Буслаев Федор Иванович
Сравнительное изучение народного быта и поэзии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Главы VIII-X.

СРАВНИТЕЛЬНОЕ ИЗУЧЕНІЕ НАРОДНАГО БЫТА И ПОЭЗІИ*

*) См. Русск. Вѣст. No 10й 1872 года.

Школа этнографическая.-- Ея отношенія къ филологическихъ изслѣдованіяхъ по классической древности.-- Бахофенъ и его сочиненія о правахъ женщины.-- Лѣтописныя сказки славянскихъ племенъ.-- Сказочное родословіе первыхъ русскихъ князей.-- Эпическія преданія о княгинѣ Ольгѣ.

VIII.

   Сравнительная этнографія, внося въ общую раму историческаго развитія культуры всего человѣчества частныя явленія быта цивилизованныхъ народностей древняго и новаго міра, даетъ ключъ къ объясненію не только подробностей миѳологическихъ или сказочныхъ, но и всего нравственнаго состава этихъ народностей, поскольку каждая изъ нихъ въ своей основѣ содержитъ первобытные пласты, общіе всему человѣчеству. Эта необозримо широкая рама, объемлющая языки и нарѣчія всего земнаго шара, заманчивостью своихъ далекихъ видовъ могла бы соблазнить умы поверхностные, довольствующіеся чуткими результатами, и такимъ образомъ повредить авторитету сравнительной науки, еслибы школа этнографическая въ недавней исторіи этой науки не была естественнымъ, необходимымъ послѣдствіемъ болѣе строгой, основанной на грамматическомъ изученіи, школы филологическо-лингвистической, сосредоточенной на языкахъ и народностяхъ арійскаго семейства, и народовъ классическихъ въ особенности. Вѣдисты и филологи, Максъ Миллеръ, Шварцъ и др., обратились къ быту дикарей Стараго и Новаго Свѣта потому что только этимъ путемъ представлялась возможность рѣшить многіе вопросы которые предлагала имъ ихъ арійская или классическая спеціальность. И, безъ сомнѣнія, лучшими дѣятелями на поприщѣ этнографіи будутъ тѣ изъ ученыхъ которые усвоили себѣ грамматическую точность и строгіе пріемы школы филологической и лингвистической, такъ что народная психологія и этнографія рано или поздно будутъ поставлены въ необходимость искать себѣ прочной основы въ сравнительныхъ грамматикахъ языковъ и нарѣчій всего земнаго шара.
   Но въ ожиданіи будущихъ успѣховъ науки, надобно отдать справедливость и тому что уже сдѣлано. Обозрѣніе литературы сравнительнаго изученія народностей, хотя и не разчитанное на полноту, представило бы очень замѣтный пробѣлъ, еслибы я не коснулся дѣятельности одного историка и вмѣстѣ, филолога, который, изслѣдуя классическій бытъ Грековъ и Римляцъ до мельчайшихъ подробностей, независимо отъ школы этнографовъ, съ точки зрѣнія чисто филологической, уже самымъ матеріаломъ по классической литературѣ и искусству былъ вызванъ на рѣшеніе вопросовъ собственно этнографическихъ, направившихъ его изысканія къ тому чтобъ открывать ту древнѣйшую, грубую подкладку греко-римскаго быта лицевая сторона которой доселѣ составляла исключительный предметъ чтителей классическаго міра,-- откапывать изъ-подъ радужныхъ слоевъ классической поэзіи и искусства тѣ темные пласты первобытной грубости которые соприкасаются съ варварствомъ дикарей. Чуждый далекихъ интересовъ всемірной этнографіи, ученый филологъ смотритъ на дикія племена глазами Геродота и другихъ древнихъ писателей и только изрѣдка и случайно кое-гдѣ дополняетъ древнія свидѣтельства извѣстіями новѣйшихъ путешественниковъ; однако результаты добытые имъ въ изученіи классической древности до того важны съ точки зрѣнія сравнительной этнографіи что они цитуются въ этой наукѣ для объясненія нѣкоторыхъ явленій въ бытѣ и доселѣ существующихъ первобытныхъ племенъ, и если эти результаты иногда противорѣчатъ фактамъ предлагаемымъ жизнію современныхъ намъ варваровъ, то это потому только что культурное развитіе даже самаго ранняго доисторическаго періода греко-италійскихъ племенъ стояло уже на высшей ступени въ сравненіи съ первобытною грубостію дикарей.
