Громека Михаил Степанович
Последние произведения гр. Л. Н. Толстого

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Статья первая.

Послѣднія произведенія гр. Л. Н. Толстого.
(Посвящается памяти С. С. Громеки.)

"Анна Каренина".

I.

   "Анна Каренина" имѣла странную участь въ нашей литературѣ и публикѣ,-- еще болѣе странную, чѣмъ прежнія произведенія ея автора. Не то странно, что романъ во многихъ вызвалъ осужденія. Это бываетъ всегда съ самыми великими произведеніями поэзіи. Долгіе годы должны пройти, пока за созданіемъ художника установится опредѣленное мнѣніе, пока это мнѣніе сдѣлается общимъ и непререкаемымъ достояніемъ. Странно другое,-- странно, что осужденіе направлено на то, чему осуждающіе, еслибъ они были послѣдовательны, должны бы, напротивъ, сочувствовать. Тенденціозные критики осуждали романъ за его безцѣльное будто бы творчество, за отсутствіе тенденціи, не видя, что всѣ, такія поэтически-чудныя, страницы "Анны Карениной" перенизаны очень рѣзко звучащей разсудочною тенденціей. Другіе же, не любящіе тенденцій, искали въ романѣ общественной или другой какой-нибудь идеи и нападали на него за его невсегда удачныя тенденціи, проглядѣвъ, изъ-за раздраженія споромъ, его истинную и глубокую идею, за которую могли бы простить автору всѣ второстепенные недостатки. И тѣ и другіе равно остались недовольны.
   Можетъ-быть, отъ нашей современной критики, бѣдность которой ни для кого не составляетъ тайны, и нельзя было, при появленіи произведенія истинно замѣчательнаго, ожидать ничего" кромѣ "печальнаго недоразумѣнія". Дѣйствительно, перечитывая теперь, пять лѣтъ спустя, отзывы важнѣйшихъ органовъ печати о романѣ гр. Толстого, выносишь до крайности дисгармоническое впечатлѣніе.
   Но вѣдь за критикой и литературой стояло все читающее общество, котораго мнѣніе, хотя бы и не выраженное, всегда вытекаетъ изъ источника болѣе глубокаго и прозрачнаго, нежели литературныя направленія всякой данной и тѣмъ болѣе нашей, уже разлагающейся, литературной эпохи. А въ отношеніи общества къ "Аннѣ Карениной" также не было полноты сочувствія, и, несмотря на очарованіе ея поэтическихъ картинъ, въ глазахъ большинства "Война и миръ" остается первымъ и высшимъ произведеніемъ гр. Толстого.
   За тѣмъ общественнымъ слоемъ, который питается газетными мнѣніями, былъ еще другой, гораздо болѣе многочисленный, не имѣющій опредѣленной системы мнѣній. Онъ просто принималъ то, что было дѣйствительно хорошо въ романѣ, и просто игнорировалъ то, чему не могъ въ немъ сочувствовать.
   Все это произошло, во-первыхъ, потому, что въ романѣ дѣйствительно не было художественной цѣльности, соразмѣрности и единства. Его quasi-антиобщественная тенденція, проведенная иногда съ замѣтнымъ раздраженіемъ и утрировкой, нарушала художественную цѣлостность впечатлѣнія и, за непріятно отвлекающимъ тономъ полемики, скрывала глубокую и вѣрную идею произведенія такъ далеко, что эта идея для большинства осталась незамѣченной. А множество отдѣльныхъ, по всему роману разбросанныхъ, картинокъ, безъ ясной связи съ его основною мыслью,-- картинокъ, гдѣ художникъ, казалось, отдавался одной своей страсти къ живописи деталей, еще помогало впечатлѣнію безцѣльнаго творчества, въ сущности совершенно ошибочному. Такое нестройное соединеніе истинной поэзіи, глубокой, по самой своей возвышенности и оригинальности, не всѣмъ доступной идеи, отрывочныхъ увлеченій однимъ мастерствомъ и, наконецъ, сильно импонирующей тенденціи разсудочнаго свойства,-- производило дисгармоническое впечатлѣніе и вызывало разнообразныя обвиненія, большею частью одновременно и вѣрныя, и невѣрныя.
