Иванов Иван Иванович
История русской критики

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть четвертая.

   

ИСТОРІЯ РУССКОЙ КРИТИКИ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

(Продолженіе *).

*) См. "Міръ Божій", No 10. Октябрь.

XXI.

   Мы изложили исторію цѣлаго періода русской критики. Онъ рѣзко отличается по людямъ и дѣламъ отъ предъидущаго и послѣдующаго. У него нѣтъ ничего общаго съ неукротимой страстной идейной работой Бѣлинскаго, его отдѣляетъ не менѣе глубокая пропасть и отъ новыхъ людей, развернувшихъ свои силы въ новое царствованіе. Всѣ критики промежуточнаго періода безъ различія направленій явились противниками дѣтей, и дѣти должны были искать своихъ отцовъ по ту сторону ближайшихъ предшественниковъ, въ лицѣ Бѣлинскаго и его сподвижниковъ.
   Предъ нами будто глубокій ухабъ на пути русскаго прогресса или трясина съ населеніемъ другой крови и другой расы, чѣмъ ранніе и поздніе руководители общества и живые двигатели литературы.
   Это фактъ внѣ сомнѣнія. Но возникаетъ вопросъ, откуда же взялась публика для новыхъ публицистовъ? Въ теченіе семи лѣтъ ее тщательно отъучали отъ идей Бѣлинскаго, даже пытались предать забвенію самое его имя и осмѣять его критику, и вдругъ стоило появиться его поклонникамъ и продолжателямъ, публика съ увлеченіемъ стала на ихъ сторону и окончательно перестала слушать "иногороднихъ подписчиковъ" и "наглыхъ гуманистовъ".
   Это также фактъ и одинъ изъ самыхъ поучительныхъ въ исторіи русскаго просвѣщенія. Онъ свидѣтельствуетъ о явленіи неожиданномъ, но совершенно достовѣрномъ, не особенно лестномъ для литературы вообще, но въ высшей степени знаменательномъ для будущихъ судебъ русскаго общественнаго развитія.
   Мы говорили о популярности Бѣлинскаго, изумлявшей его самого. Но онъ не зналъ и малой доли этой популярности. Одновременно съ журнальной публицистикой выростала едва замѣтно но неуклонно другая, исключительно принадлежавшая обществу, имъ созданная и имъ тщательно хранимая. Еще по поводу критики двадцатыхъ годовъ намъ приходилось говорить о русскомъ третьемъ сословіи, о разночинцахъ, семинаристахъ, даже о самоучкахъ въ родѣ купца Полевого. Эта сѣрая публика, невѣдомо для столичныхъ просвѣтителей, была благодарнѣйшей читательницей ихъ произведеній. Она въ лицѣ Полевого зачитывается статьями Мерзлякова и благоговѣетъ предъ самымъ званіемъ писателя, въ лицѣ семинаристовъ увлекается шеллингіанствомъ и вообще германской философіей раньше университетскихъ профессоровъ и вершинъ русскаго просвѣщеннаго общества, она, наконецъ, въ лицѣ захолустныхъ чиновниковъ выучиваетъ наизусть статьи Бѣлинскаго, живетъ ими, какъ единственнымъ источникомъ духовнаго свѣта и ждетъ не дождется истинныхъ наслѣдниковъ великаго критика.
   Этой публикѣ нѣтъ никакого дѣла до веселыхъ настроеній иногороднаго подписчика, петербургскаго туриста, и Новаго поэта. Она живетъ слишкомъ серьезной и тяжелой жизнью, чтобы развлекаться анекдотами и пародіями. Она инстинктомъ и повседневнымъ опытомъ отрицаетъ "святое" искусство и жаждетъ красоты, исполненной жизненныхъ печалей и трепещущей отъ страстныхъ ощущеній жизненной правды во всей ея яркости. Ей по природѣ ненавистны забавляющіе дилеттанты и эпикурействующіе эстетики и ей не нужно доказывать, что они прирожденные тунеядцы и эксплуататоры самого званія писателя. Она безъ всякихъ внѣшнихъ давленій немедленно отзовется на дѣльную и дѣятельную мысль и шестидесятникамъ не потребуется особенныхъ усилій собрать вокругъ себя самую интеллигентную и чуткую аудиторію.