   Я говорю о профессорѣ Базельскаго университета Бахофенѣ, новѣйшее сочиненіе котораго Сказаніе о Танаквили предлагаетъ самое оригинальное изслѣдованіе римскаго историческаго сказанія въ связи съ миѳологіей, съ исторіей нравовъ, семейнаго, общественнаго и государственнаго быта. Идеи положенныя въ основу этого сочиненія еще лѣтъ за десять были высказаны авторомъ, сначала въ монографіи археологической о надгробной символикѣ, и потомъ въ цѣлой массѣ филологическихъ изслѣдованій культурно-юридическаго содержанія, извлеченнаго изъ длиннаго ряда фактовъ классической миѳологіи и поэзіи, въ связи съ нравами и обычаями. Изслѣдованія эти были изданы подъ названіемъ: Материнское право. Изслѣдованіе о женовластіи древняго міра въ религіозномъ и юридическомъ отношеніи. {Backofen, Die sage von Tanaquil. Eine Untersuchung uber Orientalismus in Rom und Italien. Heidelb. 1870. Рецензіи Герлаха въ Неіdelb. Jahrbuch, d. Liter. 1870, стр. 225, и Либрехта въ Gotting. Gelehrte Anzeigen, 1870, стр. 721. Versuch uber die Grabersymbolik der Alten. Basel. 1859.-- Das Mutterrecht. Еще Untersuchumg ьber die Gynaikokratie der alten Welt nach ihrer religiцsen und rechtlichen Natur. Stuttg. 1801. Рецензія Либрехта въ Gotting, gelehrte Anzeigen. 1862, стр. 383.-- Die Unsterblichkeitslnhre der Orphischen Theologie. Basel. 1867.} Уже одинъ перечень сочиненій показываетъ что Бахофенъ не лингвистъ, а филологъ. Древнеарійская или индо-европейская миѳологія остается у него въ сторонѣ. Онъ изслѣдуетъ не первичные зачатки миѳологическихъ представленій, а тотъ историческій бытъ въ нѣдрахъ котораго созрѣвали религіозныя и нравственныя идеи классическихъ народовъ въ связи съ развитіемъ семейной и государственной жизни. Отсутствіе сравнительной лингвистики, восходящей въ своемъ источникѣ къ священнымъ Вѣдамъ, авторъ вознаграждаетъ самою старательною, копотливою критикой текстовъ классическихъ писателей и надписей греческихъ и римскихъ, и часто предлагаетъ замѣчательно остроумныя, наводящій на глубокія мысли объясненія то отдѣльныхъ стиховъ изъ Гомера или Пиндара, то цѣлыхъ сценъ изъ греческихъ трагиковъ. Его интересуетъ не самое зарожденіе миѳа, а тотъ животворный миѳическій процессъ который, руководствуя бытомъ, создаетъ убѣжденія и выражается въ историческомъ сказаніи.
