Иванов Иван Иванович
История русской критики

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть третья.

   

ИСТОРІЯ РУССКОЙ КРИТИКИ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

(Продолженіе*).

*) См. "Міръ Божій", No 6. Іюнь.

XLI.

   Мы видѣли, какими глубокими чувствами ненависти и гнѣва пламенѣла славянофильская публицистика противъ Бѣлинскаго, и поводъ былъ, на первый взглядъ, чрезвычайно внушительный; "гнусная враждебность къ русскому человѣку". Отечественныя Записки, по представленію писателей изъ превратились, благодаря Бѣлинскому, въ органъ антирусскій и противонародный. Первенствующій критикъ неуклонно велъ политику враговъ русской національности, обнаруживалъ тупое непониманіе исконныхъ сокровищъ русскаго духа и творилъ себѣ кумировъ изъ всевозможныхъ зарубежныхъ боговъ.
   Это обвиненіе тяготѣло надъ Бѣлинскимъ въ теченіе всей его жизни, не исчезло и позже. Въ глазахъ патріотовъ-спеціалистовъ онъ стяжалъ прочную славу фанатическаго западника, ослѣпленнаго блескомъ европейской цивилизаціи до совершенно невмѣняемаго презрѣнія къ самымъ подлиннымъ и яркимъ проявленіямъ русской самобытной стихіи. Это -- нравственный безпочвенникъ и культурный межеумокъ.
   Патріоты въ азартѣ преслѣдованія заходили даже за геркулесовы столбы; отрицали у Отечественныхъ Записокъ Бѣлинскаго способность понимать русскую поэзію вообще, не только народную...
   Такая температура славянофильскихъ настроеній могла бы освободить насъ отъ необходимости вести процессъ съ подобными обвинителями. Но вопросъ въ сильной степени осложняется, независимо отъ воинственности Москвитянина и его единомышленниковъ.
   Въ настоящее время не заслуживали бы особеннаго вниманія всѣ кривотолки, какіе вызывались личностью и дѣятельностью Бѣлинскаго въ лагерѣ завѣдомыхъ враговъ и даже просто людей, чуждыхъ ему по духу и міросозерцанію. Случилось же, напримѣръ, Бѣлинскому лично выслушать отъ извѣстнаго профессора, ученаго славянскаго филолога, Срезневскаго заявленіе, что его критическая дѣятельность не заслуживаетъ сочувствія, но зато его комедія Пятидесятилѣтній дядюшка -- "вещь геніальная" {Анненковъ. Воспоминанія. III, 49.}.
   Бѣлинскій не могъ опомниться отъ изумленія. Но съ теченіемъ времени онъ долженъ былъ привыкнуть къ оригинальной игрѣ ума своихъ критиковъ: улики въ непониманіи русскихъ стиховъ ничѣмъ въ сущности не уступали приговору Срезневскаго. Разница лишь въ томъ, что улика -- крайняя точка линіи, какую вели не одни москвитяне. Въ этомъ обстоятельствѣ и заключается великій общественный интересъ вопроса.
   Намъ неоднократно приходилось указывать на одинокое положеніе Бѣлинскаго даже среди ближайшихъ сочувственниковъ. Однихъ отталкивало его неистовство въ разъясненіи тѣхъ идей, какія они сами признавали истинными, другихъ смущала неумолимая послѣдовательность мысли, непреклонное отождествленіе идейныхъ стремленій и личныхъ отношеній.
   Особенно глубокія страданія испытывалъ Грановскій. Онъ не успѣлъ вдуматься въ смыслъ духовныхъ преобразованій критика, не могъ помириться съ его безпощадной воинственностью и, конечно, оказался не въ силахъ вскрыть сущность воззрѣній Бѣлинскаго въ области основныхъ задачъ времени. На первомъ планѣ здѣсь стоялъ вопросъ о народности, одинаково близкій и литературѣ, и политикѣ сороковыхъ годовъ.
