Евлахов Александр Михайлович
И. С. Тургенев -- поэт мировой скорби

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Русское Богатство", No 6, 1904.

   

И. С. Тургеневъ -- поэтъ міровой скорби.

I.

   Назначеніе человѣка -- борьба, вѣчная, неустанная борьба съ самимъ собой, съ окружающимъ мракомъ и зломъ для достиженія того наивысшаго счастья, какое возможно на землѣ. Его путь никогда не усѣянъ розами,-- онъ тернистъ и опасенъ, какъ путь, мо которому шелъ великій Данте. Не разъ на этомъ долгомъ пути позорный сонъ овладѣваетъ утомившимся человѣкомъ; не разъ, пробудившись вновь, онъ съ ужасомъ видитъ себя въ темномъ лѣсу и дорогу истины -- потерянной; не разъ ему путь преграждаютъ ужасныя чудовища, а сумракъ ночи зоветъ его на отдыхъ... не разъ, побѣдивъ себя, онъ принимаетъ великія рѣшенія, но вслѣдъ затѣмъ имъ овладѣваютъ мучительныя сомнѣнія и малодушный страхъ, терзаютъ его сердце и колеблютъ разумъ:
   
   "Боязнь людей отводить каждый день
   Отъ честныхъ подвиговъ, какъ призракъ ложный
   Страшитъ коня, когда ложится тѣнь".
   (Данте, Адъ II, 46).
   
   Много нужно умственныхъ и нравственныхъ силъ, чтобы выйти изъ всѣхъ противорѣчій жизни, или даже пассивно противостоять тѣмъ бурямъ, которыя ожидаютъ насъ на каждомъ шагу въ неспокойномъ морѣ нашей жизни. И, конечно, счастливъ тотъ, кто самъ найдетъ въ себѣ достаточно такихъ умственныхъ и -- главное -- нравственныхъ силъ, кто не потеряется въ этомъ опасномъ морѣ и выйдетъ изъ него побѣдителемъ или, по крайней мѣрѣ, -- съ неповрежденной душой. Счастливъ тотъ, кто можетъ безбоязненно смотрѣть прямо въ глаза житейской правдѣ, какъ бы ни была она страшна и ужасна, кто не станетъ прятаться отъ истины ни за какія ширмы и ни въ какіе колпаки... Собственный разумъ и собственное сердце выведутъ его на правильный путь, какъ вывели они Данте, помогутъ ему распутать тѣ противорѣчія, которыя бросаетъ намъ подъ ноги жизнь. "Кого утомляетъ, -- говорилъ Берне, -- малѣйшая неровность дороги, кто сбивается съ толку отъ малѣйшаго противорѣчія, тотъ пусть не ходитъ, не думаетъ,-- ложится въ постель и закрываетъ глаза. "Развѣ есть такая правда, въ которой нѣтъ хоть небольшой доли лжи? Развѣ есть такая красота, которая не имѣетъ своихъ пятенъ? Развѣ есть что-нибудь возвышенное, рядомъ съ которымъ не стоитъ смѣшное?.. Природа сочиняетъ рѣдко, а стиховъ не пишетъ никогда; кому не нравятся ея проза и безриѳменность, тотъ пусть обращается къ поэзіи..."
   Но "бываютъ дни", бываютъ цѣлыя эпохи... Человѣкъ устаетъ бороться съ окружающей его тьмой и неправдой, слишкомъ долго длящаяся ночь кажется ему безконечной и, не видя впереди просвѣта, ни тѣни надежды на лучшее будущее, онъ падаетъ духомъ, и руки его безсильно опускаются. Такія эпохи бываютъ въ жизни "отдѣльнаго человѣка, и цѣлаго общества и, если тамъ и здѣсь онѣ случайно совпадутъ, катастрофа личности неизбѣжна. Не находя опоры ни въ обществѣ, ни въ личной жизни, человѣкъ уходитъ въ самого себя, безпощадно разлагаетъ каждое свое душевное движеніе, каждую мысль, подвергаетъ безпощадному анализу всѣ человѣческія отношенія и неизбѣжно приходитъ къ скептицизму, отъ котораго одинъ только шагъ до пессимизма. Все представляется ему окрашеннымъ въ темныя краски. Сегодня кажется ему, какъ двѣ капли воды, похожимъ на вчера, а завтра до отвращенія похожимъ на сегодня... и воя жизнь человѣческая вдругъ очень ясно представится ему длинной цѣпью сѣрыхъ, скучныхъ дней, пока, наконецъ, какая-то тайная сила, дѣйствующая съ роковой необходимостью, не прерветъ этой безцѣльной, никому ненужной канители, которая называется жизнью. Зачѣмъ все это? для чего?-- встаютъ передъ нимъ мучительные вопросы. Для чего изо дня въ день, изживая самихъ себя, мы, какъ поденщики, работаемъ, сами не вѣря въ полезность и нужность своего труда? Зачѣмъ, стараясь трудомъ заглушить гнетущую насъ скуку жизни, сознаніе ея безцѣльности и собственной безпомощности, мы обманываемъ себя и другихъ, создавая себѣ различныя иллюзіи и прикрываясь болѣе или менѣе красивыми словами, въ которыя сами уже не вѣримъ?
   Какъ примирить всѣ противорѣчія жизни?.. Оптимизмомъ?-- Но онъ не можетъ объяснить вѣчныхъ страданій міра... Пессимизмъ?-- Но вѣдь, не смотря на всѣ страданія, мы живемъ, и все въ мірѣ живетъ и страстно хочетъ жизни во что бы то ни стало во всякой обстановкѣ и при всякихъ обстоятельствахъ... Должно же быть что-нибудь въ жизни -- какой нибудь смыслъ, какая нибудь цѣль!.. Неужели же принять формулу поэта:
   