   И они сами понимали скромность своихъ собственно литературныхъ заслугъ. Одна изъ любимыхъ идей Добролюбова -- творческое безсиліе литературы. Она только разъясняетъ вопросы, уже заданные обществомъ. Она не создаетъ новыхъ стремленій независимо отъ жизненныхъ фактовъ.
   Добролюбовъ доказывалъ свою мысль вполнѣ наглядно. Онъ называлъ писателей и ученыхъ, существовавшихъ въ другое время, не въ концѣ пятидесятыхъ годовъ,-- и не писавшихъ ничего похожаго на свои позднѣйшія идеи. Заговорило сначала общество, въ немъ явилась потребность гласности, свѣта, правды, дѣятельности, и литература пришла въ движеніе и стала его усерднѣйшей выразительницей. Статьи въ журналахъ стали слѣдовать непосредственно за толками общества: о желѣзныхъ дорогахъ, объ экономическихъ отношеніяхъ народа, о воспитаніи. Общество не замедлило оцѣнить усердіе литературы и тѣснѣе сблизилось съ ней {Добролюбовъ. Сочиненія. I, 436, 492--3, IV, 168 etc.}.
   Въ этихъ столь рѣшительныхъ соображеніяхъ несомнѣнно нѣкоторое увлеченіе. Среди положительныхъ культурныхъ дѣятелей нѣтъ безусловно активныхъ и безнадежно пассивныхъ. Законъ взаимодѣйствія -- основной въ мірѣ нравственномъ и въ мірѣ физическомъ. Дерево, обязанное своимъ расцвѣтомъ извѣстной почвѣ, въ свою очередь измѣняетъ эту почву. Падающіе листья, вѣтки, плоды перегниваютъ, измѣняютъ составъ почвеннаго слоя. То же самое происходитъ съ литературой и общественной средой. И, можетъ быть, именно въ исторіи русскаго просвѣщенія слѣдуетъ выше оцѣнить самостоятельное значеніе литературы. Это доказывается исключительной, чрезвычайно приподнятой и прочувствованной популярностью нѣкоторыхъ русскихъ писателей. Въ лицѣ ихъ общество, очевидно, любитъ и чтитъ не только выразителей, но-также иниціаторовъ извѣстныхъ идеаловъ. Простые передатчики общаго настроенія никогда не удостоились бы славы Тургенева и Бѣлинскаго, особенно послѣдняго, -- не поэта и не романиста.
   Но мысль Добролюбова какъ нельзя болѣе примѣнима къ объясненію рѣзкаго перехода отъ эпохи фельетоновъ и пародій къ періоду усиленнаго публичнаго учительства. Мы видѣли, фельетонисты были увѣрены въ любви публики къ фельетонамъ, и эта же самая публика образовала пустыню вокругъ своихъ увеселителей, лишь только заслышала другіе голоса и другія рѣчи. И эта публика была давно готова. Она -- такое же наслѣдство Бѣлинскаго, какъ и его идеи. Шестидесятники обязаны своему учителю не только учебниками, но и учениками.
   Доказательство предъ нами самое блистательное, какого только можно желать, и относится оно какъ разъ къ переходной страдѣ русской публицистики. Свидѣтельство принадлежитъ принципіальному и даже личному противнику Бѣлинскаго, но посильно честному -- И. С. Аксакову.
