Якоби Павел Иванович
Физиология мысли

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Physiologie de la pensée, par M. Lelut, Paris. 1866.)

Физіологія мысли.

(Physiologie de la pensée, par M. Lelut, Paris. 1866.)

   Появленіе такого сочиненія, какъ Физіологія мысли Лелю, въ настоящее время оказываетъ важную услугу наукѣ. Психіатрія -- эта пока темная и загадочная область для современнаго естествоиспытателя -- съ каждымъ годомъ пріобрѣтаетъ больше и больше значенія при разрѣшеніи общественныхъ вопросовъ; всѣ психическія явленія, въ которыхъ еще долго будетъ путаться юристъ, медикъ, физіологъ и т. д., безъ анализа психіатра останутся въ сферѣ чистой фантазіи и не облекутся въ положительныя данныя дѣйствительнаго міра. Лелю сдѣлалъ не безуспѣшную попытку подвергнуть критическому анализу не только живыя явленія, но и историческіе факты. Какъ и надо было ожидать, книга Лелю съ одной стороны была встрѣчена непріязненно, а съ другой нашла себѣ жаркихъ поклонниковъ.
   Не далѣе, какъ въ прошломъ апрѣлѣ постоянный секретарь парижской медицинской академіи Дюбуа (d'Amiens) представилъ большую работу о Руссо, въ которой онъ, доказавъ, что Руссо не умеръ отъ удара, какъ это обыкновенно думаютъ, а застрѣлился, разбираетъ психіатрически душевное состояніе великаго писателя. Работа эта сама но себѣ не представляетъ ничего особеннаго и кромѣ факта, самоубійства ничего новаго, но то, что она была представлена академіи, и что академія не только выслушала ее, но даже отнеслась очень благосклонно къ автору, составляетъ очень характерическую черту. Конечно и въ этомъ случаѣ не обошлось дѣло безъ пошлаго фразерства. Жюль Геренъ, знаменитый своими сшибками съ Вельно и Летаемъ и пріобрѣтшій наконецъ такую репутацію тупоголовости, что его сочлены и товарищи по академіи, отбросивъ всѣ академическія привычки и парламентскіе обычаи, говорятъ ему въ лицо, что они отказываются объяснять ему свои мнѣнія, и вообще вступать съ нимъ въ словопренія,-- Жюль Горсть, въ своей Gazette medicale de Paris, написалъ длинный отчетъ о работѣ Дюбуа, въ которой, по обыкновенію, блеснулъ самой непроходимой тупостью. "Это горестное событіе (самоубійство Руе, со), говоритъ онъ, которое изъ нѣкоторого рода стыдливости не считали нужнымъ доводитъ до свѣденія публики (!!!!!), осталось преданіемъ. Г. постоянный секретарь думаетъ, что наука имѣетъ право разсуждать о великихъ людяхъ, какъ о простыхъ смертныхъ (!!!!!) "И это говоритъ медикъ, членъ академіи и т. д.! Казалось-бы, что человѣку, поставленному такъ высоко въ медицинскомъ мірѣ, неприлично не знать азбуки психіатріи, или, если уже, на бѣду, онъ ее дѣйствительно не знаетъ, то по крайней мѣрѣ благоразумнѣе было бы умолчать о такомъ печальномъ фактѣ. Но званіе академика и золотыя пальмы на зеленомъ воротникѣ имѣютъ странное, одуряющее дѣйствіе; усѣвшись на почетномъ бархатномъ креслѣ, Геренъ вообразилъ себя тоже княземъ знанія, вообразилъ, что съ золотыми пальмами на него сошло вдохновеніе и дало ему знаніе и талантъ, которыхъ у него не было прежде. Увы, онъ забылъ знаменитую басню о кукушкѣ: орелъ можетъ произвести кукушку въ соловьи, но дать ей дѣйствительно соловьиный голосъ онъ не въ состояніи.