   Самое заглавіе книги: Материнское право, изслѣдованіе о женовластіи, уже показываетъ намъ что авторъ беретъ своимъ предметомъ тотъ періодъ въ исторіи племени и семьи который стоитъ на срединѣ между скотскимъ зарожденіемъ племени и благоустроенною, позднѣйшею семьей съ отеческою властію во главѣ. Свидѣтельства классическихъ писателей о правахъ матери и жены принадлежатъ уже къ эпохѣ полнаго господства отца въ семьѣ и потому относятся объ этихъ правахъ какъ объ обычаѣ древнемъ, уступившемъ свое мѣсто новому порядку вещей, общепринятому и признанному за единственно правильный и возможный. Старина и преданіе, миѳъ и сказка еще тянутъ къ тому древнему періоду женовластія, съ Амазонками, богинями воительницами и царственными прелестницами, которыя награждаютъ престоломъ своихъ любимцевъ; новый принципъ отеческой власти, въ своемъ зародышѣ присущій уже самымъ раннимъ миѳологическимъ и бытовымъ представленіямъ и языку арійскихъ народовъ, {См. О небѣ-отцѣ въ Вѣдахъ, въ связи съ лат. Jupiter, въ Русск. Вѣстн. 1872 No 105, стр. 667.} былъ принципомъ цивилизующимъ, который усвоило себѣ государственное устройство античнаго міра и закрѣпило для всемірной исторіи въ римскомъ правѣ. Потому періодъ женовластный или, такъ-сказать, матереправный, по самому существу своему, оказался въ противорѣчіи какъ съ классическою древностью, такъ и со всею послѣдующею цивилизаціей человѣческаго рода. Это противорѣчіе Бахофенъ указываетъ на античной почвѣ въ различіи между древнѣйшимъ пеласгическимъ и позднѣйшимъ эллинскимъ, и между древнѣйшимъ этрусскимъ и позднѣйшимъ римскимъ. Такъ какъ женовластіе должно было уступить мѣсто мужскому владычеству, то переворотъ этотъ не могъ иначе совершиться какъ вслѣдствіе борьбы древняго принципа съ новымъ, и притомъ такъ что и при наступившемъ новомъ порядкѣ вещей, порядокъ старый все же давалъ о себѣ звать, глубоко засѣвъ въ народныхъ обычаяхъ, вѣрованіяхъ и преданіяхъ, въ миѳологіи и поэзіи. Во всякомъ случаѣ, какъ все отжившее, этотъ древній принципъ материнскаго права и женовластія въ новомъ порядкѣ вещей, какъ побѣжденный и устраненный изъ жизни, долженъ былъ казаться отсадкомъ грубой старины, невѣжествомъ, варварствомъ, даже безнравственностью, особенно въ связи съ гетеризмомъ. У классическихъ народовъ этотъ женовластный и вмѣстѣ женоподобный принципъ отодвигался къ изнѣженнымъ нравамъ древняго Востока, потомъ въ христіанствѣ ко временамъ язычества, и наконецъ вообще съ женовластіемъ цивилизованный міръ соединилъ понятіе о женоподобіи, развратѣ и грубомъ состояніи быта, не далекомъ отъ нравовъ и обычаевъ дикарей.
   И дѣйствительно, бытъ дикарей Стараго и Новаго Свѣта даетъ намъ самыя положительныя данныя къ рѣшенію вопроса объ юридическихъ правахъ которыми нѣкогда могла пользоваться мать и жена и у народовъ исторической культуры. Пользуясь свидѣтельствами древнихъ писателей, особенно Геродота, Бахофенъ приходитъ къ тому выводу что противъ скотскихъ обычаевъ коммунальнаго раслложенія племени впервые возмутилась женщина, а не мущина, что въ интересахъ женщины, а не мущины, было перейти отъ брака коммунальнаго или свальнаго къ индивидуальному, то-есть къ такому который потомъ принятъ былъ цивилизаціей. Женщина всѣми зависящими отъ нея средствами стремилась къ достиженію разумныхъ правъ личности въ брачномъ союзѣ. Отдавая дань прежнему грубому состоянію нравовъ, она до замужества искупляла себѣ личныя права жены и матери распущенностью гетеризма, возведеннаго до священнаго обряда, и вмѣстѣ съ тѣмъ она завоевывала эти права подвигами амазонства, и если -- рядомъ съ этими явленіями быта -- чрезъ насильственное умыканіе изъ своего рода-племени въ чужой, она становилась въ рабскую зависимость къ мужу, то тѣмъ сильнѣе только въ убѣжденіяхъ и преданіяхъ могъ рисоваться тотъ идеальный образъ личной свободы къ которому она стремилась и который естественно выразился въ миѳахъ и сказаніяхъ о божественныхъ дѣвахъ-воительницахъ, объ Амазонкахъ и германскихъ Валькиріяхъ, о восточной Семирамидѣ, италійской Танаквили и о чешской княжнѣ Любушѣ, польской Вандѣ или въ эпическихъ преданіяхъ о нашей княгинѣ Ольгѣ. Если справедливо было цѣлый отдѣлъ народной поэзіи признать пѣснями женскими, куда относятся пѣсни колыбельныя, свадебныя, многія изъ годовщинныхъ и обрядныхъ, то въ той же мѣрѣ будетъ справедливо приписать женской половинѣ человѣческаго рода значительное участіе въ созданіи и въ передачѣ изъ вѣка въ вѣкъ такихъ идеаловъ и убѣжденій которые надосугѣ слагались въ женскомъ сердцѣ и воображеніи, расписывая новыми узорами ту старобытную основу семейныхъ порядковъ преданіе о которой доселѣ живетъ въ свадебныхъ пѣсняхъ и обрядахъ. Эти завѣтныя убѣжденія и идеалы настолько могли войти въ общій строй эпическихъ сказаній, насколько женщина принимала участіе въ воспитаніи новыхъ поколѣній, вводя ихъ въ міръ поэзіи подъ звуки своей колыбельной пѣсни и напутствуя своими нескончаемыми сказками.