   Среди западниковъ онъ обсуждался съ не меньшимъ усердіемъ, чѣмъ на страницахъ Москвитянина. Безъ него былъ немыслимъ никакой разговоръ объ искусствѣ и о наукѣ., и этотъ порядокъ достался времени Бѣлинскаго по наслѣдству, отъ публицистики двадцатыхъ и тридцатыхъ годовъ. Она, безъ различія направленій, усердно толковала о самобытности и подражательности. Начиная съ Мнемозины и кончая Московскимъ, критики-поэты и критики-публицисты съ одинаковой энергіей преслѣдовали "безнародность", "наносныя цѣпи" и взывали къ національному генію и народному творчеству. И мы знаемъ, наименованіе "перваго славянофила" стяжалъ поэтъ Кюхельбекеръ, не принадлежавшій ни къ какой партіи, и менѣе всего къ славянофильской, еще невѣдомой въ литературныхъ лѣтописяхъ первой четверти вѣка.
   Бѣлинскій, слѣдовательно, неизбѣжно въ силу историческаго теченія идей, встрѣтился съ темой о народности, нисколько не утратившей своей важности и жгучести. Напротивъ. Появленіе особой національной партіи, вооруженной помимо патріотическаго жара еще философскими и даже научными средствами, сообщило задачѣ характеръ исключительной серьезности. И Бѣлинскій съ первой статьи до послѣдней не спускалъ глазъ съ борьбы.
   Къ какимъ же результатамъ пришелъ онъ?
   Отвѣтъ, помимо враговъ, дали также друзья критика, и въ такой формѣ, что выходки Погодина и Шевырева можно признать основательными, по крайней мѣрѣ, въ ихъ первоисточникѣ.
   Одинъ изъ членовъ западническаго круга, впослѣдствіи добросовѣстный лѣтописецъ минувшихъ дѣлъ и рѣчей, разсказываетъ въ высшей степени любопытный, отчасти драматическій эпизодъ, въ своемъ родѣ событіе.
   Совершилось оно въ окрестностяхъ Москвы, въ селѣ Соколовѣ, въ томъ самомъ, чье имя стоитъ подъ герценовскими Письмами объ изученіи природы. Въ этомъ селѣ, лѣтомъ 1845 года, жили семьи Герцена и Грановскаго. Общество собиралось многочисленное и шумное. Ежедневно происходили настоящіе миттинги западнической партія. Бесѣды велись горячія и по всякому ничтожному поводу рѣчь готова была перейти на важнѣйшіе вопросы современной литературы и общественности.
   Въ атмосферѣ чувствовалось нѣкоторое напряженіе. Чуялось приближеніе если не грозы, то рѣшительнаго взрыва долго накоплявшихся чувствъ. Туча надвигалась со стороны, казалось бы, самой ясной и мирной, именно отъ Грановскаго, и громъ долженъ былъ поразить прежде всего Бѣлинскаго и Отечественныя Записки.
   Однажды общество отправилось въ поля на прогулку. Кругомъ крестьяне и крестьянки убирали жатву. Костюмы ихъ, конечно, оставляли желать многаго по части скромности и изящества. Кто-то изъ гуляющихъ замѣтилъ, что изъ всѣхъ женщинъ на свѣтѣ только одна русская женщина никого не стыдится и ея также никто не стыдится.
   Замѣчаніе, очевидно, было брошено съ иронической шуткой и немедленно вызвало протестъ Грановскаго. Онъ обратился къ насмѣшнику съ такимъ поученіемъ:
   -- Надо прибавить, что фактъ этотъ составляетъ позоръ не для русской женщины изъ народа, а для(тѣхъ, кто довелъ ее до того, и для тѣхъ, кто привыкъ относиться къ ней цинически. Большой грѣхъ за послѣднее лежитъ на нашей русской литературѣ. Я никакъ не могу согласиться, чтобы она хорошо дѣлала, потворствуя косвенно этого рода цинизму распространеніемъ презрительнаго взгляда на народность.
   Самый ярый славянофилъ не отказался бы отъ подобной рѣчи и поспѣшилъ бы указать непремѣнно на петербургскій западническій журналъ. Грановскій именно такъ и поступилъ.