   Что такое была болѣзнь Руссо? спрашиваетъ дальше ученый и остроумный Геренъ, и отвѣчаетъ самъ себѣ, что это было "неизбѣжное развитіе ненормальнаго возбужденія, и изъ этихъ ложныхъ и извращенныхъ матеріаловъ болѣзненной чувствительности ума" Руссо создалъ себѣ призраки измѣны и преслѣдованіи, отравившихъ его послѣдніе годы. Прочтя эти слова, трудно объяснить себѣ, какъ-же хочетъ назвать это состояніе Геренъ; субъектъ представляетъ чрезмѣрное, ненормальное раздраженіе, которое достигаетъ огромнаго развитія, извращаетъ его понятія, и изъ этихъ ложныхъ извращенныхъ понятій ума его создаетъ безумное и нелѣпое представленіе, что его гонятъ и преслѣдуютъ, тогда какъ въ сущности никто не обращаетъ на него вниманіе; наконецъ это воображаемое преслѣдованіе доводитъ больнаго до самоубійства. Вотъ, казалось бы, самый убѣдительный примѣръ меланхолической формы съумасшествія, мономаніи, какъ ее называетъ Эскироль; но нѣтъ! этого недостаточно почтенному академику; лавры Нельтана и Сент-Бева не даютъ ему спать,-- и вотъ онъ пускается по слѣдамъ этихъ господъ и своимъ тяжелымъ, напыщеннымъ слогомъ восклицаетъ: "замкнемъ-же эти несчастія генія въ ихъ таинственныя сферы; не будемъ называть Сократа съумашедшимъ, Руссо умалишеннымъ, Іоанну д'Аркъ une maniaque, потому что, въ возбужденіи ихъ высокихъ способностей, эти избранники заплутались въ потемкахъ разсудка." Читая такіе колоссальные потемки разсудка, невольно спрашиваешь себя, ужь не случилось-ли этого несчастія и съ почтеннымъ академикомъ. Но нѣтъ, нельзя же ставить всякую безсмыслицу на счетъ патологіи, и считать болѣзненнымъ явленіемъ здоровую, физіологическую глупость. Работа Дюбуа составляетъ еще одну попытку примѣненія научной психологіи къ историческому анализу и на этомъ основаніи принадлежитъ къ школѣ историческаго скептицизма, основанной Лелю, къ которой въ настоящее время принадлежитъ большинство французскихъ психіатровъ. Началомъ этой школы можно считать книгу Лелю о Сократѣ, вышедшую въ 1886 году, когда старыя понятія о душевныхъ болѣзняхъ были еще въ ходу, не смотря на работы Нинеля и въ особенности Эскироля, который едва-ли не первый показалъ, что душевное растройство начинается и характеризуется не столько чисто умственными аномаліями, сколько аномаліями души, какъ это называется у французовъ, или того, что нѣмцы называютъ gemыth, т. е. настроенія, стремленій, страстей, привязанностей и т. д. Соважъ, правда, сдѣлалъ замѣчаніе, что психически больные обыкновенно угрюмы и чувствуютъ себя въ большинствѣ случаевъ несчастными, такъ-что даже назвалъ душевныя болѣзни morositates, но не вывелъ изъ этого факта никакого заключенія. Что-же касается до основательнаго психологическаго анализа аномалій душевной жизни человѣка, то можно сказать, что до тридцатыхъ годовъ подобный анализъ почти не существовалъ. Выли конечно случаи, въ которыхъ душевное состояніе разбиралось корифеями науки съ удивительной проницательностью, но подобныя наблюденія Нинели, Эскироля, Якоби были чрезвычайно рѣдки и хотя цитировались, какъ образцы, но не составляли не только доктрины, но даже и метода; наука же сохраняла рѣдкіе типы меланхоліи, маніи, и