   Но была еще и другая, гораздо болѣе общая, причина, поведшая со стороны публики и литературы къ нападкамъ на романъ гр. Толстого. Дѣло въ томъ, что основныя точки зрѣнія, духъ, направленіе художника оказались слишкомъ далеко отошедшими отъ воззрѣній и умственнаго склада большинства его читателей. Художникъ творилъ въ направленіи, реакціонномъ господствующему. Онъ пошелъ дальше и вѣрнѣе, и потому его созданіе не могло быть понятно вполнѣ, не могло не вызвать въ большинствѣ осужденія и несочувствія. Читающее общество и литература у насъ, какъ и на Западѣ, все еще питаются старой раціоналистическою почвой, а поэзія гр. Л. Толстого, его идеи и задушевныя симпатіи всѣ вышли изъ источника совсѣмъ иного -- изъ области непосредственнаго чувства. Раціоналистическая критика и поэтическій проповѣдникъ непосредственнаго начала, цѣльнаго воззрѣнія на людей, природу и Божество, не могли понять другъ друга: они какъ бы жили въ двухъ частяхъ свѣта и встрѣтиться не могли. Отсюда -- осужденіе критики, отсюда также раздражительный тонъ и утрировка самого автора и отсюда -- его разсудочная тенденція, потому что и онъ все же не могъ безусловно, вполнѣ, отрѣшиться отъ духа окружающей и, несмотря на носимые ею элементы внутренняго разложенія, все еще фактически господствующей атмосферы. Критика, равно тенденціозная и не тенденціозная, отправлялась отъ одинакихъ точекъ зрѣнія, дѣйствовала на одной разсудочной почвѣ и потому, отвергнувъ мелкія тенденціи гр. Толстого, не замѣтила его крупной идеи вовсе. Критика заявила, что романъ гр. Л. Толстого не имѣетъ никакого общественнаго содержанія, никакой общественной и потому никакой художественной идеи, наполненъ безцѣльными психологическими изысканіями и не имѣетъ никакого другого значенія, кромѣ отрывковъ изъ записной книжки диллетанта-психолога, и притомъ еще въ аристократическомъ тонѣ. И потому критика не поняла, что въ своемъ романѣ гр. Л. Толстой, въ противоположность разсудочной идеѣ современной литературы, выражалъ съ глубокимъ убѣжденіемъ и замѣчательнымъ художественнымъ ясновидѣніемъ идею непосредственнаго и цѣльнаго міросозерцанія, и что эта идея и есть общественная идея романа, а потому и его истинное художественное содержаніе.
   Не тамъ только общественная идея, гдѣ говорится объ исправникахъ, о министерствахъ, земствахъ, о газетахъ, о соціалистахъ, обо всѣхъ текущихъ формахъ общественной жизни, но и тамъ также, гдѣ выводится умственный складъ общества, кругъ его нравственныхъ понятій и духовнаго содержанія, изъ котораго выходятъ всѣ эти формы, какъ внѣшнее его выраженіе. И еще болѣе общественной идеи тамъ, гдѣ на мѣсто прежней, обветшавшей, но все еще господствующей, идеи жизни предлагается другая, новая, т.-е. въ сущности старая, но давно забытая и потому опять новая, болѣе глубокая и совершенная, которая можетъ исцѣлить и обновить и самыя общественныя формы. Здѣсь надо искать идеи^ точекъ зрѣнія, а потому и общественнаго значенія романа гр. Толстого, и на этомъ полѣ его судить. Но до сихъ поръ его судили и критиковали со всѣхъ точекъ зрѣнія, кромѣ его собственной. Даже г. Евгеній Марковъ, ближе всѣхъ подходившій къ истинному критерію созданій гр. Л. Толстого, не могъ овладѣть имъ и примѣнить-его вполнѣ, потому что самъ этотъ талантливый рецензентъ все же для этого слишкомъ большой раціоналистъ, и разсудочная мѣрка, несмотря на большое художественное чутье и блестящія описанія деталей, и тутъ, какъ и всегда въ его статьяхъ, помѣшала ему понять главную идею произведенія.