   Въ концѣ 1856 года онъ писалъ отцу слѣдующее:
   "Много я ѣздилъ по Россіи: имя Бѣлинскаго извѣстно каждому сколько-нибудь мыслящему юношѣ, всякому, жаждущему свѣжаго воздуха среди вонючаго болота провинціальной жизни. Нѣтъ ни одного учителя гимназіи въ губернскихъ городахъ, который бы не зналъ наизусть письма Бѣлинскаго къ Гоголю; въ отдаленныхъ краяхъ Россіи только теперь еще проникаетъ это вліяніе и увеличиваетъ число прозелитовъ. Тутъ нѣтъ ничего страннаго. Всякое рѣзкое отрицаніе нравится молодости, всякое негодованіе, всякое требованіе простора, правды, принимается съ восторгомъ тамъ, гдѣ сплошная мерзость, гнетъ рабства, подлость грозятъ, поглотить человѣка, осадить, убить въ немъ все человѣческое. "Мы Бѣлинскому обязаны своимъ спасеніемъ", говорятъ мнѣ вездѣ молодые, честные люди въ провинціяхъ. И въ самомъ дѣлѣ" въ провинціи вы можете видѣть два класса людей: съ одной стороны взяточниковъ, чиновниковъ въ полномъ смыслѣ этого слова, жаждущихъ ленты, крестовъ и чиновъ, помѣщиковъ, презирающихъ идеологовъ, привязанныхъ къ своему барскому достоинству и крѣпостному праву, вообще довольно гнусныхъ. Вы отворачиваетесь отъ нихъ, обращаетесь къ другой сторонѣ, гдѣ видите людей молодыхъ, честныхъ, возмущающихся зломъ и гнетомъ, поборниковъ эмансипаціи и всякаго простора, съ идеями гуманными.... И если вамъ нужно честнаго человѣка, способнаго сострадать болѣзнямъ и несчастіямъ угнетенныхъ, честнаго доктора, честнаго слѣдователя, который полѣзъ бы на борьбу,-- ищите таковыхъ между послѣдователями Бѣлинскаго" {И. С. Аксаковъ въ его письмахъ, чаетъ третья, томъ первый. М., 1892, стр. 290-1.}.
   Это не было новымъ явленіемъ провинціальной жизни. Тотъ же Аксаковъ говоритъ о "громадномъ" вліяніи Полевого. Мы знаемъ подобные факты еще болѣе ранняго происхожденія. Грибоѣдовская комедія въ рукописи нашла обширную публику въ провинціи и именно среди разночинцевъ. Преданіе, по крайней мѣрѣ, разсказываетъ цѣлую драму, едва не постигшую канцелярскаго* служителя за увлеченіе запрещенной пьесой. Немного спустя Гоголь счелъ нужнымъ остроумнѣйшаго и основательнѣйшаго критикасвоей комедіи указать въ "очень скромно одѣтомъ" провинціалѣ -- любопытнѣйшемъ дѣйствующемъ лицѣ Разъѣзда. Очевидно, предъ нами преемственность поколѣній и въ высшей степени прочная, если вслѣдъ за Аксаковымъ и Писемскій -- отнюдь не единомышленникъ Бѣлинскаго, также отмѣтитъ свѣтлыя впечатлѣнія статей Бѣлинскаго на захолустную провинцію.
   Публика, слѣдовательно, существовала для болѣе литературныхъ произведеній, чѣмъ стихотворныя и прозаическія упражненія веселой журналистики. И эта публика даже находила удовлетвореніе при всей бдительности цензуры. Это также старый порядокъ вещей. Еще Пушкинъ предупреждалъ цензора: ему ни за. что не уловить неблагонамѣреннаго писателя:
   
   Рукопись его, не погибая въ Летѣ,
   Безъ подписи твоей разгуливаетъ въ свѣтѣ...
   
   Произведенія самого Пушкина разгуливали въ громадномъ количествѣ. То же самое продолжалось и въ "эпоху цензурнаго террора". Фактъ засвидѣтельствованъ вполнѣ освѣдомленнымъ оффиціальнымъ лицомъ, московскимъ попечителемъ Назимовымъ.