   Ему возразили, что не слѣдуетъ обобщать одно случайное замѣчаніе. Онъ не согласился и напомнилъ, что подобныя замѣчанія превращаются иногда въ цѣлое ученіе, напримѣръ, у Бѣлинскаго, и онъ, профессоръ, во взглядахъ на русскую національность гораздо болѣе сочувствуетъ славянофиламъ, чѣмъ Отечественнымъ Запискамъ и западникамъ {Ib., стр. 119 etc.}.
   Болѣе краснорѣчивый фактъ трудно представить и для славянофиловъ не могло быть ничего желаннѣе, какъ эта междоусобица. Слѣдовательно, должны мы замѣтить, Бѣлинскій на самомъ дѣлѣ грѣшилъ смертнымъ грѣхомъ противъ русской народности и давалъ своимъ противникамъ вполнѣ законныя основанія уличать его чуть ли не въ измѣнѣ отечеству?
   Косвенный утвердительный отвѣтъ даетъ и самъ историкъ разсказаннаго событія. По его словамъ, "кичливость образованностью омрачала иногда самые солидные умы" и была, по преимуществу, "темной стороной нашего западничества" {Ib., стр. 124.}.
   Имѣется и съ другой стороны подтвержденіе печальнаго факта. Герценъ сознается, что они, то-есть, западники, "долго не понимали ни народа русскаго, ни его исторіи". Правда, вина лежала на славянофилахъ. Они заслонили жизненную и историческую правду "иконописными идеалами и дымомъ ладона". Но причина не мѣняетъ смысла послѣдствій; по сознанію западника, западничество, по крайней мѣрѣ, въ теченіе нѣкотораго времени, оставалось на русской почвѣ растеніемъ чужеяднымъ и слѣпымъ. И если Герценъ говоритъ мы не понимали, читатель не имѣетъ ни малѣйшаго повода исключать изъ этихъ мы того же Бѣлинскаго и его послѣдователей.
   Достаточно этихъ фактовъ, чтобы.преклониться предъ грозными патріотическими окриками славянофиловъ и на совѣсти нашего критика оставить преступленіе еще горшее, чѣмъ всѣ другія, въ родѣ обоготворенія дѣйствительности, развѣнчиванія пушкинской Татьяны. И, повидимому, общественное мнѣніе нашей литературы помирилось съ такимъ заключеніемъ. Въ статьѣ о русскихъ былинахъ и сказкахъ Бѣлинскому пришлось, между прочимъ, высказать такую мысль:
   "Одно небольшое стихотвореніе истиннаго художника-поэта неизмѣримо выше всѣхъ произведеній народной поэзіи вмѣстѣ взятыхъ" {Сочиненія. V, 36-7.}.
   Эта фраза пріобрѣла классическую славу и стала эпиграфомъ всѣхъ негодующихъ рѣчей, направляемыхъ противъ Бѣлинскаго -- эстетика и публициста. Въ связи съ извѣстными намъ признаніями западниковъ она звучитъ неотразимо и защитниковъ критика ставитъ, повидимому, въ безвыходное положеніе.
   Мы не беремъ на себя этой іюли и считаемъ се недостойной ума и таланта Бѣлинскаго. Мы предоставимъ ему самому вести процессъ: отъ глубины его чувства, отъ силы его мысли и краснорѣчія будетъ зависѣть побѣда или пораженіе. Мы только должны оговориться, -- Бѣлинскій уже давно нашелъ своихъ защитниковъ, столь же неожиданныхъ, какъ нападки Грановскаго. Писатель, не причислявшій себя ни къ славянофиламъ, ни къ западникамъ, но, несомнѣнно, тяготѣвшій къ востоку и славянскому міру, взялъ на себя задачу понять и простить вины Бѣлинскаго предъ русскимъ народомъ.
   Этотъ смѣльчакъ -- Аполлонъ Григорьевъ.
   Всегда искренній и благородный, доступный глубокимъ идейнымъ увлеченіямъ, къ сожалѣнію, не всегда уловимый и удобопонятный въ полетахъ горячей мысли, Григорьевъ пересмотрѣлъ давнишній процессъ западниковъ съ славянофилами и открылъ сильнѣйшій смягчающія обстоятельства даже для крайнихъ противонародническихъ выходокъ Бѣлинскаго.