   Впрочемъ, какимъ бы путемъ ни слагались женскіе идеалы въ миѳѣ и сказаніи, исторически несомнѣнно то что въ среднемъ періодѣ исторіи семейнаго и племеннаго быта, отдѣляющемъ коммунальное распложеніе племени отъ семьи съ главенствомъ отца, женщина пользовалась большими юридическими правами, которыя всѣмъ родомъ-племенемъ были принимаемы въ основу его родственнаго единенія; потому что какъ въ отдаленной древности, такъ и теперь, между народами первобытными, права наслѣдства на владѣніе и на власть переходили не по мужской линіи, а по женской, то-есть прямыми наслѣдниками мущины были не его собственныя дѣти, а дѣти сестры. Первоначально этотъ законъ естественно вытекалъ изъ коммунальнаго распложенія, при которомъ возможно было распредѣлять дѣтей только по раждающимъ ихъ матерямъ, но потомъ за этимъ очевиднымъ основаніемъ кровнаго родства осталось предпочтеніе и тогда когда племена переходили уже къ браку индивидуальному. Въ семьѣ уже господствовалъ мущина, и онъ собственно былъ наслѣдникомъ, а не женщина, только онъ получалъ наслѣдство по женской линіи. Такъ въ дикихъ племенахъ Бареа и Базовъ {Munzinger, Ost-Africanische Studien. 1864 стр. 489.} и доселѣ наблюдаются слѣдующія права наслѣдства. Вопервыхъ, собственныя дѣти отъ наслѣдства вовсе устраняются. Затѣмъ, на первой линіи наслѣдуетъ брать оставляющаго наслѣдство, и именно братъ отъ той же матери; на второй линіи наслѣдуетъ старшій сынъ его старшей сестры, на третьей -- ея же второй сынъ и т. д., на четвертой -- сынъ младшей сестры, и только на пятой линіи можетъ наслѣдовать и сама сестра оставляющаго наслѣдство. То же правило наблюдается и въ правахъ мести, которыя переходятъ тоже къ братьямъ и сестрамъ по женской линіи, тогда какъ дѣти не могутъ мстить за своего отца. Базовъ, ведущихъ жизнь въ первобытной дикости, еще сильнѣе, наблюдается это правило, потому что, при неточности брачнымъ узъ, единственнымъ руководствомъ можетъ служить только рожденіе отъ матери. Особенно важно было наблюдать это правило наслѣдованія по женской линіи въ передачѣ верховной власти, для того чтобы лучше сохранить чистоту владѣтельнаго рода, обычай который этнографы указываютъ, напримѣръ, въ племенахъ центральной Африки. Такъ когда въ Нубіи умираетъ царь и оставляетъ послѣ себя сына и племянника по сестрѣ, то наслѣдуетъ не сынъ, а племянникъ по сестрѣ, или, какъ у насъ въ старину говорили -- сестричичъ. {См. выдержки изъ Катрмера у Бахофена Das Mutterrecht, стр. 108. У Славянъ испоконъ вѣку въ точности отличалось особенными терминами родство по мужекой линіи отъ родства по линіи женской. А именно: дядя и тетка по отцу -- стрый и стрыня, а по матери -- уй и уйка; племянникъ и племянница по брату -- братаничъ и братана, по сестрѣ -- сестричичъ и сестрична. Эти старинные термины, и доселѣ употребляемые въ Польшѣ и у Чеховъ, но уже забытые на Руси, свидѣтельствуютъ намъ что въ старину внимательнѣе относились и у Славянъ къ правамъ женской линіи. Лавровскій полагаетъ что только съ XVI вѣка въ письменность нашу стали входить слова племянникъ и племянница въ нынѣшнемъ значеніи, безъ отличія мужской линіи отъ женской, какъ и дядя теперь означаетъ и стрыя и уя; но первоначально племянникъ употреблялся у насъ въ смыслѣ родственника вообще, какъ доселѣ употребляется у Черногорцевъ. См. профессора Лавровскаго, Коренное значеніе въ названіяхъ родства у Славянъ, въ приложеніи къ XII т. Записокъ Академіи Наукъ 1867 года. Замѣчу мимоходомъ что у насъ, по Русской Правдѣ, хотя месть наслѣдуется уже по мужской линіи, но все же на первомъ мѣстѣ является мстителемъ не сынъ за отца, а по правамъ женской линіи -- братъ за брата.}