   Былъ еще одинъ отзывъ, который также довольно близко указывалъ на направленіе романа, но также далеко оставался отъ истинной оцѣнки его значенія. Этотъ отзывъ былъ помѣщенъ въ газетѣ Голосъ за 1876, кажется, годъ и подписанъ буквою Z. Въ немъ говорилось, что романъ гр. Толстого враждебенъ духу господствующаго раціонализма, что въ немъ много романтизма, борьбы темнаго чувства съ торжествующею ясностью ума. Тутъ было признаніе, что побѣдное шествіе свѣтлаго умомъ раціонализма разрушаетъ многія нѣжныя, святыя и поэтическія стороны человѣческой природы, но въ утѣшеніе говорилось, что нѣтъ надобности теперь много думать о томъ, хорошо это или дурно,-- будущее, дескать, покажетъ это само собою,-- теперь надо радоваться успѣхамъ днесь господствующаго начала и сожалѣть о томъ, что борьба темныхъ романтическихъ силъ съ солнцемъ безсмертнымъ ума облекается въ такія очаровательно-поэтическія, благоуханно-прекрасныя формы, какъ "Анна Каренина" гр. Л. II. Толстого. Тутъ краткое и ясное повтореніе мыслей г. Евгенія Маркова.
   Да, съ этимъ мы согласны. Мы тоже думаемъ, что сущность художественной дѣятельности гр. Л. Толстого есть проповѣдь враждебнаго раціонализму непосредственнаго воззрѣнія на жизнь. Іо мы не можемъ согласиться съ оцѣнкой значенія этой проповѣди. Мы убѣждены, что если къ цѣльному направленію гр. Л. Толстого можно примѣнить, опредѣленіе реакціоннаго, то лишь въ смыслѣ не регрессивной реакціи, а прогрессивнаго воздѣйствія хотя и старыхъ, но законныхъ и истинныхъ началъ.
   Люди долго шли въ направленіи имъ противоположномъ, увлеченные вѣрой въ логическій разумъ, удаляясь отъ цѣлостной связи съ жизнью природы и ея идеей Божества. Они шли по этой дорогѣ очень долго, съ тѣхъ поръ еще, какъ схоластики впервые оторвали разсудочную силу отъ непосредственнаго чувства и поставили ее надъ послѣднимъ какъ безапелляціоннаго судрю. Людямъ нужно было пройти очень длинный путь увлеченія своимъ новымъ идоломъ, отчаянныхъ жертвъ въ честь своего новаго бога, потомъ тоски, разочарованія внутреннею пустотой и разложеніемъ. И теперь, когда большинство все еще самодовольно наслаждается своей поверхностной и легкою мудростью, болѣе глубокія натуры опередили ихъ и раньше увидѣли то, что есть конечный и неизбѣжный результатъ этого quasi-побѣднаго раціонализма, они снова дали непосредственному началу чувства его старое и законное мѣсто въ познаніи истины и, вооруженные имъ, снова увидали ея неизмѣнныя, вѣчныя формы.
   Если прослѣдить одно за другимъ всѣ произведенія гр. Л. Толстого, то станетъ несомнѣннымъ, что они выражаютъ рядъ фазисовъ именно такой исторіи души ихъ автора. И если посмотрѣть безпристрастно на настроеніе умовъ и въ западной литературѣ, и въ нашей, то необходимо будетъ признать, что, несмотря на увлеченіе большинства новыми формами раціонализма, позитивизмомъ всѣхъ его сортовъ,-- количество людей, идущихъ далѣе его одностороннихъ результатовъ и вѣрующихъ непосредственно и цѣльно, все возрастаетъ. Гартманъ у нѣмцевъ, Вл. Соловьевъ у насъ -- еще очень одиночныя, но уже очень характерныя и знаменательныя явленія. Ихъ спиритуалистическая философія не есть лишь простое выраженіе ихъ личныхъ взглядовъ; она есть выраженіе невольнаго и еще затаеннаго недовольства эпохи ея разсудочнымъ міросозерцаніемъ. Поэтическія произведенія гр. Л. Н. Толстого выражаютъ именно этотъ моментъ исторіи духа, и это выраженіе есть ихъ высокая, оригинальная и истинная идея, и идея не только философская, но и общественная, потому что, она обнимаетъ ту духовную сущность, которая составляетъ основаніе и содержаніе всѣхъ внѣшнихъ формъ Современной общественной жизни, потому что явленія гражданской, политической и частной жизни -- лишь единичныя выраженія наступившаго момента въ исторіи общественной души, а въ ея исторіи отношеніе къ общимъ вопросамъ жизни играетъ неизмѣримо-важнѣйшую роль, чѣмъ это теперь принято у насъ думать. Способы рѣшенія этихъ вопросовъ отражаются на нравственныхъ мѣркахъ, на ближайшихъ идеалахъ, на средствахъ къ ихъ достиженію. Они даютъ тонъ всему остальному, и этотъ тонъ дѣлаетъ музыку, теперь такую печальную, кажущуюся безнадежной.
