньской, Модрушской и прежней Нинской, на соседних островах, в коих употреблялась она не для одних лишь церковных, но и для гражданские дел и целей, именно: законов, грамот, надписей всякого рода и сношений письменных, все это указываете на такое укоренение ее тут, какого никогда не было в Болгарии. Круглота знаков глаголицы болгарской говорит о той поре, когда уже употреблялось перо и кисть, чего у славян до крещения, как известно, не было; напротив, прямые, отвесные черты глаголицы хорватской и составление букв из двух таких черт, носят на себе признаки большей старины, когда письмена вырезались еще на деревянных и каменных дощечках. Так точно письмена о двух чертах, называемые французами blanches, имеют свой первообраз в письменах, встречающихся на некоторых древнеитальянских надписях. Напоследок, меньшее число букв в хорватской глаголице тоже говорит в пользу старшинства ее перед болгарской: проще, стало быть, старше; а звуки дополняются и совершенствуются постепенно. Письмена эти, конечно, не были письмена в точном смысле слова, но в роде рун, меток, бирок, черт и резей Храбровых, употреблявшихся в весьма тесных пределах, отнюдь же не для списывания книг, каковы Кириллом устроенные и приспособленные. На это указывают и свидетельства истории, когда говорят о том, как еще около VII-го века хорватские князья и старшины подписали один договор свой с папой Иоанном IV-м о том, что не станут более разорять соседних земель[7]. Дитмар Межиборский уверяет, что истуканы, в ретрском капище стоявшие, имели на себе надписи[8]; в Суде Любуши тоже упоминаются "доскы правдодатны"[9] (desky pravdodatne, tabulae legislatoriae, die Gesetzestafeln). Следовательно, тут разумеются не знаки в смысле наших букв, но знаки в смысле черт, ризей, мет, и т. п. (notae, signa), откуда в Русской Правде метельник, scriba, notarius; тут могли быть такие же знаки, какие разумеются в Новгородской 1-й летописи еще под 1208 годом, когда недовольные новгородцы взяли на поток животы посадника: "А что на дощках, а то князю оставиша... и дата дощки Дмитровы Святославу, и бяше них без числа"[10]. Да и немецкие bola, Buch, наше буква, от Buchenholz. Такое письмо или вернее такие знаки, вроде рун, могли быть только зародышами для письма, которыми вольно было составителю азбуки стройной, книжной, воспользоваться, или не воспользоваться. У славян русских, прибалтийских и чешских они ни к чему дальнейшему не повели; но на Адриатическом приморье могли пригодиться, так как здесь больше было соприкосновения с тогдашним образованным миром; но все же пригодиться не прежде Кириллицы. Судим по тому так, что в противном случае Кирилл не мог о том не знать, едва ли стал бы, если бы существовало в том виде глагольское письмо, в каком оно находится в болгарской и хорватской азбуке, строить другое, так как первое было уже хорошо приноровлено к писанию. Да и все, самодревнейшие памятники Глаголыцины проявляют устройство письмен ее по образцу Кириллицы, равно как и язык их болгарский, а не хорватский, впрочем, несколько отличающийся от болгарского в чисто кирилловских рукописях, хотя перевод в сущности ничем не отступает от перевода кирилловского, несмотря на некоторые разности, дополнения и т. п. Особенности языка, чрезвычайно поражающие каждого филолога, указывают только на то, что в том крае, где первые требователи и обрабатыватели Глаголыцины жили, они были в ходу, от того перешли как в кирилловские, так равно и глагольские списки. Потому что, сколько до сих пор известно, свойства даже этого наречия указывают не на хорватский, но на болгарский язык. Рецензия эта во всех славянских землях православного исповедания больше или меньше подвергалась изменениям, как при переложении с глагольскаго письма на кирилловское, так и после от других; но в глагольских списках она уцелела почти до половины XVII в., когда и на нее хорватские епископы глагольского обряда мало по малу стали налагать руку, каковы: Левакович, Пастрич и Караман; последний нарочно изучавший у нас, в России, наши богослужебные книги и по языку их исправлявший уже свои, глагольские. Если бы мы знали наверное родину глагольского извода, дело совсем иной приняло бы вид; статься может, самое даже происхождение глагольских письмен несколько уяснилось бы. Кто и где был первый глаголец или глаголита в Хорватии, также мало известно нам, как и то, кто был им в Болгарии, стало быть и виновником болгаро-глагольской рецензии. Не в окрестностях ли Скадра (Скутари) и Дукли или Диоклеи, в нынешней верхней Албании, в поречье Дрина, следовательно, по соседству с Македонией, в коей и теперь более чем в других краях прежнего болгарского царства, попадаются глагольские рукописи, не здесь ли находилась когда-то точка соприкосновения обеих Глаголиц? Ведь этот край в истории славян болгарских и сербских является на позорище почти раньше всех прочих. Как бы то ни было, только знаем, что Глаголица возделывалась лишь в первом болгарском царстве (1018); во втором же (1186) она совершенно была вытеснена Кириллицей, хотя с нее и после этого времени довольно списывалось еще, но не наоборот. Кроме того, по эту пору ни одного памятника не нашлось в Болгарии, который указывал бы на употребление Глаголицы в делах светских; напротив, в Далматии и Хорватии она не знала в течение целых столетий никакого перерыва в делах церковных и мирских. Оттого нет почти мало-мальски замечательного рода в этих двух землях, который бы не имел у себя какого-нибудь документа, писанного Глаголицей, и притом нередко очень древнего. Вот почему в латинских источниках Глаголица слывет нередко "lingua еrоatica, literae croaticae", в славянских: "хрватска слова", и только с XII столетия появляются для нее названия "глагола, глагольска