   "Надо жить -- вотъ они роковыя слова,
   Вотъ она -- роковая задача!.."
   
   Принять безъ разсужденій и покориться ей безропотно?..
   И мы видимъ, какъ человѣкъ мучается, какъ онъ мечется изъ стороны въ сторону, нигдѣ не находя отвѣта на запросы мятежнаго духа. Не въ этомъ ли трагизмъ человѣческаго существованія? Природа дала намъ бренную оболочку обыкновеннаго животнаго и вдохнула въ нее мятежный духъ Прометея, и мечется этотъ духъ днемъ и ночью, не зная покоя и не находя себѣ выхода. "Онъ мучается -- вотъ каково быть смертнымъ и стремиться къ тому, что лежитъ за предѣлами смертнаго міра" ("Манфредъ" Байрона).
   Громадный путь сдѣлалъ умъ человѣка прежде, чѣмъ дошелъ до этого ужаснаго предѣла, дальше котораго идти нельзя. Въ огнѣ инквизиціонныхъ костровъ позналъ онъ движеніе земли, на которий появился. Но этого было ему слишкомъ мало: онъ хотѣлъ знать, куда она несется по безпредѣльному пространству, что даетъ ей это движеніе?
   И онъ узналъ, что границы этого движенія безпредѣльны, что движеніе это совершается по опредѣленнымъ числовымъ законамъ, и что никакая сила не можетъ измѣнить эти законы. Но откуда они? Кто начерталъ ихъ на невидимыхъ скрижаляхъ? Кто или что эта таинственная сила?-- этого человѣку не дано было знать. Смущенный и печальный, онъ ушелъ въ самого себя и началъ изучать тотъ самый пытливый духъ, который смущалъ его этими вопросами. Кто вложилъ его въ мою душу? Кто мнѣ далъ мой пытливый разумъ? Откуда эти мысли, -- то свѣтлыя какъ лазурь неба, то темныя, какъ свинцовыя тучи?.. Какая цѣль моей жизни, и имѣетъ ли жизнь, вообще, какую нибудь цѣль? Зачѣмъ она? Что такое "я" въ огромномъ пространствѣ безконечныхъ міровъ? Что такое жизнь, что такое смерть, которая виситъ каждую минуту надъ моей головой?..
   И человѣкъ узналъ, что ничего этого онъ узнать не можетъ; человѣкъ узналъ, что границы его ума весьма опредѣленны, что дальше извѣстнаго предѣла его мышленіе не можетъ простираться. Однимъ оловомъ, для него стало ясно, что онъ, подобно великому мудрецу Греціи, знаетъ только то, что ничего не знаетъ. Это ужасное сознаніе, и его постигъ человѣкъ. У Гейне есть одно чудное стихотвореніе, подъ заглавіемъ: "Вопросы". У берега шумнаго моря стоитъ юноша и вопрошаетъ волны о вѣковѣчныхъ вопросахъ о смыслѣ жизни, о цѣли мірозданія, о Богѣ... Но... "вѣетъ вѣтеръ, бѣгутъ облака, блещутъ звѣзды, безучастно-холодныя, -- и ждетъ безумецъ отвѣта!".. Этотъ безумецъ-юноша -- печальный символъ всего человѣчества.
   Нѣсколько лѣтъ тому назадъ весь міръ облетѣла странная молва. Въ одномъ изъ маленькихъ нѣмецкихъ городковъ случилось происшествіе, которое нарушило и смутило его тихую, однообразную жизнь. Въ одинъ, какъ принято говорить, прекрасный день полиція констатировала смерть какого то старика-еврея, покончившаго жизнь самоубійствомъ при нѣсколько необычайной обстановкѣ. На дверномъ крюкѣ висѣлъ трупъ старика, а на столѣ лежала раскрытая "Критика чистаго разума" Канта, на одной изъ страницъ которой рукой самоубійцы была сдѣлана надпись: "Не стоитъ жить".... Несчастный старикъ рѣшилъ, что жить не стоитъ, коль скоро съ математической