   Вотъ въ этомъ именно смыслѣ мы, противно общепринятому мнѣнію, осмѣливаемся утверждать, что романъ гр. Л. Н. Толстого имѣетъ идею, и не только идею, но идею возвышенную, и истинную не только въ философскомъ значеніи, но имѣющую также и глубокое современное общественное значеніе,-- идею общественную.
   Въ оцѣнкѣ отдѣльныхъ лицъ романа и особенно двухъ главныхъ -- Левина и Анны -- мы постараемся доказать это яснѣе, насколько вещи этого рода доступны доказательству вообще и насколько такія, доказательства доступны нашимъ средствамъ. И такъ какъ мы убѣждены, что идея гр. Л. Толстого открывается не только въ его произведеніи, по, можетъ-быть, еще яснѣе въ томъ, какъ отнеслась къ нему наша литературная критика, то мы постараемся въ этой попыткѣ разбора представить и самый романъ, и нѣкоторыя самыя характерныя изъ вызванныхъ имъ мнѣній -- такъ, чтобъ они взаимно другъ друга объясняли.
   Мы совсѣмъ не надѣемся на успѣхъ нашей попытки и потому, что сомнѣваемся въ нашей способности выразить и доказать мысль, критерій которой лежитъ въ такой ультра-субъективной области, какъ непосредственное чувство, доступное передачѣ, но не доказательству, и еще потому, что по самой сущности ея мы не можемъ разсчитывать на сочувствіе къ ней большинства, имѣющаго другія симпатіи, другую вѣру. Но все же мы рѣшаемся ее выразить -- изъ человѣческой потребности говоритъ вслухъ то, что думаешь и во что вѣришь.
   

II.

   Графъ Толстой не пишетъ длинныхъ біографическихъ введеній къ образамъ своихъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ,-- онъ не имѣетъ этой слабости, свойственной даже такимъ талантамъ, какъ Тургеневъ. Гр. Толстой сразу, безъ предисловій, безъ всякихъ декоративныхъ машинъ, сразу вводитъ насъ въ свой чарующій міръ. Между этимъ міромъ и впечатлѣніемъ читателя нѣтъ никакихъ посредствующихъ приспособленій. Какъ будто мгновенно поднявшаяся занавѣсь открываетъ полную жизненности и красоты картину, поражающую своею неожиданностью правды.
   Первый разъ мы видимъ Анну въ вагонѣ, когда ее случайно встрѣчаетъ Вронскій,-- видимъ всего на нѣсколько минутъ,-- но образъ ея такъ полонъ типической красоты, онъ такъ одушевленъ, что быстрота впечатлѣнія не можетъ ослабить его жизненности и силы. Ея индивидуальныя черты выступаютъ такъ быстро и сразу, какъ въ темной комнатѣ на полотнѣ мгновенныя фигуры волшебнаго фонаря. Въ это краткое мгновеніе мы видимъ на лицѣ Анны оживленнымъ ея характерное выраженіе,-- выраженіе той красоты, ищущей и раздающей счастье, которую потомъ уловилъ въ ней художникъ Михайловъ и передалъ въ портретѣ, восхитившемъ Левина.
   Но теперь не портретъ, а живая Анна взглянула на Вронскаго.