   Въ тѣснѣйшей связи съ исторіей племени и семьи Бахофенъ полагаетъ развитіе миѳа и сказанія. Принимая, можетъ-быть не безъ натяжекъ, философскую теорію трехъ моментовъ миѳологическаго развитія въ чествованіи земли, луны и солнца, онъ подводитъ къ этимъ, моментамъ три ступени въ развитіи племени и семьи, то-есть, животное распложеніе племени, материнскій принципъ и наконецъ главенство отца. Материнскій принципъ зараждаегся еще въ дикомъ состояніи племенъ, и потомъ получаетъ срою юридическую санкцію въ семьѣ, на первой ея ступени, когда еще отецъ не предъявлялъ своего исключительнаго преобладанія. Это законъ теллюрическаго творчества, состоящій въ связи съ чествованьемъ матери-сырой-землщ законъ этотъ первоначально объемлеть всѣ явленія природы, безразлично замыкая въ своемъ раждающемъ чревѣ -- и высшія и низшія породы, и людей и звѣрей, это, по Бахофену, источникъ права естественнаго (jus naturale), это тотъ инстинктивный законъ природы которымъ объясняются въ миѳахъ и сказаньяхъ всѣ безнравственныя дѣянія боговъ и людей въ ихъ звѣрскихъ, кровосмѣсительныхъ связяхъ. Съ установленіемъ власти отчей или отчества (patemitas) было низложено это естественное право (jus naturale) грубой матеріи: только тогда семья человѣческая выступила впередъ изъ массы прочихъ животныхъ, навстрѣчу новому цивилизующему принципу права человѣческаго (jus gentium), и вмѣстѣ съ тѣмъ религіозный культъ отъ матери земли и луны былъ возведенъ до чествованія солнца и солнечныхъ (или солярныхъ) божествъ и героевъ.
   Какъ рано совершился этотъ переворотъ, видно изъ того уже что въ древнѣйшую эпоху дѣти и племена у народовъ европейскихъ ведутъ свои родословія по отцу, а не по матери. Какъ у насъ, съ окончаніемъ ичъ, уже въ древнихъ лѣтописяхъ дѣти и потомки Олега и Мономаха именуются Олеговичами и Мономаховичами, или, по лѣтописной сказкѣ -- цѣлыя племена -- Радимичи и Вятичи будто бы отъ Радима и Вятка; такъ еще въ греческихъ миѳахъ и у Гомера Ахиллъ по отцу называется Пелеидомъ или Пелидомъ, то-есть Пелеевичемъ, и цѣлыя поколѣнія носятъ названіе Пелопидовъ или Гераклидовъ, то-есть Пелоповичей и Геракловичей, потомковъ Пелопса и Геракла или Геркулеса. {Πηλεὶδης, Πελοπίδαι, Ἡρακλείδης} Точно такъ и въ германской старинѣ дѣти и потомки отмѣчаются по отцу, прибавкою къ его имени окончанія ing, ung и т. п.; и этимъ путемъ образовались названія героическихъ и эпическихъ племенъ или родовъ Нибелунги или Нифлунги, Амалунги, Вилъкинги и т. п. Самое слово Konig, въ древнихъ формахъ -- Konungr, Kuninge и т. п., съ тѣмъ же окончаніемъ ung или ing., соотвѣтствующимъ нашему ичъ, есть не что иное какъ родовичъ. {Kunings, отъ готск. kuni -- родъ, перешло въ наше князь.} Вмѣстѣ съ тѣмъ и самое наслѣдство уже испоконъ вѣку слыветъ у насъ по мужскому принципу -- отчиною и дѣдгтою, соотвѣтственно древнему славянскому закону, дошедшему до насъ въ чешской поэмѣ о судѣ Любуши, что не мать, а отецъ своей челядью управляетъ, и когда умираетъ глава семейства, дѣти всѣ вмѣстѣ владѣютъ наслѣдственнымъ имѣніемъ, выбирая изъ своего рода владыку. {Всякъ отъ (то-есть отецъ) свей челеди воевода.