   Критикъ съ истинной проницательностью культурнаго историка разобралъ условія, при какихъ началась схватка западничества съ славянофильствомъ. Для васъ соображенія Григорьева не новость послѣ того, какъ мы знакомы съ лубочнымъ націонализмомъ и сусальной народностью публицистовъ въ родѣ Глинки и ученыхъ въ стилѣ Надеждина. Для насъ важно, что заслуженная казнь маскарадныхъ патріотовъ постигла изъ устъ убѣжденнаго исповѣдника національной вѣры.
   Какая мѣткая и сильная характеристика романовъ Загоскина, драмъ Кукольника, статей Надеждина, какъ сокровищницъ особаго русскаго духа, воплощаемаго въ лицѣ скомороховъ, нравственныхъ евнуховъ, отождествляемаго съ неотразимымъ кулакомъ дикаго забіячества или тупымъ смиреніемъ безличнаго холопа! У Загоскина предѣлъ національнаго нравственнаго совершенствованія -- "баранья покорность всякому существующему факту", а въ драмахъ -- звѣрское самодовольство Ляпунова, татарскій азартъ Ѳедосьи Сидоровны -- грозы китайцевъ. Это -- сплошное наслѣдіе татарщины, это варварское дыханіе Азіи, а не подлинный духовный міръ русскаго народа, не великая будущая сила культурнаго міра.
   Какой же читатель, не утратившій окончательно здраваго смысла и чувства человѣческаго достоинства, могъ остаться благосклоннымъ или даже равнодушнымъ предъ подобными зрѣлищами! Какъ могло не поразить до нестерпимой боли униженіе, какому подвергали русскую народность ея неосмысленные апостолы? И кто, наконецъ, подниметъ камень на людей, въ порывѣ оскорбленнаго ума и духа клеймящихъ пошлость и дикость самозваннаго патріотизма?
   Такими людьми и были западники, отъ Чаадаева до Бѣлинскаго. Григорьевъ понимаетъ всю жгучую боль, какая вложена авторомъ философскаго письма въ его произведеніе. Онъ понимаетъ и страстные набѣги Бѣлинскаго на возстановителей татарщины подъ видомъ русской народности. Критикъ приходитъ къ заключенію, достойному высшихъ стремленій нашей просвѣщенной публицистики и общественной исторіи.
   "Не съ народностью боролось западничество, а съ фальшивыми формами, въ которыя облеклась идея народности. И вина западничества, если можетъ быть вина у явленія историческаго, не въ томъ, конечно, что оно отрицало фальшивыя формы, а въ томъ, что фальшивыя формы принимало оно за самую идею" {Статьи Григорьева: Западничество въ русской, Бѣлинскій и отрицательный взглядъ въ литературѣ. Сочиненія. Спб. 1876.}.
   Прекрасно сказано, но не договорено. Бѣлинскаго можно считать правымъ въ западническихъ излишествахъ предъ торжествующимъ кулакомъ и уличнымъ забіячествомъ. Но ему мало чести, если онъ не распозналъ формы и сущности, если онъ неразуміе и первобытность отдѣльныхъ личностей смѣшалъ съ общимъ культурнымъ принципомъ.
   По мнѣнію Григорьева, именно такъ и выходитъ.
   Критикъ готовъ все понять и отпустить, но онъ въ то же время убѣжденъ, что Бѣлинскій всецѣло нуждается въ прощеніи и вовсе не заслуживаетъ нашихъ положительныхъ чувствъ, какъ публицистъ на тему народности. Онъ -- чистый отрицатель, онъ -- гонитель народности, -- и только съ теченіемъ времени могъ усвоить
   болѣе здоровое міросозерцаніе. Григорьевъ увѣренъ, Бѣлинскій его усвоилъ бы, какъ вообще во всякое время оказался бы на высотѣ культурныхъ задачъ. Но это значитъ превозносить потенціальнаго Бѣлинскаго, а не дѣйствительнаго. Пророчество, несомнѣнно, симпатичное, во оно въ глазахъ большинства свидѣтельствуетъ больше о добромъ благородномъ сердцѣ прорицателя, чѣмъ утверждаетъ истину на незыблемыхъ основаніяхъ логики и фактовъ.