   Въ самомъ началѣ новаго царствованія Катковъ, редактировавшій Московскія Вѣдомости, задумалъ издавать журналъ Русскій Вѣстникъ. Министерство отказало на первый разъ, попечитель сталъ на сторону Каткова и въ пользу умноженія періодическихъ изданій, между прочимъ, высказывалъ такое соображеніе:
   "Вмѣсто печатной гласной литературы, образовалась литература безгласная, письменная. Въ рукахъ читающей публики появились во множествѣ списковъ разныя сочиненія, по всѣмъ современнымъ вопросамъ наукъ и словесности и между ними, разумѣется, нашли себѣ путь и рукописи, содержанія не совершенно-одобрительнаго".
   Дальше попечитель свидѣтельствовалъ о ропотѣ въ обществѣ на цензурныя строгости {Историч. свѣд. о цензурѣ, стр. 82.}.
   Но ни рукописная литература, ни ропотъ не произвели бы никакой перемѣны въ періодической печати, если бы на помощь не пришла высшая и рѣшающая сила. Мы видѣли, критика усиленно призывала публику къ примиренію съ дѣйствительностью, усерднѣйше старалась разсѣять дурное настроеніе у читателей, "ели оно появлялось, призывала искусство утѣшать бѣдное человѣчество. Критика готова была вполнѣ серьезно низвести литературу до десерта и заполонить журналы фельетонами и стихами.
   Критика до такой степени утвердилась на этомъ пути, усѣянномъ розами, что не свернула съ него даже при совершенно другихъ обстоятельствахъ и вліяніяхъ. Напротивъ, она сочла вопросомъ чести и самолюбія остаться вѣрной себѣ и объявила непримиримую войну "дидактикѣ" и "тенденціи". Очевидно, господствующее оффиціальное направленіе имѣло надежнаго союзника въ журналистикѣ, даже болѣе предупредительнаго, чѣмъ могло ожидать.
   Если и приходилось наблюдать за явленіями подозрительными и неблагопристойными, то развѣ только въ беллетристикѣ. Здѣсь дѣйствительно замѣчалось недовольство, протестъ, развивалась натуральная школа, сценой овладѣвала самая жалкая и темная дѣйствительность, рисовались печали и несправедливости, переполняющія жизнь униженныхъ и оскорбленныхъ.
   Все это противорѣчило обязательной программѣ -- всякому обывателю быть довольнымъ и примиреннымъ. Но критика по собственному устремленію шла на встрѣчу возможному негодованію власти. Она, мы видѣли, усиленно преслѣдовала протестъ въ поэзіи, грустныя темы въ беллетристикѣ и не съумѣла понять и оцѣнить повѣстей Тургенева, крестьянскихъ разсказы Писемскаго: ей, радостной и беззаботной, одинаково были чужды и странны и "лишній человѣкъ", и плотникъ Петръ -- оба пасынки существующей дѣйствительности, одинъ въ обществѣ, другой въ народѣ. Даже Островскому, отнюдь не протестанту и не сатирику, пришлось ждать новыхъ людей, чтобы услышать дѣльное слово о своемъ талантѣ" о своихъ произведеніяхъ.
   Ясно, отъ самой литературы нечего было ожидать поворота къ лучшему. Она не только подчинилась "обстоятельствамъ", но сана стала однимъ изъ нихъ. Пока она единственная представлялась читающей публикѣ. Выбора не было -- фельетонъ или пародія, и Современнику и даже Москвитянинъ читались, иногда даже отмѣчали "переполохъ" по поводу того или другого своего фокуса. Но и теперь публика тяготѣла все-таки больше въ ту сторону, откуда такъ недавно раздавался голосъ Бѣлинскаго. Она имѣла основаніе ждать, что здѣсь, а не въ погодинскомъ древлехранилищѣ, зазвучитъ опять знакомая рѣчь и на временно опустѣвшей сценѣ явятся, наконецъ, достойные преемники незабвеннаго учителя.
   И публика дождалась.