точностью доказано, что умъ человѣческій имѣетъ очень опредѣленныя границы, дальше которыхъ онъ не можетъ ничего познать и никогда ничего не узнаетъ... "Du bist am Ende -- was du bist" -- сказалъ онъ самъ себѣ, какъ Мефистофель Фаусту: ты -- только ты: ты просто человѣкъ и напрасно пытаешься выйти за отведенные твоей ограниченной природѣ предѣлы... Дальше этихъ предѣловъ можетъ быть вѣра во что угодно, каждый баронъ можетъ создать себѣ какую угодно фантазію... но все это будетъ уже только вѣра и фантазія, а не знаніе. Благо тому, кто способенъ примириться съ этимъ, кому область вѣры и фантазіи можетъ всецѣло замѣнить потребность точнаго знанія: словомъ, "блаженъ кто вѣруетъ -- тепло ему на свѣтѣ"!...
   Но если человѣкъ въ вѣрѣ видитъ именно только вѣру и въ фантазіи только фантазію, если разумъ безпощадно разрушаетъ всѣ искусственно созданныя иллюзіи, если, въ силу этого, человѣкъ допускаетъ одну только вѣру -- вѣру во всемогущество разума, и если этотъ всемогущій разумъ, разложивъ самого себя на составныя части, какъ дважды два -- четыре, доказалъ собственную свою ограниченность, ничтожество и безсиліе и съ ужасомъ видитъ крушеніе этой послѣдней своей опоры, -- что тогда остается человѣку? Стоитъ ли тогда жить? Старикъ-еврей рѣшилъ, что не стоитъ. По своему онъ былъ правъ. Ему ничего болѣе не оставалось въ жизни: слишкомъ поздно было создавать какую-нибудь иллюзію, какую нибудь вѣру,-- слишкомъ поздно для того, чтобы можно было въ нее повѣрить. Подобныя средства дѣйствительны только въ юности.
   Не нова въ исторіи человѣческаго сознанія мысль о томъ, что наша жизнь есть только "скоропреходящій сонъ", въ концѣ концовъ, "пустая и глупая шутка", "суета суетъ и всяческая суета"; что все видимое многообразіе явленій, изъ которыхъ она слагается, въ сущности есть лишь сплошная цѣпь сновидѣній -- радужныхъ или мрачныхъ, пріятныхъ или страшныхъ. "Мысли наши, замѣчаетъ Шатобріанъ въ "La vie du christianisme", почти всегда кончаются размышленіемъ о ничтожествѣ человѣка и быстротечности жизни"... Pourquoi douter des songes?-- спрашиваетъ Bernardin de St-Pierre въ "Paul et Virginie": La vie, remplie de tant de projets passagers et vains, est-elle, autre chose qu'un songe?.." {Къ чему сомнѣваться въ снахъ? Наша жизнь, наполненная мимолетными и пустыми предположеніями, развѣ сама не сонъ?}.
   Эта мысль стара, какъ самъ міръ. Она должна была неизбѣжно появиться на зарѣ человѣческаго самосознанія и достигаетъ особенной, почти мучительной остроты въ моменты углубленія человѣка въ себя самого. Величайшіе умы міра не разъ останавливались на этой пессимистической мысли, пытаясь анализировать, развить и обосновать ее. Вспомнимъ пессимистическую философію Будды, мрачное міросозерцаніе Эсхила, вспомнимъ чудную пѣснь хора въ "Эдипѣ-царѣ" Софокла -- о ничтожествѣ жизни и иллюзорности земного счастья, вспомнимъ грустное "Carpe diem" эпикурейца Горація... И далѣе: Шекспира и Шопенгауэра, Леопарди и Байрона, Гёте, Гейне, Ленау и Лермонтова. Вспомнимъ, наконецъ, чудную "комедію" Кальдерона "La vida es sueno" ("жизнь есть сонъ") и ея грустный выводъ:
   