   Мы не имѣемъ возможности ограничиться усладительными настроеніями. Мы должны рѣшиться на нѣчто большее. Для насъ не можетъ быть ни малѣйшаго сомнѣнія въ фактѣ, по странному недоразумѣнію упущенномъ изъ виду рыцарственнымъ защитникомъ Бѣлинскаго: если критикъ не имѣлъ опредѣленнаго представленія о народности, если онъ упорствовалъ въ слѣпомъ отрицаніи, онъ психологически не могъ быть глубокимъ цѣнителемъ и поучительнымъ истолкователемъ произведеній русской литературы. Такому критику доступно развѣ только искусство, по самой сущности враждебное народной стихіи,-- искусство, оторванное отъ исторической національной почвы, напримѣръ, французскій классицизмъ. _
   А между тѣмъ Бѣлинскій именно и нанесъ жесточайшіе удары классическому космополитизму и наносной лжи. Именно онъ трепеталъ всѣми нервами за честь независимаго русскаго творчества. Это -- несомнѣнное противорѣчіе. Между принципомъ народности и космополитическими влеченіяни нѣтъ средины, возможны только тѣ или другія толкованія принципа, сплошное отрицаніе его немыслимо вообще для литературнаго дѣятеля новаго времени.
   Очевидно, Григорьевъ неправъ. Въ идеяхъ Бѣлинскаго, яростнаго ненавистника татарской самобытности, имѣлось нѣчто свое, несомнѣнно, національное и народное, нѣчто достаточно глубокое и содержательное, чтобы критикъ могъ на немъ возвести незабвенные памятники творчеству Пушкина, Лермонтова, Гоголя.
   И открыть этотъ положительный капиталъ не представляетъ никакихъ затрудненій: именно здѣсь критикъ съ особеннымъ блескомъ развернулъ свой дивный талантъ лиризма, возвышавшій его въ счастливыя минуты на уровень первостепеннаго поэта.
   

XLII.

   Бѣлинскому пришлось коснуться рокового вопроса въ одной изъ самыхъ молодыхъ своихъ статей, въ журналѣ Надеждина. Здѣсь онъ столкнулся съ извѣстной намъ одой въ честь кулака и ему необходимо было сказать свое мнѣніе о предметѣ, весьма близкомъ сердцу редактора.
   Бѣлинскій не отступилъ отъ крайне щекотливой задачи. Онъ написалъ цѣлое разсужденіе полу-ироническаго, полу-серьезнаго характера, сравнивая кулакъ съ другими орудіями борьбы шпагой, штыкомъ, пулей. Онъ постарался доказать своему воинственному патрону, что кулакъ, дубина то же самое, что ноготь, зубъ, т.-е. орудія звѣря или дикаря; другія средства борьбы "предполагаютъ искусство, ученіе, слѣдовательно, зависимость отъ идеи", характеризуютъ "человѣка образованнаго" {Ничто о ничемъ, или отчетъ г. издателю "Телескопа" за послѣднее полугодіе (1835) русской литературы. II, 137.}.
   Простое, но въ высшей степени знаменательное сопоставленіе! Сущность его не исчезаетъ до конца изъ разсужденій Бѣлинскаго. Его цѣль двоится: онъ долженъ побороть ярмарочныхъ націоналистовъ и установить понятіе истинной культурной національности. Въ силу вещей эти цѣли часто сливаются въ одномъ теченіи мысли. Предъ Бѣлинскимъ цѣлая фаланга патріотовъ загоскинскаго типа. Они взапуски другъ передъ другомъ стараются закидать шапками своихъ противниковъ и доходятъ до такой степени азарта, что всякая человѣческая рѣчь и здравый смыслъ становятся излишними предъ нечленораздѣльными воплями черни и массы.