   Да, эта черта жажды счастья и способности ее возбуждать въ другихъ была основаніемъ характера Анны. Оживленная и облагороженная красотою страсть была главнымъ ея свойствомъ Де долгъ, не идея, не сложные интересы высокаго чувства, не тревожные порывы пытливаго ума,-- не это лежало въ основаніи нравственнаго склада Анны. Анна вся была страсть, облеченная въ чарующія формы классически изваянной, строго совершенной тѣлесной красоты,-- страсть, смягченная русскою задушевностью и прямотой, врожденною честностью натуры и тою чуткостью воспріимчивой души, которая дѣлала ее способной вбирать въ себя лучшее отвсюду, даже изъ того насквозь разложеннаго свѣтскаго круга, къ которому она внѣшнимъ образомъ примыкала по своему происхожденію и общественному положенію мужа. Она взяла оттуда тонкую простоту и изящество формъ, свободу и достоинство привычекъ -- и осталась чужда внутренней пустотѣ и нравственной гнилости аристократическаго типа. Но надъ этимъ сложнымъ, привлекательнымъ соединеніемъ пластической красоты, симпатіи, задушевной искренности и изящества природы -- надъ нимъ преобладала страстность темперамента на эстетически-чувственной основѣ.
   Чего-чего только у насъ не говорили объ этомъ прелестномъ, полномъ жизненной правды, созданіи гр. Толстого! Одни, утрируя его мысль, возводили Анну на совсѣмъ несвойственный ей героическій пьедесталъ идеальной русской женщины. Другіе впадали въ противоположную крайность, низводя характеръ Анны до понятія обыденной развратной женщины. Третьи держались безличной середины и считали ее просто взбалмошной и вздорной дамой, самаго обыкновеннаго свойства особой съ растрепанными чувствами. Въ дѣйствительности же Анна не была ни тѣмъ, ни другимъ, ни третьимъ. Она просто была страстная женщина, жившая для одной лишь любви и ей принесшая въ жертву семью, общественное положеніе и, наконецъ, самую жизнь. Она была послѣдовательна и цѣльна; въ своемъ основномъ стремленіи она шла до конца и въ этомъ была ея главная сила. Но страстность натуры была въ то же время и ея слабостью, источникомъ непрочности ея жизни. И она погибла жертвой собственной страсти, безсознательно нарушившей непреложные законы человѣческаго общежитія и нравственности. Очень молодою дѣвушкой она вышла замужъ по разсчету, за человѣка стараго и совсѣмъ несоотвѣтствовавшаго ея характеру. Тогда она пренебрегла любовью, не зная, что создана для одной лишь любви,-- ни зная, что когда страсть въ ней проснется, она разобьетъ ея непрочную и лживую семью и съ нею унесетъ также и ея счастье и ея жизнь. Завязка ея трагическаго романа лежала не въ случайной встрѣчѣ съ Вронскимъ, а раньше, въ ея замужствѣ съ человѣкомъ ей внутренно чуждымъ, не могшимъ дать ей того, что ей было нужно -- живой и страстной любви живого и страстнаго человѣка. Каренинъ былъ типъ теоретика-бюрократа; онъ былъ прекрасный человѣкъ, но совсѣмъ не для Анны. И вотъ, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ спокойной и безцвѣтной жизни по разсчету, когда изъ молодой дѣвушки Анна сдѣлалась женщиной въ цвѣтѣ лѣтъ, пренебреженное раньше страстное стремленіе къ той пылкой и полной любви, для которой она была рождена, въ ней созрѣло и, не удовлетворенное, сдержанное, но не подавленное, придавало всему ея существу ту неотразимую привлекательность, съ какою она является передъ нами впервые въ романѣ. Она тогда привезла съ собою въ Москву инстинктивную жажду настоящаго счастья, и безсознательная красота оживленнаго желанія любви играла на ея лицѣ, "порхала между блестящими глазами и чуть замѣтной улыбкой, изгибавшей ея румяныя губы". Она въ тотъ моментъ была вся притаившееся желаніе, и избытокъ его "такъ переполнялъ ея существо, что мимо воли выражался то въ блескѣ взгляда, то въ улыбкѣ". И неясное инстинктивное предчувствіе, что ея красота и бьющая черезъ край жизненность дадутъ осуществленіе ея желанію счастья, это предчувствіе, придавая ей еще большее оживленіе и привлекательность, вносило въ выраженіе ея миловиднаго лица, когда она прошла мимо Вронскаго, что-то особенно ласковое и нѣжное. Когда же глаза ея случайно упали на этого