слова", в противоположность "Кириллице, кирилловскому письму". Во всяком случаи, признаюсь, говорить Шафарик, все это только одна вероятность, отнюдь же не непреложное что либо, отнюдь не чистая действительность. Эта последняя основывается единственно лишь на прямых показаниях памятников, не подверженных ни малейшему сомнению, не допускающих никаких гаданий и т. п. Их-то следует нам искать, или, по крайней мери, дождаться, если хотим знать об этом что либо положительное, верное, а не догадочное, мечтательное. "Уверен, -- прибавляет наш несравненный исследователь судеб родного племени, -- уверен, что начало глагольского письма не останется навсегда для нас тайной, загадкой; напротив, что теперь составляет одно лишь предчувствие, скоро, может быть, обратится в ведение; но вполне убежден, что это ведение возможно только тогда, когда откроются новые показания, новые данные, новые памятники". Вот как думают и действуют настоящие искатели истины. Они предположений своих не выдают за открытия, но первые называют и просят называть их одними лишь предположениями; и пока нет положительного, не строят, для своего и других утешения, воздушных замков; напротив, советуют довольствоваться суровой действительностью, не отчаиваясь в лучшем. Придет это лучшее, и суд наш на него придет, по пословице: когда рожь, тогда и мера.
   В таком положении находился вопрос о древности двух славянских азбук еще в самом конце прошлого года. И что же? Предчувствие, что откроются новые данные для решения его, не обмануло Шафарика.
   27-го декабря истекшего года получил я следующее письмо от него, посланное 11-го декабря (23 н. ст.), из Праги:
   "Посылаю вам при этом предварительное известие о вновь найденных глагольских отрывках. Дальнейшие сведения получите, как скоро они будут изданы. Теперь нельзя ничего сказать. Как это открытие важно для палеографии и истории славянских письмен, легко поймете сами. Библиотека митрополитской Капитулы в продолжение целых столетий была недоступна. В ней находится 1000 пергаменных рукописей, одна другой старше. Найдены также отрывки и целые рукописи чешской старины. Кто знает, что еще время откроет нам нового во всем этом".
   Здесь прекращаю, пока, выписку из письма, чтобы сообщить само упомянутое выше известие. Оно отдельно отпечатано, как приложение к Пражским Ведомостям, на чешском и немецком 7-го (19 н. ст.) декабря, прошлого года, No 299, под заглавием; "Недавно найденные Глагольские отрывки.
   Вот что в нем сказано:
   "В заседании Филологического отдела Чешского королевского общества наук, бывшем 17-го текущего месяца (декабря н. ст.), экстраординарный член его, профессор Гёфлер (Hofler), прежде всего сообщил о недавно открытых им двух чрезвычайной важности глагольских отрывках, после чего ординарный член, библиотекарь Шафарик, прочел исследование свое, в котором представил выводы критического разбора и оценки оных. Рукопись, в коей сохранились эти отрывки, крепко приклеенные изнутри к переплетной доске, находится в библиотеке Пражской митрополитской капитулы, и есть латинский, так называемый, Праксапостол, т. е. Деяния апостольские, Послания их и Апокалипсис; она принадлежит, по меньшей мере, ХІ-му столетию и замечательна, между прочим, также изображением в византийском вкусе, находящемся в самом начале и представляющим торжественное вручение какой-то книги, в виде дара, чешским князем бенедиктинскому аббату, откуда имеем полное право заключить об особенном назначении этой, с таким изяществом изготовленной, рукописи. Сами же отрывки состоят из двух листов, глагольскими буквами исписанных, обязанных началом своим двум писцам, и взятых из рукописей, по всему друг другу современных. Первый, в 27 строк, содержит в себе так называемые светильни (exapostilaria), т. е. небольшие церковные песни, которые поются в праздник во время всенощной после канона, а второй, из 24 строк, антифоны и седальии (кафисмы), употребляемые при богослужении. Но это должно разуметь только о верхней или лицевой стороне отрывков, потому что они, по весьма важным причинам, по эту пору не отделены от переплетной доски; впрочем, наверное полагать можно, что на оборотной стороне находится продолжение этих церковных песней. Хотя язык их в целом совершенно похож на так называемый древне или церковнославянский, какой заключается в древнейших богослужебных книгах; однако в частностях значительно уклоняется от последнего, и, что в высшей степени замечательно, сильно перемешан с формами звуков и слов, свойственным языку, употребляемому в Чехах, Мораве и земле Словенской (Словацкой). Так как, во-первых, переплет рукописи очень стар, а приклейка отрывков одновременна с ним; во-вторых, оба листа уже в ту пору, когда наклеивались, очевидно были чрезвычайно стары и сильно повреждены, т. е. с дырами, надорваны и истасканы: в-третьих, есть основание думать, что с умыслом и по выбору положены сюда, как дорогой памятник, для сохранения; в-четвертых, содержание отрывков более согласно с состоянием греческих богослужебных книг, бывшим до начала Х-го века, нежели с последующим, и, наконец, в-пятых, так как даже внешний вид букв и правописание неопровержимо указывают собой на время, которое значительно старше времени самых древнейших из известных нам доселе глагольских памятников: то все это, взятое вместе, уполномочивает нас отнести происхождение этих отрывков к той поре, которая не многим или вовсе ничем не уступает апостольской деятельности святых Кирилла и Мефодия и их сотрудников в Мораве и Паннонии (862-885). Подробная оценка и объяснение этих важных остатков старины в скором времени изданы будут в свет упомянутыми выше писателями; к ним приложатся текст и перевод, к чему взяты уже все нужные меры.