   По культурнымъ условіямъ времени эти враги вполнѣ серьезные. Въ ихъ распоряженіи періодическія изданія, популярная беллетристика и даже университетскія каѳедры. Имъ волей-неволей приходится удѣлять много вниманія, даже начинать писательство въ томъ журналѣ, гдѣ только что была совершена апоѳеоза русскаго кулака. На страницахъ профессорскаго органа надо объяснять, что "кулаки не помогли подъ Нарвой, и не кулаки, а обученное войско смыло подъ Полтавой пятно стыда кровью своего прежняго побѣдителя:". Непосредственная физическая сила и наука, просвѣщеніе: такъ стоитъ вопросъ съ самаго начала. И не было бы смертнаго грѣха, если бы Бѣлинскій окончательно перетянулъ вѣсы въ сторону ума и однимъ ударомъ покончилъ съ народностью, которую можно отожествлять съ разрушительными инстинктами дикаря. Этого не случилось, и причина лежитъ исключительно въ глубокомъ умѣ критика, въ его восторженной любви къ родному народу, отнюдь не въ искусствѣ его противниковъ -- раскрыть безсмертныя общечеловѣческія сокровища -- въ исторіи и природѣ русскаго человѣка.
   Смыслъ отрицаній Бѣлинскаго, столь поразившихъ его славянофильскаго поклонника, вполнѣ ясенъ. Сдѣлайте логическіе и и воды изъ основныхъ положеній той самой народности, какая возмущаетъ самого Григорьева: ихъ два -- смиреніе и кулакъ, два полюса русскаго народнаго духа, по разъясненію его профессіональныхъ толкователей, смиреніе -- добродѣтель внутренней политики, кулакъ -- всемогущее средство разрѣшать внѣшнія осложненія. У себя дома -- русскій человѣкъ или скоморохъ, или умственный аскетъ; обѣ роли не противорѣчатъ другъ другу и въ случаѣ нужды могутъ сливаться въ одну; предъ иноземцами онъ -- неугомонный забіяка и самохвалъ. Художественные образы для всѣхъ этихъ идеаловъ даны въ изобиліи охотнорядской литературой. Дальнѣйшее развитіе неуклонно.
   Народъ естественно будетъ подмѣненъ чернью, русскій языкъ жаргономъ, "національная мудрость" откроется въ вѣковомъ мракѣ "святой старины", провиденціальное назначеніе Россіи опредѣлится ея неограниченнымъ военнымъ торжествомъ надъ басурманами, въ противодѣйствіи яду европейской образованности.
   Вдохновеній для этой дѣятельности можно почерпнуть сколько угодно въ самой подлинной русской народной поэзіи. Взять, напримѣръ, былины. Какое раздолье кулаку, забубенной физической силѣ, какіе сочные жанры на романическія темы въ чисто національномъ духѣ, безъ всякой примѣси западной ереси!
   Именно исторіи и драмы любви особенно краснорѣчивы. Въ любовной страсти человѣкъ сказывается весь, безъ утайки и удержу, во всей полнотѣ обнаруживается его нравственная природа.
   И былины не скупятся на живопись. У нихъ есть свой излюбленный Ромео и своя Джульетта. Ромео -- это Змѣй Тугаретинъ, или Тугаринъ Змѣевичъ. а Джульетта -- княгиня Апраксѣевна, супруга кіевскаго князя Владиміра. И что это за любовь и что за герои!
   Прочтите, какъ держитъ себя счастливый любовникъ съ своей возлюбленной публично, на пиру, въ присутствія ея мужа! Ѣстъ онъ -- по цѣлой ковригѣ за щеку мечетъ, пьетъ -- по цѣлой чашѣ охлестываетъ, "котора чаша въ полтретья ведра", съ милой бесѣдуетъ -- "къ княгинѣ руки въ пазуху кладетъ, цѣлуетъ уста сахарныя, князю насмѣхается". Эти подвиги не мѣшаютъ Змѣю быть самымъ жалкимъ трусомъ, и спасаться отъ противника въ такомъ доблестномъ и изящномъ бѣгствѣ, что подробности народной иронической фантазіи являются невозможными въ печати. Подъ стать такому герою и его зазноба. Богатыри съ ней рѣшительно не стѣсняются, имъ ничего не стоитъ при всей почтенной публикѣ обозвать ее "сукой, сукою-то волочайкою", а глядя по обстоятельствамъ, приправить рѣчь энергическимъ жестомъ, потому что "женской полъ отъ того пухолъ бываетъ".