   Мужи пашу, жены рубы строя.
   И умре ли глава челедина,
   Дѣти всѣ ту сбожьемъ (имуществомъ) въедно владу,
   Владыку си въ рода выберуце.}
   Свидѣтельства древнихъ писателей о правахъ жены и матери у Грековъ и Римлянъ приводимыя Бахофеномъ, какъ было уже замѣчено, относятся ко временамъ уже полнаго господства мужскаго авторитета въ семьѣ и племени, и потому касаются этихъ правъ какъ обычная древняго, который уже давно уступилъ свое мѣсто обычаю позднѣйшему, общепринятому.
   Начну съ Аѳинъ, не потому чтобъ э готъ обычай тамъ сильнѣе и крѣпче удержался, но для того чтобы показать какъ и въ этомъ горнилѣ постояннаго движенія и обновленія греческой жизни все же сохранились слѣды такого первобытнаго преданія, какъ доисторическія права жены и матери. Бахофенъ останавливаетъ вниманіе на одномъ разказѣ Баррона, дошедшемъ до насъ у Августина (De Civ. Dei 18,9). Въ правленіе Кекролса произошло двоякое чудо. Въ одно и то же время возникли вдругъ изъ земли -- масличное дерево и источникъ воды. Устрашенный царь послалъ въ Дельфы спросить: что это значитъ и какъ поступить? Божество отвѣтствовало что масличное дерево означаетъ Минерву, а вода Нептуна, и гражданамъ предстоитъ рѣшить по которому знаменію и по которому изъ двухъ божествъ наименовать свой городъ. Кекропсъ собралъ вѣче, пригласивъ не только мущинъ, во и женщинъ, потому что по тогдашнему обычаю и жены принимали участіе въ публичныхъ совѣщаніяхъ. Мущины подали голосъ за Нептуна, женщины за Минерву, или Аѳину, и такъ-какъ одною женщиной было болѣе, то перевѣсъ остался за богинею, и городъ былъ названъ въ честь ея Аѳинами. Нептунъ прогнѣвался, и выступившее изъ береговъ море наводнило Аѳинскія земли. Тогда, чтобы смягчить гнѣвъ бога, граждане принуждены были надо жить на своихъ женъ троякое возмездіе: онѣ должны были потерять право голоса въ собраніяхъ, дѣти ихъ не должны именоваться по матери, и сами онѣ не должны называться Аѳинянками, то-есть полноправными гражданками города, а только женами гражданъ. Въ этомъ миѳѣ, очевидно, Нептунъ -- представитель правъ отца, Минерва (разумѣется, по древнѣйшему ея культу) -- правъ матери. Слѣдовательно, первоначально и въ Аѳинахъ господствовала въ своихъ правахъ мать и жена: она участвовала въ общественныхъ дѣлахъ, дѣтей своихъ называла по своему материнскому имени, а не по отчеству, какъ потомъ было принято повсюду, и она же, въ честь женскаго божества, наименовала свой городъ Аѳинами, хотя потомъ и должна была уступить свои права мущинѣ, когда пришли тѣ времена когда она и сама стала называться по мужу. {Ubi tu Gaius, ibi ego Gaia.}