т. д., которые и принимались въ большинствѣ случаевъ за норму. Даже для тогдашнихъ медиковъ, какъ и въ настоящее время еще, къ сожалѣнію, для самихъ образованныхъ и развитыхъ людей, но неимѣющихъ спеціальныхъ свѣденіи по этому предмету, съумасшествіе существовало только въ томъ случаѣ, если субъектъ произносилъ безсвязныя фразы, дѣлалъ самыя грубо-абсурдныя вещи, бросался съ ножемъ на людей,-- впрочемъ даже и это не всегда было достаточнымъ симптомомъ. Такъ напр. въ книгѣ uDu degrй de compйtence des mйdecins dans les questions judiciaires relatives aux aliйnations mentales", здаиной въ 1830 году ci. цѣлью растолковать врачамъ-экспертамъ и судьямъ, въ какихъ случаяхъ можно объяснять преступленія съумасшествіемъ, приводится, какъ образчикъ, исторія восемнадцатилѣтней дѣвушки, которая убила своего отца каминными щипцами, разрѣзала ему можемъ грудь, вынула еще бьющееся сердце, изжарила его тутъ-же на огнѣ и съѣла еще полусырымъ. Въ этомъ случаѣ авторъ книги сознается, что дѣвушка была съумасшедіная, по еслибы она ограничилась только тѣмъ, что убила отца, вскрыла ему грудь и вырвала сердце, и не имѣла бы спасительной фантазіи съѣсть его, то, но его мнѣнію, судья не имѣлъ бы повода предполагать съумасшествіе и долженъ былъ-бы подвергнуть ее законному наказанію. "Во всѣхъ случаяхъ дѣйствительнаго помѣшательства, также прибавляетъ онъ, судьи кладутъ всегда не менѣе очевидныя доказательства." Понятно, что при такомъ взглядѣ дѣйствительный психологическій анализъ былъ невозможенъ.
   Конечно, такіе люди, какъ Эскироль, Нинель, были слишкомъ умны, чтобъ держаться этого мнѣнія и дѣлать столь грубыя ошибки. Нинель напр. говоритъ объ одномъ больномъ, съумасшествіе котораго оставалось незамѣченнымъ въ теченіе тринадцати лѣтъ; у Эскироля мы видимъ нѣсколько примѣровъ такъ называемаго и извращенія наклонностей" (perversion des sentiments) и галлюцинацій безъ рѣзкихъ умственныхъ аномалій, но случаи эти, разсѣянные въ наукѣ, не составляли еще цѣльной систематизированной теоріи, и съумасшествіе по прежнему смѣшивалось въ глазахъ огромнаго большинства съ безсвязностью и нелѣпостью, а умалишенные съ слабоумными, бѣшеными и мономанами,-- мнѣніе, котораго и до сихъ поръ большею частью держатся люди, не занимавшіеся такъ называемой медицинской психологіей.
   Лелю своей книгой о Сократѣ, поднялъ въ наукѣ вопросъ о мономаніи, т. е. о томъ, существуетъ-ли такое психическое состояніе, въ которомъ человѣкъ имѣетъ тѣсный кругъ ошибочныхъ, ложныхъ и даже нелѣпыхъ идей, сохраняя относительно всего остального здравый разсудокъ; но такъ какъ здѣсь я говорю по объ исторіи психіатріи, то и та сторона книги Лелю не имѣетъ для насъ никакого значеніи. Гораздо большее впечатлѣніе она произвела своимъ анализомъ Сократова демона, и объясненіе, данное молодымъ и неизвѣстнымъ еще тогда Лелю, было встрѣчено ругательствами, насмѣшками и тѣмъ пошлымъ фразерствомъ, которымъ такъ отличаются французскіе болтуны, въ родѣ Пельтана et tutti quanti. Я передамъ здѣсь вкратцѣ сущность работы Лелю, выпуская всю оффиціальную, такъ сказать, біографію Сократа, какъ, вѣроятно, извѣстную большей части читателей.