   "Que es la vida?-- Un frenesi;
   Que es la vida?-- Un ilusiòn,
   Una sombra, un ficciòn,
   Y el mayor bien es pequeno,
   Que toda la vida es sueno...
   
   Что жизнь?-- безуміе... Что жизнь?-- иллюзія, тѣнь и созданье нашей мечты. И великое благо въ ней ничтожно, такъ какъ вся жизнь только сонъ.-- По мнѣнію Тургенева, который вообще увлекался Кальдерономъ, это -- "самая величественная драматическая концепція, какую онъ когда-либо видѣлъ или читалъ. Въ ней царитъ дикая энергія, глубокое и мрачное презрѣніе къ жизни" (Письма Тургенева къ г-жѣ Полинѣ Віардо.и пр. Собр. и нэд. Гальперинымъ-Каминскимъ. М. 1900, стр. 25 и пр.).
   Даже великій оптимистъ -- Пушкинъ и тотъ однажды усомнился въ цѣлесообразности жизни и съ горечью спросилъ себя, подобно Кальдерону:
   
   ..... Иль..... вся наша
   И жизнь -- ничто, какъ сонъ пустой.
   Насмѣшка рока надъ землей?.."
   ("Мѣдный Всадникъ").
   
   Мудрено-ли, что такой чуткій художникъ, какимъ былъ нашъ Тургеневъ, тоже не разъ возвращался къ этому мучительному вопросу -- о смыслѣ жизни и цѣли мірозданія? Мудрено-ли, что этотъ вопросъ, повидимому, всегда его мучилъ, а подъ старость и совершенно овладѣлъ его вниманіемъ?..
   О Тургеневѣ писалось очень много, но почти никто не затронулъ этой стороны его личности и творчества, и философское міросозерцаніе его до сихъ поръ остается невыясненнымъ. Настоящій очеркъ и является посильнымъ отвѣтомъ, могущимъ хоть сколько-нибудь заполнить этотъ существенный пробѣлъ въ литературѣ о великомъ писателѣ. Попробуемъ же привести въ систему его разрозненныя мысли и такимъ образомъ возстановить цѣльную картину его философскаго міровоззрѣнія, насколько это представляется возможнымъ.
   

II.