   Особенными преимуществами пользовалась жена и мать у Ликіянъ, и долго удерживала за собою свои права. По свидѣтельству древнихъ писателей, Ликіяне не имѣли законовъ писаныхъ и пользовались только древними обычаями. Испоконъ вѣку будто бы господствовали у нихъ женщины, которымъ у нихъ воздавалось больше чести нежели мущинамъ, и наслѣдство переходило по женской линіи, а не по мужской. Геродотъ повѣствуетъ о Ликіянахъ (1, 173) что они имѣютъ одинъ странный обычай, какого нѣтъ въ другихъ народахъ: они называютъ себя по матери, а не по отцу. Если кого изъ Ликіянъ спросить, кто онъ такой, то онъ назоветъ свой родъ по линіи материнской и сдѣлаетъ перечень матерей своей матери. то-есть бабокъ и прабабокъ по матери, и если гражданка вступаетъ въ союзъ съ рабомъ, то ихъ дѣти считаются благородными; если же гражданинъ, хотя бы изъ самыхъ именитыхъ, вступитъ въ бракъ съ рабою, то дѣти ихъ будутъ неблагородныя. При этомъ свидѣтельствѣ невольно припоминается характеристическая отмѣта нашего князя Владиміра, который уже въ древней лѣтописи слыветъ по матери Малушѣ -- рабичичимъ, хотя и имѣлъ отцомъ князя. Такъ назвала его Рогнѣда, и достаточно уже одного этого прозвища чтобы весь разказъ о Рогнѣдѣ отнести къ эпизодамъ народнаго эпоса, сосредоточеннаго къ княжеской личности, которая, въ своей баснословной обстановкѣ, согласно преданіямъ древняго быта, именуется еще по матери.
   Права матери у Ликіянъ были возведены до миѳа о Беллерофонѣ. По Плутарху (De virtut. midier. 9), однажды лютый кабанъ опустошалъ всю страну Гераклеи, истребилъ звѣрей и плоды, и наконецъ былъ убитъ Беллерофономъ. Но когда за спасительный подвигъ герой не получилъ никакой благодарности, тогда онъ проклялъ Ксантійцевъ и умолилъ Посейдона чтобы всю землю ихъ онъ покрылъ безплодными солончаками. Посейдонъ исполнилъ просьбу, и земля оставалась безплодна до тѣхъ поръ пока Беллерофовъ, снисходя къ моленію именно женщинъ, не упросилъ вновь Посейдона чтобъ онъ помиловалъ страну. Отсюда будто бы ведетъ свое начало у Ксантійцевъ обычай именоваться не по отцу, а по матери.
   Такимъ образомъ древнія права матери приводятся здѣсь въ связи съ религіозными воззрѣніями, поскольку культъ матери-земли, ради ея плодородія, сближается съ прямымъ назначеніемъ жены и матери въ семьѣ. Что же касается до Нептуна или Посейдона, какъ въ Аѳинскомъ, такъ и Ликійскомъ преданіи, то море, въ лицѣ древне-арійскаго Урана-Варуны, вмѣстѣ съ небомъ возводится къ одному и тому же божественному существу, которое, какъ элементъ мужской, противополагается женскому -- землѣ, которую, по Гезіоду, Уранъ покрываетъ въ своихъ супружескихъ объятіяхъ. Замѣчательно что въ станѣ Ликіянъ, у которыхъ такими почестями пользовались матери и жены, соединяя свои права съ миѳомъ о Беллерофонѣ, именно въ этой же самой странѣ, совершалъ названный герой и другіе свои подвиги, то-есть покорилъ Амазонокъ и поразилъ Химеру (Иліад. VI, 175--210). Это герой преимущественно ликійскій.
   Особенное значеніе придаетъ Бахофенъ въ Иліадѣ отвѣту ликійскаго же героя Главка на вопросъ Діомеда о его родѣ-племени (Ил. VI, 145--149):
   
   Сынъ благородный Тидея, почто вопрошаешь о родѣ?
   Листьямъ въ дубровахъ древесныхъ подобны сыны человѣковъ:
   Вѣтеръ одни по землѣ развѣваетъ, другіе дуброва,
   Вновь разцвѣтая, раждаетъ: и съ новой весной возрастаютъ:
   Такъ человѣки: сіи нараждаются, тѣ погибаютъ.