   Когда вы пожелаете вызвать предъ собой во всей красотѣ идеалы былинной русской очаровательницы, предъ вами предстанетъ такой образъ: "она по двору идетъ -- будто уточка плыветъ, а по горенкѣ идетъ -- частенько ступаетъ, а на лавицу садится, колѣнцо жметъ,-- а и ручки бѣленьки, пальчики тоненьки, дюжина изъ перстовъ не вышли всѣ".
   Какъ оцѣнить подобное творчество? Съ художественной точки зрѣнія оно явно неудовлетворительно, иначе пришлось бы вычеркнуть изъ исторіи искусства эллинскую національную поэзію, не имѣющую ничего общаго ни съ утиной походкой, ни съ женской пухлостью, ни съ манерами жеманныхъ мѣщанокъ. Положимъ, и у Гомера достаточно наивностей и даже дикостей, но прощаніе Гектора съ Андромахой, нѣчто совершенно другое, чѣмъ сцена Дуная Ивановича съ Настасьей Королевишной, гдѣ кавалеръ даетъ дамѣ пощечину и шутитъ многія подобныя же шутки, появленіе Навзикаи, равной по стройности пальмамъ Делоса, совсѣмъ не похоже на очаровательные поступки Марины Игнатьевны или княгини Апраксѣеввы. Множество и другихъ сравненій можно привести. Какъ поступить съ ними въ виду притязаній русскихъ патріотовъ -- сложить изъ русскихъ былинъ своего рода Одиссею и замереть въ восторгъ предъ національной эпопеей?
   Бѣлинскій не колебался въ отвѣтѣ, и далъ его, по обыкновенію, рѣшительно и рѣзко. Поэзіи и красоты нѣтъ въ тѣхъ былинахъ, гдѣ царитъ звѣрская сила, гдѣ слабѣйшій -- будь это женщина, или ея обманутый мужъ, подвергаются всяческимъ насиліямъ и издѣвательствамъ, гдѣ чувство любви отождествляется или съ бѣсовскимъ навожденіемъ или съ вызывающимъ цинизмомъ.
   Дальше, вопросъ культурный, общечеловѣческій. Здѣсь рѣшеніе еще нагляднѣе. Кто станетъ утверждать, что былинныя рыцарскія добродѣтели должны остаться драгоцѣнными завѣтами для будущихъ поколѣній? Мы не откажемъ въ трогательномъ неумирающемъ чувствѣ поэту, создавшему образъ Пенелопы, изобразившему тоску великаго Ахиллеса по другѣ Патроклѣ, вложившему въ уста героевъ столько мудрыхъ и дивно прекрасныхъ рѣчей о любви къ родинѣ, о человѣческой судьбѣ, о доблести мужчины и о красотѣ женщины...
   Пусть на этой же сценѣ приносятся человѣческія жертвы, плѣнницы превращаются въ наложницъ, вожди поносятъ другъ друга словами -- крылатыми яростью,-- все это не заслонитъ ослѣпительнаго блеска поэзіи и мысли. И развѣ допустимо будетъ признать эстетическимъ или нравственнымъ преступленіемъ естественный выводъ, какой получается изъ сравненія русскихъ сказаній о богатыряхъ съ гомеровскими пѣснями?
   А именно только этотъ выводъ и сдѣлалъ Бѣлинскій, но ограничилъ его до послѣдней степени, приписалъ всѣ грѣхи русскихъ народныхъ былинъ -- и противъ художественности, и противъ человѣчности не народности, не самой природѣ русскаго народа, а несчастнымъ внѣшнимъ условіямъ, обставившимъ ростъ русской національности.
   Это излюбленная идея Бѣлинскаго: "Недостатки нашей народности вышли не изъ духа и крови націи, но изъ неблагопріятнаго историческаго развитія". Критикъ доказываетъ свою мысль и съ помощью фактовъ и еще сильнѣе -- страстными взрывами своего поэтическаго чувства.