   "Какъ пустъ и вялъ, и ничтоженъ почти всякій прожитый день! Какъ безсмысленно глупо пробѣжали эти часы за часами"!.. Такъ начинаетъ Тургеневъ одно изъ своихъ "Senilia", одно изъ старческихъ "стихотвореній въ прозѣ", озаглавленное: "Завтра! Завтра!"... Но человѣку страстно хочется жить, онъ дорожитъ жизнью, точно какимъ-то дорогимъ, безцѣннымъ сокровищемъ, онъ возлагаетъ самыя несбыточныя надежды на эту жизнь, на себя, на будущее... "О, какихъ благъ ждетъ онъ отъ будущаго"!.. Глупецъ, онъ воображаетъ, что другіе, грядущіе дни не будутъ похожи на этотъ, только что прожитой день. Онъ воображаетъ даже, что этимъ новымъ, непохожимъ на всѣ предыдущіе, днемъ будетъ завтра. "Вотъ завтра, завтра!" -- утѣшаетъ онъ себя, пока это "завтра" не свалитъ его въ могилу...
   Да и чѣмъ другимъ можетъ быть это "завтра", какъ не глупымъ повтореніемъ того же "сегодня" и "вчера" -- съ небольшими варіаціями для разнообразія?!.. Такова жизнь! Ничего новаго въ ней не можетъ быть: все, что въ ней есть, всегда "было, было, повторялось, повторяется тысячу разъ -- и какъ вспомнишь, что все это будетъ продолжаться такъ цѣлую вѣчность -- словно по указу, по закону -- даже досадно станетъ! Да, досадно!" ("Довольно")...
   Но какъ же такъ? Развѣ человѣкъ не созданъ для счастья? Развѣ не ему именно предопредѣлила мать-природа подняться высоко надо всѣмъ существующимъ на землѣ и своею мыслью объять всю безконечность міровъ? Не онъ ли, человѣкъ, этотъ носитель великаго, безсмертнаго духа, столько вѣковъ стремится къ усовершенствованію жизни, къ торжеству добра, разума, справедливости, прогресса?.. Какъ же это совмѣстить съ ничтожнымъ результатомъ его нервной дѣятельности? Тургеневъ отвѣчаетъ намъ на эти вопросы другимъ стихотвореніемъ въ прозѣ: "Природа".
   Поэту снится, что онъ вошелъ въ огромную подземную храмину съ высокими сводами. "Ее всю наполнялъ какой-то тоже подземный ровный свѣтъ. По самой серединѣ храма сидѣла величавая женщина въ волнистой одеждѣ зеленаго цвѣта. Склонивъ голову на руку, она казалась погруженной въ глубокую думу. Я тотчасъ понялъ, что эта женщина -- сама Природа,-- и мгновеннымъ холодомъ внѣдрился въ мою душу благоговѣйный страхъ. Я приблизился къ сидящей женѣ и, отдавъ почтительный поклонъ: "О, наша общая мать!-- воскликнулъ я.-- О чемъ твоя дума? Не о будущихъ ли судьбахъ человѣчества размышляешь ты? Не о томъ ли, какъ ему дойти до возможнаго совершенства и счастья?" -- женщина медленно обратила на меня свои темные, грозные глаза. Губы ея шевельнулись и раздался зычный голосъ, подобный лязгу желѣза:
   "-- Я думаю о томъ, какъ бы придать большую силу мышцамъ ногъ блохи, чтобы ей удобнѣе было спасаться отъ враговъ своихъ. Равновѣсіе нападенія и отпора нарушено... Надо его возстановить.
   "-- Какъ?-- пролепеталъ я въ отвѣтъ.-- Ты вотъ о чемъ думаешь? Но развѣ мы, люди, не любимыя твои дѣти?..
   "Женщина чуть-чуть наморщила брови:
   "-- Всѣ твари мои дѣти,-- промолвила она: -- и я одинаково о нихъ забочусь и одинаково ихъ истребляю.
   Но добро... разумъ... справедливость...-- пролепеталъ я снова.
   "-- Это -- человѣческія слова,-- раздался желѣзный голосъ:-- я не вѣдаю ни добра, ни зла... Разумъ мнѣ не законъ, -- и что такое справедливость? Я тебѣ дала жизнь -- я ее отниму и дамъ другимъ, -- червямъ или людямъ... мнѣ все равно... А ты, пока, защищайся -- и не мѣшай мнѣ!
   "Я хотѣлъ было возражать... Но земля кругомъ глухо застонала и дрогнула, и я проснулся..."
   Еще ярче та-же мысль выступаетъ въ отрывкѣ, рисующемъ настроеніе, которое охватываетъ человѣка въ русскомъ дремучемъ лѣсу. Глубокой, неподдѣльной грустью вѣетъ отъ этого поэтическаго отрывка. Болѣзненно передается каждому это настроеніе, какъ призракъ, преслѣдующее поэта.