   
   Казалось бы что это уподобленіе высказанное на полѣ битвы естественно могло составиться въ воображеніи воина, предъ которымъ, какъ листья съ дерева, падаютъ поражаемые другъ другомъ непріятели. Но чтобы дать понятіе читателю о томъ какъ авторъ Материнскаго права умѣетъ, въ пользу своей теоріи, цитовать, повидимому, вовсе не имѣющія къ ней никакого отношенія и притомъ, казалось бы, самыя незначительныя подробности въ классическихъ текстахъ, я приведу его объясненіе этого эпическаго уподобленія. По Бахофену, въ немъ очевидна основа ликійскаго права матери. Не листъ листу родитель, но всѣмъ листьямъ одна общая мать -- стволъ, матица. Такъ и поколѣнія людей съ точки зрѣнія этого права; потому что, по воззрѣніямъ грубѣйшаго быта, отецъ не имѣетъ инаго значенія какъ только сѣятель, и только-что онъ положитъ сѣмя въ борозду, онъ становится не нуженъ, онъ устраняется, исчезаетъ. Я и кі яи имъ отвѣчаетъ Діомеду, смотря на міръ и людей именно съ той еще точки зрѣнія съ которой нарожденіе рода-племени мало отличается отъ распложенія и всего прочаго на землѣ, будутъ ли то звѣри или растенія. Если замѣчаніе Бахофена. объ этомъ гомерическомъ уподобленіи имѣетъ мѣсто въ вопросѣ о первобытномъ распложеніи племени, то уподобленіе это можетъ получить еще болѣе глубокій смыслъ, если мы возведемъ его къ миѳу о сотвореніи людей изъ деревьевъ и о древѣ жизни, въ родѣ германскаго миѳическаго древа Игдразиль, подъ сѣнію котораго мы должны искать древнѣйшую семью съ правами матери-жены и вѣщей дѣвы.
   Такъ какъ Ликіянъ древніе писатели выводятъ съ острова Крита, то нѣтъ сомнѣнія что и на этомъ островѣ въ той же мѣрѣ господствовало право матери, о чемъ положительное свидѣтельство можно вывести изъ замѣчанія Плутарха что самое отечество, свою родину, Критяне называютъ отъ слова не отецъ, а мать. {То-есть не πατρὶς, а μητρὶς.} И въ русскомъ языкѣ слово отечество означаетъ понятіе уже позднѣйшее, отвлеченное, и потому чуждо простому народу. Названіе же отечества по матери не только вполнѣ соотвѣтствуетъ нашей родинѣ, но и первоначально есть не что иное какъ мать-земля. Потому-то у насъ въ старину, вмѣсто отечества, говорилось просто земля, русская земля, какъ это понималъ и нашъ древній лѣтописецъ, когда началъ свою лѣтопись такими словами: "Се повѣсти времянныхъ лѣтъ, откуду есть пошла русская земля, кто въ Кіевѣ нача первѣе княжити, и откуда русская земля стала есть."
   Бахофенъ не разъ касается въ своей книгѣ сказанія объ Эдилѣ, которое особенно легко объясняется первобытною неурядицей въ семьѣ и племени. Если знаменитое произведеніе Софокла, до самымъ высшихъ тоновъ потрясающаго трагизма, возводитъ уголовный судъ цивилизованной уже нравственности надъ этимъ дважды слѣпымъ, несчастнымъ отцеубійцею и кровосмѣсителемъ; то, по объясненію Бахофена, такой же трагическій уголовный судъ надъ убійцей своей матери Орестомъ, въ Эсхиловой трагедіи Эвмениды, еще глубже вводитъ насъ въ юридическую расправу новаго поколѣнія съ отжившими уже порядками поколѣнія стараго. По автору Материнскаго права, вся сущность этой трагедіи состоитъ въ рѣшеніи бытовой тяжбы между правами матери и отца. Клитемнестра, сошедшись съ новымъ сожителемъ, убиваетъ своего мужа, царя Агамемнона, когда онъ только-что воротился, послѣ девятилѣтняго отсутствія, изъ-подъ Трои, "какъ убиваютъ быка при ясляхъ", говоритъ эпическое уподобленіе. Орестъ, въ отмщеніе за отца, убиваетъ свою мать Клитемнестру. Какъ въ приведенномъ выше аѳинскомъ миѳѣ оба принципа -- права матери и права отца -- поддерживаются Минервою и Непт