   Посмотрите, какъ онъ объясняетъ тяжелые, часто безнадежные мотивы русской пѣсни! Онъ не пропустилъ ни одной черты ни въ прошломъ, ни въ настоящемъ русскаго народа, вспомнилъ о междоусобицахъ, о татарщинѣ, о самовластіи Грознаго, о смутахъ междуцарствія, сильными красками поэта-публициста нарисовалъ будничную тяготу народнаго житья-бытья и набросилъ на эту картину фонъ свинцоваго неба, холодной весны, печальной осени и необозримыхъ однообразныхъ степей {Сочиненія. V, 247.}... И вы согласны съ критикомъ.
   Гдѣ же родиться смертной толпѣ и тяжелому размаху подавленныхъ силъ, какъ не въ этихъ вѣчныхъ сумеркахъ нравственнаго и внѣшняго міра? Какъ эта жизнь и природа далеки отъ глубокаго, вѣчно сіяющаго неба, отъ нервныхъ, переливчатыхъ волнъ моря того юга, гдѣ Гомеръ слагалъ свои поэмы! И какіе два несхожихъ человѣка -- свободный и праздный грекъ и удрученный работами данникъ азіатской желѣзной силы!.. Легко представить, какъ вмѣсто полубоговъ явились полузвѣри и чарующіе вольные полеты воображенія не могли ужиться съ неотразимой прозой рабской дѣйствительности.
   Такъ было на Руси, хотя не вездѣ и не всегда. Въ Новгородѣ историческая жизнь народа сложилась иначе, чѣмъ въ средней Россіи, и это отразилось на народномъ творчествѣ. Странная республика, не успѣвшая выроста въ строго-организованную политическую силу, успѣла внести свой духъ воли и независимой силы въ былинныя пѣсни. Она создала всего четыре сказанія -- о купцѣ Садко и о Василіѣ Буслаевѣ, но какое здѣсь богатство чувства и мысли сравнительно съ исторіями о другихъ русскихъ богатыряхъ! Именно онѣ освѣщаютъ вѣрнымъ свѣтомъ дѣйствительный духъ русской народности и показываютъ, въ какомъ направленіи, при лучшихъ историческихъ судьбахъ, развилось бы русское народное творчество.
   Такъ думаетъ Бѣлинскій, и здѣсь онъ не скупится на восторги -- онъ счастливъ отвести душу на томъ, что его художественное чувство можетъ признать истинно прекраснымъ, въ чемъ его высококультурная мысль можетъ распознать человѣческую душу, идею.
   И какъ онъ не требователенъ въ своемъ восхищеніи, какъ мало правовѣренъ на строгій западническій взглядъ! Онъ неоднократно принимается произносить лирическія рѣчи во славу именно той добродѣтели русскаго народа, какая впослѣдствіи у Тургенева вызоветъ смѣхъ и презрѣніе. Это -- прославленная русская удаль, широкій размахъ души, головокружительный разгулъ...
   Качество, несомнѣнно, картинное; не даромъ оно внушило Гоголю такое стремительное, такое искреннее чувство. Но вѣдь тотъ же великій сатирикъ распространилъ свой восторгъ далеко за предѣлы поэзіи, слилъ его съ политикой и отъ гимна русской тройкѣ перешелъ къ историческому ясновидѣнію, къ небывалымъ, будто уже существующимъ, перспективамъ побѣдоноснаго русскаго прогресса среди изумленныхъ отсталыхъ народовъ и государствъ.
   Не шелъ ли на такую же опасность и нашъ критикъ?
   Да, почти: онъ приближается къ самой грани, отдѣляющей лирическое предчувствіе будущаго отъ сознательнаго преклоненія предъ настоящимъ.
   

XLIII.

   "Я люблю русскаго человѣка и вѣрю великой будущности Россіи",-- такъ писалъ Бѣлинскій незадолго до смерти, и эти слова можно поставить во главѣ его національной философіи {Письмо къ Кавелину, 22 ноября 1847 года. Русск. М. 1892, г. 114.}. Немного раньше онъ точно опредѣлилъ и основанія своей любви и вѣры, "Русская личность пока эмбріонъ, но сколько широты и силы въ натурѣ этого эмбріона, какъ душна и страшна ей всякая ограниченность и узкость!" {Письмо къ Боткину, 8 марта 1847 года. Пыпинъ. II, 281.}.
   Эти рѣчи говорились въ самый