   Вотъ это описаніе настроенія одинокаго охотника въ русскомъ дремучемъ лѣсу, относящееся къ 1857 году.
   "Видъ огромнаго, весь небосклонъ обнимающаго бора, напоминаетъ видъ моря. И впечатлѣнія имъ возбуждаются тѣ же; та же первобытная, нетронутая сила разстилается широко и державно передъ лицомъ зрителя. Евъ нѣдра вѣковыхъ лѣсовъ, съ безсмертнаго лона воды поднимается тотъ же голосъ: "Мнѣ нѣтъ до тебя дѣла, -- говоритъ природа человѣку, -- я царствую, а ты хлопочи о томъ, какъ бы не умереть". Но лѣсъ однообразнѣе и печальнѣе моря, особенно сосновый лѣсъ, постоянно одинаковый я почти безшумный. Море грозитъ и ласкаетъ, оно отражаетъ небо, отъ котораго тоже вѣетъ вѣчностью, но вѣчностью, какъ будто намъ чуждой. Неизмѣнный, мрачный боръ угрюмо молчитъ или воетъ глухо -- и при видѣ его еще глубже и неотразимѣе проникаетъ въ сердце людское сознаніе нашей ничтожности. Не однѣ дерзостныя надежды и мечтанія молодости смиряются и гаснуть въ немъ, охваченныя ледянымъ дыханіемъ стихіи,-- нѣтъ, вся душа его никнетъ и замираетъ; онъ чувствуетъ, что послѣдній изъ его собратій можетъ исчезнуть съ лица земли -- и ни одна игла не дрогнетъ на этихъ вѣткахъ; онъ чувствуетъ свое одиночество, свою слабость, свою случайность,-- и съ торопливымъ тайнымъ испугомъ обращается онъ къ мелкимъ заботамъ и трудамъ жизни; ему легче въ этомъ мірѣ, имъ самимъ созданномъ; здѣсь онъ дома, здѣсь онъ смѣетъ еще вѣрить въ свое значеніе и силу...
   "Я присѣлъ на срубленный пень, оперся локтями на колѣни и послѣ долгаго безмолвія медленно поднялъ голову и оглянулся. О! Какъ все кругомъ было тихо и сурово-печально, нѣтъ, даже не печально, а нѣмо, холодно и грозно въ то же время. Сердце во мнѣ сжалось. Въ одно мгновеніе на этомъ мѣстѣ я почуялъ вѣяніе смерти, я почти осязалъ ея непрестанную близость. Я снова почти со страхомъ опустилъ голову; точно я заглянулъ куда-то, куда не слѣдуетъ заглядывать человѣку... Я закрылъ глаза рукою и вдругъ, какъ бы повинуясь таинственному повелѣнію, я началъ припоминать, свою жизнь... Возможно ли? Эта малость, эта бѣдная горсть пыльнаго пепла, вотъ все, что осталось отъ тебя? Это холодное, неподвижное, ненужное нѣчто,-- это я, тотъ прежній я? Какъ! Душа жаждала счастья такого полнаго, она съ такимъ презрѣніемъ отвергала все мелкое, все недостаточное, она ждала, вотъ-вотъ нахлынетъ счастье потокомъ -- и ни одной капли не смочило алкавшихъ губъ?.. О, сердце! Къ чему, зачѣмъ еще жалѣть, старайся забыть, если хочешь покоя, пріучайся къ смиренью послѣдней разлуки, къ горькимъ словамъ: "прости и навсегда". Не оглядывайся назадъ, не вспоминай, не стремись туда, гдѣ свѣтло, гдѣ смѣется молодость, гдѣ надежда вѣнчается цвѣтами весны, гдѣ голубка-радость бьетъ лазурными крылами, гдѣ любовь, какъ роса на зарѣ, сіяетъ слезами восторга, не смотри туда, гдѣ блаженство, вѣра и сила -- тамъ не наше мѣсто!.." ("Поѣздка въ Полѣсье". Соч., VII, 239--240; 248--250).
   Итакъ, добро, разумъ, справедливость, право, свобода -- все это человѣческія слова, хотя великія и утѣшительныя; много людей живетъ ими и для нихъ... Но на самомъ дѣлѣ ничего этого не существуетъ. На самомъ дѣлѣ существуетъ въ природѣ одна вѣчная жизнь, которая сама является самодовлѣющей цѣлью, внѣ которой нѣтъ иной цѣли, для людей одинаково, какъ и для червей: "Человѣкъ -- дитя природы; но она всеобщая мать, и у ней нѣтъ предпочтеній: все, что существуетъ въ ея лонѣ, возникло только насчетъ другого и должно въ свое время уступить мѣсто другому -- она создаетъ, разрушая, и ей все равно: что она создаетъ, что она разрушаетъ -- лишь бы не переводилась жизнь, лишь бы смерть не теряла правъ своихъ... Безсознательно и неуклонно, покорная законамъ, она не знаетъ свободы, какъ не знаетъ добра; отъ вѣка движущаяся, отъ вѣка преходящая, она не терпитъ ничего безсмертнаго, ничего неизмѣннаго" ("Довольно").