красиваго, молодого и полнаго чувственной жизни человѣка, таинственный подборъ мгновенно совершился, маленькое зернышко чувства быстро упало на влажную и теплую почву и мгновенно пустило ростокъ. Когда Вронскій, повинуясь очарованію ея нѣжнаго выраженія, оглянулся, ея глаза дружелюбно, внимательно остановились на мгновеніе на его лицѣ, "какъ будто признавая его". Ласковая улыбка не оставляла Анны во все время краткой встрѣчи ея съ Вронскимъ, когда она обмѣнялась немногими словами съ нимъ и его матерью. Неожиданный случай несчастья со сторожемъ обнаружилъ зародившуюся власть Анны надъ Вронскимъ. Взволнованнаго и недоумѣвающаго шепота, которымъ Анна спросила, нельзя ли помочь вдовѣ раздавленнаго сторожа, было достаточно, чтобы Вронскій тотчасъ же передалъ вдовѣ двѣсти рублей черезъ начальника станціи, очевидно не столько изъ состраданія къ несчастной, сколько изъ инстинктивной потребности сдѣлать угодное Аннѣ. И Анна, хотя Вронскій словами не сказалъ ничего и даже скрылъ свой поступокъ, поняла его. Когда Анна садилась въ карету, и братъ, съ удивленіемъ видя, что губы ея дрожатъ и она съ трудомъ удерживаетъ слезы, спросилъ, что съ ней такое, она искренно можетъ-быть отвѣтила, что такъ, ничего, дурное предзнаменованіе. Но въ волненіи Анны участвовало впечатлѣніе Вронскаго. Она сейчасъ же спросила брата, давно ли тотъ знакомъ съ Вронскимъ, и услышавъ, что Китти выходитъ за него замужъ, выразила тихое удивленіе; она встряхнула головой, какъ будто хотѣла этимъ помочь внутреннему усилію и изгнать мѣшавшую ея обычному спокойствію путаницу невольныхъ мыслей, о Вронскомъ.
   Несмотря на то, что Анна весь этотъ день занималась самымъ грустнымъ дѣломъ, мирила своего невѣрнаго брата съ его измучившейся насѣдкой -- Долли, она не выходила изъ своего состоянія оживленія. Все удавалось Аннѣ въ ея возбужденно-поэтическомъ настроеніи, источника котораго она сама ясно не сознавала, и ей было очень легко успокоить Долли и примирить ее съ мужемъ. Никто не могъ избѣжать очарованія при видѣ Анны, и не только Китти, но даже дѣти Долли чувствовали къ ней восторженное влеченіе.
   Болтая съ Китти о Вронскомъ, Анна говорила ей все то хорошее, что слышала о немъ, но не сказала о деньгахъ, данныхъ имъ на станціи.
   Хваля Вронскаго Китти, которая была въ него влюблена и мечтала вдѣлаться его невѣстой, Анна какъ бы выражала сочувствіе Китти и одобреніе ея мечтѣ- но она не могла сказать Китти про эти двѣсти рублей,-- ей непріятно было вспоминать объ этомъ. "Она чувствовала, что въ этомъ было что-то касающееся до нея, и такое, чего не должно было быть". Анна перемѣнила разговоръ и встала, какъ показалось Китти, чѣмъ-то недовольная. Она сердилась на тотъ микроскопическій еще зародышъ чувства къ Вронскому, который противъ ея воли и полубезсознательно для нея шевелился въ ея душѣ. Когда въ тотъ же вечеръ она мелькомъ увидѣла Вронскаго на лѣстницѣ, зародышъ задвигался сильнѣе "и странное чувство удовольствія и вмѣстѣ страха чего-то шевельнулось у нея въ сердцѣ". Въ его выраженіи она замѣтила что-то пристыженное и испуганное, и его странный пріѣздъ, удивившій всѣхъ, всего болѣе страннымъ и нехорошимъ показался Аннѣ.
   Черезъ нѣсколько дней былъ балъ, и Анна, стоя въ углу залы, торжествовала надъ всѣми своей изваянною красотой. Неясное чувство недовольства собою и Вронскимъ сказалось въ ней, когда она не отвѣтила на поклонъ подходившаго Вронскаго, умышленно его не замѣчая, но скоро, очень скоро оно замѣнилась восторженнымъ чувствомъ полнаго успѣха. Она танцевала съ Вронскимъ въ кадрили, и въ ея блистающихъ глазахъ, счастливой улыбкѣ и точности граціозныхъ движеній сказывалось увлеченіе Вронскимъ и его восхищеннымъ поклоненіемъ ей. Они говорили о ничтожныхъ предметахъ, но безсодержательныя бальныя слова звучали для ихъ восхищеннаго слуха поэзіей первыхъ мгновеній пробуждавшейся страсти. Но опьяняющая музыка ихъ словъ и взглядовъ передавала торжество одной лишь Анны: одна Анна была полна счастьемъ,-- не она была покорена, а Вронскій. На ея лицѣ было написано счастье успѣха, а на немъ не было видно ничего, кромѣ покорности и страха.