   Но раньше, чѣмъ она замѣтила нарожденіе новыхъ людей, раньше, чѣмъ они сами заявили о себѣ, необходимо было произойти основной перемѣнѣ въ положеніи литературы предъ властью.. Добролюбовъ откровенно заявлялъ, что шестидесятники существовали раньше открытаго направленія шестидесятыхъ годовъ:оно оставалось нѣкоторое время подъ спудомъ. Добролюбовъ только не договорилъ до конца своей откровенной рѣчи: не одно общество вызвало на свѣтъ Божій новыхъ людей, еще болѣе важную роль играла здѣсь другая сила, та самая, какая раньше дала, тонъ "обстоятельствамъ".
   

XXII.

   Никитенко, отмѣчая въ своемъ дневникѣ кончину императора Николая, писалъ: "Длинная и надо таки сознаться, безотрадная страница въ исторіи русскаго царства дописана до конца. Новая страница перевертывается въ ней рукою времени: какія событія занесетъ въ нее новая царственная рука, какія надежды осуществитъ она?.." {Записки. I, 588.}.
   Надежды были вполнѣ ясны. Ихъ питали уже давно и принялись за осуществленіе при первой возможности. Министерство народнаго просвѣщенія немедленно вспомнило о цензурѣ и задумало составить новую инструкцію цензорамъ. Никитенко взялъ, дѣло на себя съ полной готовностью.
   "Настаетъ пора, -- писалъ онъ, -- положить предѣлъ этому страшному гоненію мысли, этому произволу невѣждъ, которые дѣлали изъ цензуры съѣзжую и обращались съ мыслями, какъ съ ворами и съ пьяницами" {Ib. II, 3.}.
   Это не единоличное убѣжденіе профессора и либеральнаго цензора. Попечитель Назимовъ оффиціально заявлялъ то же самое и увѣрялъ министерство, что совершенно излишне опасаться западно-европейскихъ революціонныхъ идей, намъ чуждыхъ и противоположныхъ кореннымъ началамъ русской жизни {Историч. свѣд., стр. 82}.
   На сторону терпимости начали переходить весьма суровые стражи своевольства русскихъ писателей. Кн. Вяземскій совѣтовалъ допустить "умѣренную свободу" въ изложеніи мнѣній, "не буквально согласныхъ съ общимъ порядкомъ и ходомъ дѣйствительности". Князь позволялъ себѣ даже общія соображенія насчетъ опасностей "насильственнаго молчанія", укрѣпляющаго всякій незначительный протестъ. Успѣли выясниться и нѣкоторыя практическія неудобства слишкомъ пристальной цензурной опеки.
   За границей знали, конечно, положеніе русской печати и патріархальное усердіе русскихъ цензоровъ. Съ теченіемъ времени иностранцы привыкли, по выраженію оффиціальнаго источника, "смотрѣть на каждую строку нашихъ журналовъ, какъ на мнѣніе русскаго правительства".
   Этотъ взглядъ вызывалъ особую бдительность цензуры и въ то же время создавалъ крайне досадныя недоразумѣнія между русскимъ правительствомъ и иностранными властями. Правительство иногда попадало въ необходимость приниматься за полемику съ редакторомъ русской газеты и занимать отнюдь не почтенное положеніе въ глазахъ русской и иностранной публики.
   Вообще, все шире распространялось убѣжденіе, что цензура въ стилѣ Бутурлинскаго комитета не принесла пользы ни русскому просвѣщенію, ни даже русской нравственности. Катковъ въ оффиціальной запискѣ даже доказывалъ, что цензурная опека вызвала въ русскомъ обществѣ упадокъ религіознаго чувства. Она насильственно отдѣлила высшіе интересы отъ живой мысли и живого слова. Она заставила повторять только казенныя, стереотипныя фразы и подорвала довѣріе къ религіознымъ убѣжденіямъ.