   Такова для Тургенева природа, такова жизнь. Люди, эти ничтожные черви и мошки, воображаютъ, что они -- вѣнецъ творенія, что они -- свободныя существа, что жизнь ихъ -- это нѣчто серьезное, полное глубокаго смысла. На самомъ же дѣлѣ она безсмысленна и безцѣльна. Самое страшное въ ней не фантастическія подземныя и небесныя силы... Нѣтъ! Страшно то, что въ ней нѣтъ ничего страшнаго, что "самая суть жизни мелка, неинтересна и и нищенски плоска..." (ibid). Вся жизнь человѣческая -- суета, ненужность и пошлая фальшь... "Вездѣ все то же вѣчное переливаніе изъ пустого въ порожнее, то же толченіе воды, то же наполовину добросовѣстное, наполовину сознательное самообольщеніе,-- чѣмъ бы дитя ни тѣшилось, лишь бы не плакало,-- а тамъ вдругъ, ужъ точно какъ снѣгъ на голову, нагрянетъ старость -- и вмѣстѣ съ нею тотъ постоянно возрастающій, все разъѣдающій и подтачивающій страхъ смерти... и бухъ въ бездну! Хорошо еще, если такъ разыграется (sic!) жизнь! А то, пожалуй, передъ концомъ, пойдутъ, какъ ржа по желѣзу, немощи, страданія...* ("Вешнія воды").
   Не бурными волнами покрытымъ, какъ описываютъ поэты, представляется нашему писателю жизненное море... Нѣтъ, оно рисуется въ его воображеніи "невозмутимо-гладкимъ, неподвижнымъ и прозрачнымъ до самаго темнаго дна". Человѣкъ сидитъ въ маленькой, валкой лодкѣ,-- а тамъ, на этомъ темномъ, илистомъ днѣ, на подобіе громадныхъ рыбъ, едва виднѣются безобразныя чудища: всѣ житейскіе недуги, болѣзни, горести, безуміе, бѣдность, слѣпота.
   "Это отвратительное чудовище извивается, ползетъ все выше и выше, протягиваетъ къ человѣку свои грязныя щупальцы все ближе и ближе... И не уйти отъ него некуда человѣку: день урочный придетъ, и перевернетъ оно лодку" (ib).
   Эта ужасная картина разрушенія человѣческой жизни явственно стоитъ передъ глазами поэта, повсюду преслѣдуетъ его, и онъ не можетъ отъ нея избавиться... Это ужасное чудище -- символъ смерти и разрушенія, и вотъ почему Тургеневъ-человѣкъ содрогается при мысли о немъ.
   Но не самое это чудище, не самая смерть и разрушеніе страшны Тургеневу-мыслителю: ему опять-таки страшна та безцѣльность, безсмысленность и, такъ сказать, нераціональность жизни, которая въ нихъ выражается. Бороться съ этимъ безполезно: такъ всегда было, есть и будетъ; не сегодня и не вчера народились эти чудовища: они всегда тамъ, гдѣ человѣкъ, и пойдутъ съ нимъ до скончанія вѣка.
   Если бы въ наше время вновь народился Шекспиръ, то "его проницательный взоръ не открылъ бы ничего новаго въ человѣческомъ быту: все та же пестрая и въ сущности несложная картина развернулась бы передъ нимъ въ своемъ тревожномъ однообразіи. То же легковѣріе и та же жестокость, та же потребность крови, золота, грязи, тѣ же пошлыя удовольствія, тѣ же безсмысленныя страданія во имя... ну, хоть во имя того же вздора, двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ осмѣяннаго Аристофаномъ, тѣ же самыя грубыя приманки, на которыя такъ легко попадается многоголовый звѣрь -- людская толпа, тѣ же ухватки власти, тѣ же привычки рабства, та же естественность неправды -- словомъ, то же хлопотливое прыганье бѣлки въ томъ же старомъ, даже не подновленномъ колесѣ... Шекспиръ опять заставилъ бы Лира повторить свое жестокое: "нѣтъ виноватыхъ", что другими словами значитъ: "нѣтъ и правыхъ... ("Довольно").