   Но все это было еще инстинктивнымъ и еще не достигало сознанія, иначе Анна не подозвала бы къ себѣ Китти во время мазурки,-- ей стало-бъ жаль ея. Но тогда она не сознавала, тогда сна безсознательно слѣдовала жестокому инстинкту женскаго самолюбія и призвала Китти какъ бы для того, чтобы Китти лицомъ къ лицу увидѣла свое пораженіе и торжество Анны.
   Но на другой день сознаніе проникло въ ея новое чувство, и Анна, недовольная собой и разстроенная, старалась подавить въ себѣ неопредѣленную неловкость совѣсти въ усиленныхъ заботахъ и приготовленіяхъ къ отъѣзду. Она рѣшила уѣхать раньше, чѣмъ думала прежде, и уѣзжала потому именно, что замѣтила, какъ сильно ей хотѣлось остаться, чтобы подольше видѣть Вронскаго, и потому она хотѣла убѣжать отъ своего желанія и болѣе съ Вронскимъ не встрѣчаться.
   Совѣсть неопредѣленно ее упрекала, и она почувствовала потребность сдѣлать признаніе Долли, въ которомъ однако также инстинктивно старалась себя оправдать. Анна говорила Долли про свои skeletons, "и неожиданно, послѣ слезъ, хитрая, смѣтливая улыбка сморщила ея губы". Перевѣсъ все же оставался на сторонѣ влеченія, а не сознанія и совѣсти. "Но право, право, я не виновата, или виновата немножко" -- сказала она тонкимъ голосомъ, протянувъ слово "немножко". Долли замѣтила, что Анна сказала это совсѣмъ какъ Стива, тѣмъ полу покорнымъ, полухитрымъ тономъ, который какъ бы говорилъ, что хотя увлеченіе и не хорошо, но все же характеръ, полный молодыхъ силъ, долженъ имѣть свободу для своихъ влеченій. Сравненіе со Стивой оскорбило Анну, и она съ негодованіемъ отвѣтила Долли. Но, еще не договоривъ отвѣта, она почувствовала, что онъ несправедливъ: мысль о Вронскомъ приводила ее въ волненіе. Она не могла его преодолѣть, но не могла и отказаться отъ сознательной потребности его побороть. Въ дорогѣ она все боролась и колебалась между этими противорѣчивыми чувствами. Сначала она пробовала читать англійскій романъ, но ей было непріятно читать, ей слишкомъ хотѣлось самой жить, и, читая, она переносила на себя всѣ дѣйствія лицъ въ романѣ. И вдругъ ее охватилъ безпричинный стыдъ, слагавшійся въ неясную ассоціацію съ чтеніемъ романа. Но желаніе жизни было такъ полно, что перебиравшее свои воспоминанія сознаніе не могло отыскать опредѣленнаго объясненія чувству стыда, и стыдъ этотъ непонятно для Анны соединялся съ такимъ горячимъ возбужденіемъ жизни, что она "чуть вслухъ не засмѣялась отъ радости, вдругъ безпричинно овладѣвшей ею". Нервное возбужденіе окрашивало всѣ притекавшія извнѣ впечатлѣнія въ свой веселый и фантастическій цвѣтъ. Поѣздъ подошелъ къ станціи, и -- Анна вышла изъ вагона. Она отворила дверь, и метель и вѣтеръ, рванувшійся ей на встрѣчу, были полны тѣмъ самымъ возбужденнымъ весельемъ, которое было у Анны. И все, и даже снѣжный, морозный воздухъ, который она вдыхала въ себя полною грудью, и онъ весь былъ сдѣланъ изъ оживленнаго ожиданія жизни и любви, переполнившаго сердце у Анны. Буря бушевала, люди весело бѣгали по платформѣ -- все въ томъ же тонѣ возбужденія Анны. Какая-то фигура, подойдя, заслонила Аннѣ свѣтъ фонаря, и Анна въ ту же минуту узнала Вронскаго. Не отвѣчая ему, она вглядывалась въ его лицо и узнала прежнее его выраженіе почтительнаго восхищенія. Противорѣчиво ея мыслямъ, но совершенно послѣдовательно ея настроенію, радостная гордость охватила Анну,-- она угадала, что привело сюда Вронскаго. И Вронскій сказалъ ей то самое, чего желала ея душа, но чего- она боялась разсудкомъ. Неудержимая радость и оживленіе сіяли на ея лицѣ, которому она безсильна была придать строгое выраженіе. Войдя въ вагонъ, она не вспоминала ихъ разговора, но чувство говорило ей, что онъ сблизилъ ихъ, и это одновременно пугало ее и дѣлало счастливой. И ее снова и сильнѣе охватили прежнее радостное напряженіе и жгучія грезы. Но къ утру Анна задремала, и когда проснулась, поѣздъ подходилъ къ Петербургу, и мысли о домѣ, о мужѣ и сынѣ, заботы обыденныя -- заняли ее и отвлекли.