   Катковъ могъ бы тоже соображеніе примѣнить и къ другому вопросу. Цензура тщательно пресѣкала изъявленія патріотическаго чувства, опасаясь неумѣренности и неблагопристойности. Находились сановники, требовавшіе строго оффиціальныхъ, именно стереотипныхъ тостовъ за государя, краткихъ на манеръ военной команды. къ Вяземскій и здѣсь оказался либераломъ. Онъ находилъ, что усердствовать до такого предѣла значитъ "разорвать священныя узы сочувствія и любви, связывающія народъ съ Государемъ своимъ" {Ib. 86, 91, 95, 98 etc.}. А между тѣмъ Бутурлинскій комитетъ и шелъ какъ разъ этимъ путемъ нравственнаго опустошенія и преобразованія русской печати въ нѣмотствующую и раболѣпствующую полицейскую канцелярію.
   Не видѣть самыхъ прискорбныхъ послѣдствій этой политики, значило не имѣть или глазъ, или совѣсти. И съ первыхъ же дней новаго царствованія ожиданія общества и самихъ властей направились на перемѣну порядковъ въ области литературы. Недавнее прошлое представлялось такимъ тяжелымъ, что даже цензоры считали "протестъ и оппозицію -- явленіями неизбѣжными" {Никитенко. II, 65.}. Всеобщее приподнятое настроеніе поддерживалось ходомъ и окончаніемъ крымской войны. Факты говорили громче самыхъ неблагонамеренныхъ книгъ и газетъ,-- и голосъ ихъ для всѣхъ былъ совершенно ясенъ. Существующіе порядки обнаружили несостоятельность, Россія, несомнѣнно, страдаетъ внутреннимъ недугомъ. Ему она обязана многочисленными жертвами въ безплодной борьбѣ съ западной Европой. Они и въ будущемъ грозятъ горькими испытаніями, если немедленно не придти на помощь и не направить жизнь народа и государства по новымъ путямъ.
   Названіе недуга уже давно было на устахъ у всѣхъ. Онъ неоднократно констатировался высшей властью, съ нимъ пытались даже бороться, но симптоматическими средствами. А онъ требовалъ рѣшительнаго и всесторонняго вниманія, съ каждымъ годомъ заявляя о болѣзненномъ состояніи всего общественнаго организма., Цензура, мы видѣли, съ напряженіемъ всѣхъ своихъ силъ хранила тайну. Даже отдаленный намекъ на крѣпостное состояніе русскихъ крестьянъ не могъ проникнуть въ печать. Книга Бичеръ-Стоу попала въ разрядъ опасныхъ и зажигательныхъ сочиненій, потому что, по соображеніямъ цензуры, русскій читатель могъ провести параллель между негромъ-рабомъ и крѣпостнымъ мужикомъ. Основатель постъ этихъ соображеній была порукой, что вопросъ неможетъ далѣе оставаться въ прежнемъ положеніи и голосъ вопіющей правды рано или поздно перекричитъ цензорскія инструкціи.
   Едва лишь миръ былъ заключенъ, по всей Россіи стали ходить слухи о предстоящемъ коренномъ преобразованіи крестьянскаго быта. Говорили, будто освобожденіе крестьянъ включено въ тайный договоръ Россіи съ Франціей, будто императоръ Николай, по настоянію Наполеона III, окончательно согласился на отмѣну крѣпостного права и на смертномъ одрѣ завѣщалъ сыну непремѣнно покончить крестьянское дѣло.