   Понятно, что предприятие Шафарика требует, прежде всего, всестороннего соображения судеб древнейших памятников кирилловской и глагольской письменности, не говоря уже ничего о том, что при этом ни на миг нельзя упускать из виду и исторических судеб славян западных и отношения их к своим собратьям, преимущественно южных.
   Вот почему он далее пишет мне:
   "Теперь, прошу вас покорнейше, пришлете мне краткое сведение о тех кирилловских рукописях, о которых можно утвердительно сказать, что они списаны с глагольских, т. е. таких, кои, по вашему мнению, мне еще неизвестны. Впрочем, нужды нет, если при этом упомянете и о таком, что уж мне известно. В сочинении вашем: "О времени происхождения славянских письмен", я нашел известие о двух таких рукописях, но, статься можете, с того времени (1855 г.) посчастливилось вам самим, или другим библиографам вашим, сделать новое какое либо открытие в этой области, совершенно мне неизвестное.
   Несколько лет тому назад писал было мне Погодин о каких-то глагольских отрывках пли просто строчках в одной кирилловской рукописи; но более ничего не мог узнать о том от него. Не знаете ли вы чего об этом?"
   Я отвечал ему, что не только знаю этот отрывок, но даже отлитографировал было его к выпуску в свет, несколько лет тому назад, с согласия самого владельца отрывка.
   Заключение письма содержит следующее, не меньшей важности, известие о глаголице:
   "В Хорватии, в городе Новом (Новиград), находящемся в Винодоле (на берегу Адриатического моря, между Сенем, Zengo, и Рекой, Finme, против острова Керка, Vegkia)[11], найдена грамота, писанная глаголическими буквами, с означением 1013-го года. Кроме того, мне присланы еще оттуда же (из Хорватии) глагольские отрывки, чрезвычайно древние.
   Но не в одной Праге и Новом сделаны открытия такой важности в области Глаголицы; осенью 1854 года хорватский писатель, Иван Кукулевич-Сакчинский, председатель Южно-Славянского Общества истории и древностей в Загребе, во время путешествия по приморской Хорватии и Далматии, нашел тоже много замечательных памятников глаголицы. Краткое известие об этом читано было им самим в чрезвычайном собрании Общества 24-го апреля, 1855 года, и напечатано в хорватском журнале "Невен" прошлого года (NoNo 17 и 18), и отдельно.
   Отправившись около половины сентября нашего счисления в путь свой, с согласия бана Елачича, как покровителя Исторического Общества, и будучи вспомоществуем самым местным начальством!", Кукулевич имел две главные цели: собрание источников для истории Хорватов со времени прибытия их в нынешние их жилища до падения королевства в XII веке, и отыскание материалов для жизнеописания художников славянского юга. Но, после этого, он обращал свое внимание и на другие памятники истории и письменности хорватской, рукописи, старинные книги, монеты, изображения и т. п. Начавши с самой вершины хорватского приморья, исследователь продолжал путь свой до реки Цетыни, составлявшей во время Константина Багрянородного границу королевства хорватского на юге. В этот объем вошли также некоторые из островов, как-то: Керк (Veglia), Раб (Arbe) и Насман. Краткость времени и сильные бури, бывшие в ту пору на Адриатическом море, не позволили ему посетить прочих далматских островов, также Дубровника (Ragusa) и Котора (Cattaro), куда в особенности хотелось завернуть путешественнику. Из города Бакра (Buccari), которым начато обозрение, странник наш переправился на остров Керк, средоточие в наше время глаголического богослужения и письменности; они сохранились здесь, благодаря заботам местного духовенства, не в одной лишь церкви, но и в жизни, между тем как во всем прежнем хорватском королевстве, т. е. в Истрии, Далматии, Герцеговине и Боснии, глаголица уцелела только там и сям, без всякого почти отношения к действительности. Стыд и срам был бы для тамошнего священника не уметь чита