   Въ самомъ дѣлѣ: "кто бываетъ когда нибудь въ чемъ нибудь виноватъ -- одинъ? Или, лучше сказать, всѣ мы виноваты, да винить-то насъ все-таки нельзя" ("Переписка", соч. VII, 104). Однимъ словомъ, Тургеневъ вполнѣ согласенъ съ Шекспиромъ, что "наша жизнь -- одна бродячая тѣнь; жалкій актеръ, который рисуется и кичится какой нибудь часъ на сценѣ, -- а тамъ пропадаетъ безъ вѣсти; сказка, разсказанная безумцемъ, полная звуковъ и ярости -- и не имѣющая ровно никакого смысла." ("Макбетъ", V, 5).
   А человѣчество... скажемъ словами Гейне, которыми какъ нельзя лучше выражается мысль о немъ самого Тургенева: "Человѣчество, этотъ герой, который безпрестанно умираетъ и безпрестанно воскресаетъ, безпрестанно любитъ, безпрестанно ненавидитъ,-- больше любитъ, чѣмъ ненавидитъ,-- сегодня пресмыкается, какъ червь, завтра орломъ взлетаетъ къ самому небу, сегодня заслуживаетъ дурацкій колпакъ, завтра -- лавровый вѣнокъ, но чаще -- и то и другое вмѣстѣ, великій карликъ, маленькій великанъ, гомеопатически приготовленный богъ, -- но всегда существуетъ... О, не будемъ слишкомъ много говорить о геройствѣ этого героя, не будемъ, изъ скромности и стыда" ("женщина Шекспира").
   Нужно, однако, оговориться. Тургеневъ, какъ и Гейне, правда, презираетъ людей, но въ то же время и жалѣетъ ихъ,-- жалѣетъ потому, что не они устроили эту безсмысленную, безцѣльную жизнь: они вошли въ нее не хозяевами, а рабами.
   Если безсмысленна и безцѣльна жизнь, то вѣдь и люди -- слѣпы, безпомощны, несчастны и потому жалки. Жизнь будетъ вѣчно безсмысленна и безцѣльна, но и люди вѣчно будутъ слѣпыми, безпомощными, несчастными созданіями -- презрѣнными и въ то же время жалкими. За что же винить ихъ?.. Въ этомъ пунктѣ Тургеневъ-мыслитель радикально расходится съ Л. Толстымъ, Ничше и вообще со всѣми проповѣдниками царства Божія на небѣ или на землѣ, возстававшими противъ временной порчи людей, призывавшими людей обновиться и на развалинахъ отарой жизни создать новое идеальное человѣчество, вѣрившими въ конечное торжество добра и правды на землѣ. Тургеневъ не вѣритъ въ эти химеры, не вѣритъ въ возможность превращенія человѣка въ сверхчеловѣка (въ той или иной формѣ), а слѣдовательно -- и въ возможность перемѣны человѣческой жизни къ лучшему. "Человѣкъ" -- это звучитъ для него далеко не гордо: напротивъ, онъ полагаетъ, что человѣкъ всегда останется человѣкомъ, останется тѣмъ, что онъ есть, т. е. совершеннѣйшимъ ничтожествомъ. Подобно m-me Аккерманъ ("Pensées"), онъ не скажетъ человѣчеству: "Иди впередъ!" -- Онъ скажетъ ему: "умирай, потому что никакой прогрессъ не улучшитъ твоей участи на землѣ". Все къ худшему въ этомъ худшемъ изъ міровъ.-- Не на вратахъ ада, а въ преддверіи жизни нужно написать дантовское: "оставьте всякую надежду, входящіе сюда!.."
   У Тургенева нѣтъ вѣры въ человѣка, въ его нравственную силу, какъ нѣтъ ея у Леопарди, Гейне, Ленау, Шатобріана, Лермонтова. Но особенно близокъ онъ по міросозерцанію къ Байрону и Шопенгауэру, который былъ его любимымъ писателемъ. Его пессимизмъ проведенъ съ такой же безпощадной послѣдовательностью, какъ и у великаго поэта міровой скорби и не менѣе великаго философа-пессимиста. Приглядимся поближе къ оттѣнкамъ философской мысли нашего писателя.
   Жизнь -- мелка, неинтересна, нищенски плоска и не имѣетъ никакого смысла, никакой цѣли.
   Человѣкъ -- ничтожество, полное ничтожество, съ какой стороны на него ни смотри.
   Право, справедливость, свобода, добро, разумъ, истина -- все это человѣческія слова, представленія, не имѣющія въ мірѣ дѣйствительности соотвѣтствующихъ реальностей.
   Вотъ выводы, которые могли быть сдѣланы до сихъ поръ. Всѣ доводы въ пользу раціональности и смысла жизни, такимъ образомъ, разбиты...
   Только передъ двумя доводами останавливается Тургеневъ какъ бы въ нерѣшимости, -- но и то на самое короткое время, точно для того, чтобы, сведя и ихъ "на нѣтъ", сдѣлать еще болѣе ужаснымъ