   Факты не замедлили подтвердить слухи, по крайней мѣрѣ, на счетъ намѣреній новаго государя. Немедленно послѣ заключенія мира Александръ II, принимая въ Москвѣ предводителей дворянства Московской губерніи, сказалъ имъ слѣдующую рѣчь -- первое благовѣстіе наступающей новой эпохи:
   "Я узналъ, господа, что между вами разнеслись слухи о намѣреніи моемъ уничтожить крѣпостное право. Въ отвращеніе разныхъ неосновательныхъ толковъ по предмету столь важному, я считаю нужнымъ объявить вамъ, что я не имѣю намѣренія сдѣлать это теперь. Но, конечно, сами вы знаете, что существующій порядокъ владѣнія душами не можетъ оставаться неизмѣннымъ. Лучше отмѣнить крѣпостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда онъ самъ собою начнетъ отмѣняться снизу. Прошу васъ, господа, подумать о томъ, какъ бы привести это въ исполненіе. Передайте слова мои дворянству для соображенія" {На зарѣ крестьянской свободы. "Русск. Стар." 1897 г., окт., 8--9 etc.}.
   Рѣчь государя произвела потрясающее впечатлѣніе въ Россіи и заграницей. Съ этой минуты крестьянскій вопросъ, и, слѣдовательно, судьба вообще старой отжившей Россіи становится всеобщимъ. Каждый фактъ, сколько-нибудь намекающій на новое движеніе, вызываетъ глубокій интересъ. Въ публикѣ появляется безчисленное множество преобразовательныхъ проектовъ. Изъ-за границы высылаются тучи обращеній къ народу. Всѣ партіи и просто мыслящіе люди приходятъ въ волненіе и стараются принять участіе въ предстоящемъ обновленіи отечества. Въ цензурное вѣдомство безпрестанно поступаютъ ходатайства о разрѣшеніи новыхъ періодическихъ изданій.
   Катковъ сначала намѣревался издавать журналъ въ духѣ патріотическаго Сына Отечества, какъ "особый органъ" для "благороднаго одушевленія" русскаго общества по случаю Севастопольской войны {Катковъ, какъ редакторъ "Москов. Вѣд." и возобновитель "Русск. Вѣстн.". Р. Стар. 1897, декабрь, стр. 574.}. Но вскорѣ соображенія о внѣшней политикѣ уступили мѣсто новымъ задачамъ. Катковъ желалъ установить у русской публики "русскій взглядъ на вещи", освободить русскій умъ отъ ига чуждаго слова. Московскій попечитель, мы видѣли, поддерживалъ ходатайство.
   Тоже самое онъ сдѣлалъ и для славянофиловъ, хлопотавшихъ о собственномъ изданіи. Москвитянинъ длилъ свое существованіе еще въ 1856 году, но отъ него нельзя было ожидать живого практическаго участія въ современности. Ни одинъ изъ его сотрудниковъ не обладалъ способностью даже понять важность текущей минуты и мы знаемъ, какъ талантливѣйшій изъ нихъ Григорьевъ, смотрѣлъ на крестьянскій вопросъ. До возвышенныхъ сферъ красоты и "вѣчныхъ идеаловъ" не долеталъ земной шумъ, и славянофилы, бывшіе сотрудники Московскаго Сборника, задумали возобновить свою журнальную дѣятельность. Душою предпріятія явились И. С. Аксаковъ и А. И. Кошелевъ.
   Аксакову было запрещено редактировать какой бы то ни было журналъ послѣ исторіи съ Московскимъ Сборникомъ, и онъ согласился негласно руководить новымъ славянофильскимъ органомъ, а Кошелевъ -- подписываться редакторомъ и раздѣлять трудъ Аксакова.
   Ходатайство славянофиловъ встрѣтило сначала очень сильный отпоръ. Назимовъ представилъ въ министерство записку съ самымъ лестнымъ отзывомъ о личностяхъ и талантахъ московскихъ славянофиловъ {Истор. свѣд., 83--4.}. Русская Бесѣда явилась въ свѣтъ.