   Чувственная подкладка ея увлеченія Вронскимъ сейчасъ же однако сказалась. Черты лица ея мужа физически непріятно ее поразили -- прежде всего, особенно уши и упорное выраженіе его усталыхъ глазъ. Тяжелѣе всего было недовольство собой, охватившее Анну при встрѣчѣ съ мужемъ,-- недовольство тѣмъ чувствомъ притворства въ отношеніяхъ къ мужу, которое она испытывала и прежде, но не такъ сильно, и не сознавала.
   Московскія впечатлѣнія Анны были такъ сильны, что дома даже любимый единственный сынъ вызвалъ въ ней чувство похожее на разочарованіе. Теперь между ея чувствомъ и сыномъ стоялъ Вронскій и ей теперь показалось, что прежде она воображала сына лучшимъ, чѣмъ онъ былъ въ дѣйствительности. Она не знала, что не сынъ, а ея собственное къ нему чувство прежде было лучше, потому что было исключительнѣе.
   Привычная обстановка и старыя условія жизни подѣйствовали на нее успокоительно, чувство безпричиннаго стыда и волненіе исчезли и она снова почувствовала себя твердой и безупречной и съ удивленіемъ вспоминала свое недавнее настроеніе, показавшееся ей до того незначительнымъ, что она рѣшила даже не разсказывать о немъ мужу. Вечеромъ она съ удовольствіемъ слушала привычные разговоры мужа, находя, что "все-таки онъ хорошій человѣкъ, правдивый, добрый и замѣчательный въ своей сферѣ". Анна какъ бы въ сознаніи защищала мужа передъ своимъ безсознательнымъ стремленіемъ чувства, которое обвиняло мужа и говорило, что его нельзя любить. Но инстинктъ былъ сильнѣе сознанія, и какъ ни послѣдовательны были разсужденія Анны, а все же уши мужа поражали ее странно своими размѣрами, и когда Анна передъ сномъ вошла въ спальню, огонь ея улыбки и глазъ былъ спрятанъ и казался потушеннымъ: она шла къ мужу безъ оживленія.
   Внутренняя перемѣна Анны повела за собою перемѣну въ ея отношеніяхъ къ свѣту и тѣмъ тремъ главнымъ ярусамъ его, въ которыхъ она бывала прежде. Кругъ исключительно оффиціальный совсѣмъ утратилъ для Анны интересъ. Другой кружокъ, черезъ который ея мужъ сдѣлалъ карьеру,-- кружокъ старыхъ, некрасивыхъ, добродѣтельныхъ женщинъ и умныхъ, ученыхъ и честолюбивыхъ мужчинъ,-- сталъ невыносимъ Аннѣ. Это былъ кружокъ ея мужа и потому, въ связи съ ея настроеніемъ, онъ ей опостылѣлъ. Третій кругъ -- собственно свѣтъ, "державшійся одною рукой за Дворъ, чтобы не спуститься до полусвѣта, который члены этого кружка думали что презирали, но съ которымъ вкусы у него были не только сходные,