   Она немедленно восприняла въ себя основной духъ эпохи, совершенно враждебный москвитяниновскому. Это видно изъ письма Григорьева къ Кошелеву. Критика пригласили сотрудничать въ новомъ журналѣ. Григорьевъ соглашался, но заранѣе объяснялъ нѣкоторыя различія въ воззрѣніяхъ своихъ и редакціи Русской Бесѣды. Одно въ особенности любопытно, и Григорьевъ считаетъ его самымъ важнымъ,-- это взглядъ на искусство. Для Русской Бесѣды искусство имѣетъ только служебное значеніе, для Григорьева совершенно самостоятельное. Въ результатѣ, и отношеніе къ двумъ первостепеннымъ поэтамъ къ Пушкину и Гоголю -- различны: Григорьевъ больше за Пушкина, новый журналъ за Гоголя {Біографія А. И. Кошелева. Томъ II. М. 1892, стр. 258--9.}.
   Предъ нами не разногласіе двухъ славянофильскихъ толковъ, а коренная вражда стараго, вымиравшаго направленія критики и новаго, жаждавшаго внести силу идей и творческихъ Ѣбразовъ въ потокъ современной жизни.
   Славянофилы основывали журналъ съ очевидными практическими цѣлями, а вовсе не ради прекраснодушныхъ литературныхъ упражненій. Григорьевъ могъ помѣстить въ журналѣ всего одну статью; та же участь постигла и Т. И. Филиппова, одного изъ столповъ Москвитянина, пѣвца русскихъ народныхъ пѣсенъ. Филипповъ написалъ разборъ драмы Островскаго Не такъ живи, какъ хочется, возмутившій западническую печать и обезпокоившую даже Востокъ.
   Авторъ возвеличивалъ философію судьбы русской женщины, выраженную словами народной пѣсни: "Потерпи сестрица, потерпи родная!" и дѣлалъ выводъ, обязательный и для русскаго общества вообще: "пошлется счастіе -- благодари, пошлется горе -- терпи! Вотъ всѣ правила для устройства обстоятельствъ нашей жизни". Это поученіе сопровождалось соотвѣтственнымъ приговоромъ надъ "западнымъ взглядомъ", т. е., по мнѣнію критика, надъ Жоржъ-Зандомъ.
   Статья вызвала письмо Хомякова. Онъ желалъ защитить товарища отъ нападокъ Современника, но въ заключеніе ставилъ вопросъ о женской эмансипаціи, признавалъ возникновеніе его неизбѣжнымъ при лицемѣріи и развратѣ мужчинъ. Выходило нѣчто больше, чѣмъ защита Домостроя. Опять вѣяніе новаго духа, знаменовавшее нравственную смерть и молчаніе для писателей московской Руси и патріархальнаго Востока.
   Изъ этихъ фактовъ можно видѣть, съ какой настойчивостью журналистика приступала къ обсужденію задачъ своего времени. Прорвалась будто плотина, и потокъ новыхъ идей и стремленій захватило одинаково безмолвствовавшихъ прогрессистовъ и принципіальныхъ хранителей староотеческихъ преданій. Цензура теряла голову, и только что возникшимъ журналамъ грозила мгновенная безвременная смерть.
   Статья о пугачевщинѣ въ Русскомъ Вѣстникѣ заставляетъ третье отдѣленіе требовать закрытія журнала, такъ какъ пугачевщина -- крестьянскій бунтъ и напоминаніе о ней опасно. Статья И. С. Аксакова Богатыри великаго князя Владиміра не подвергла той же опасности Русскую Бесѣду за восхваленіе "прелести прежней вольности".
   Положеніе оказывалось безвыходнымъ. Общество напитывалось слухами и толками о крестьянскомъ вопросѣ, а литературу карали даже за намекъ на тотъ же вопросъ. Ки. Вяземскій давалъ распоряженіе московскому цензурному комитету пресѣкать печатныя сужденія о предстоящей реформѣ: они "едва ли есть дѣло литературное и въ особенности журнальное", вѣдать его надлежитъ исключительно одному правительству. Князь не сомнѣвался въ благонамѣренности и добросовѣстности русскихъ писателей, "но едва ли участіе литературы принесетъ въ этомъ дѣлѣ пользу".
   Въ результатѣ -- фактъ, едва вѣроятный, но вполнѣ согласный съ разсчетами цензуры.
   Академія наукъ п