   Сократъ въ дѣтствѣ вовсе не походилъ на обыкновеннаго ребенка; мыслительная способность пробудилась въ немъ раньше обыкновеннаго, и уже въ этомъ возрастѣ онъ явно выказывалъ склонность къ отвлеченностямъ тогдашней философіи, къ великому огорченію отца его Софроыиска, который хотѣлъ сдѣлать его скульпторомъ по своему примѣру. По мѣрѣ того, какъ Сократъ росъ, наклонность эта къ умственнымъ занятіямъ становилась все сильнѣе, но вмѣстѣ съ тѣмъ и странности его дѣлались замѣтнѣе и поражали его друзей; даже самая фигура его обращала на себя вниманіе: голова его была повернута какъ-то странно въ бокъ, вѣроятно отъ механическаго сокращенія мышцъ съ одной стороны шеи. Онъ всегда носилъ одинъ и тотъ-же плащъ, не смотря на различія температуры, ходилъ босой зимой но льду, точно также, какъ и лѣтомъ по раскалившимся камнямъ, все это странности, которыя живо напоминаютъ привычки извѣстнаго рода больныхъ, но кромѣ того Сократъ иногда, будучи совершенно одинъ, вдругъ начиналъ прыгать или танцовать, такъ что Хармидъ, заставъ его однажды за такимъ упражненіемъ, подумалъ, что онъ сошелъ съ ума. Всѣ эти и многія другія странности сдѣлали ему въ Афишахъ репутацію чудака, а эпикуреецъ Зенонъ прозвалъ его афинскимъ шутомъ, нѣчто въ родѣ оригинала, какъ замѣчаетъ добродушію Лелю.
   Во время осады Нотидеи съ Сократомъ случился фактъ очень странный; всю зиму онъ одѣвался очень легко, но своему обыкновенію, и ходилъ босой но льду; вѣроятно это еще болѣе разстроило и безъ того уже непрочную его нервную систему, и онъ однажды вдругъ остановился неподвижно среди поля, пристально смотря на солнце. Ничто не могло вывести его изъ этого состоянія, въ которомъ онъ пробылъ цѣлые сутки; трудно сказать, что это,-- каталептическій-ли припадокъ или одинъ изъ тѣхъ странныхъ поступковъ, совершаемыхъ иногда умалишенными подъ вліяніемъ какого нибудь болѣзненнаго представленія, причемъ эти больные выказываютъ, вслѣдствіе возбужденія ихъ нервной системы, силу и энергію, которыхъ нельзя встрѣтить у здороваго человѣка. Подобное возбужденное состояніе было впрочемъ нерѣдкостью у Сократа, хотя иногда припадки эти не были такъ продолжительны, какъ въ этотъ, разъ.
   Всѣ эти обстоятельства, составляя обыкновенно комиликаціи съумасшествія, заставляютъ уже сильно сомнѣваться, чтобъ человѣкъ, имѣющій такія странности, былъ совершенно въ своемъ умѣ, но они не составляютъ еще неопровержимаго доказательства умственнаго разстройства, не имплицируютъ его непремѣнно. Посмотримъ же, не представлялъ-ли Сократъ еще какихъ-нибудь особенностей, и каково діагностическое значеніе этихъ особенностей, говоря медицинскимъ языкомъ.
   Сократъ въ дѣтствѣ уже имѣлъ невидимому какія-то откровенія, но неясныя и неопредѣленныя, нѣчто въ родѣ внутренняго голоса. Позже голосъ этотъ сдѣлался яснѣе, объективнѣе, и слышался Сократу, какъ исходящій изъ внѣшняго міра; впослѣдствіи онъ окончательно приписалъ его особому генію-хранителю, своему демону, т. е. духовному существу высшаго разряда. Этотъ голосъ слышался ему очень часто, давалъ ему совѣты или, лучше сказать, приказанія, впрочемъ преимущественно отрицательнаго характера, болѣе удерживая его отъ какого нибудь поступка, нежели возбуждая. Всѣ ученики Сократа, всѣ знавшіе его, всѣ говорятъ объ этомъ голосѣ самымъ положительнымъ, самымъ несомнѣннымъ образомъ; самъ онъ, въ своихъ разговорахъ, безпрестанно упоминаетъ о своемъ духѣ, называя его безразлично то богомъ, то демономъ, т. е. духомъ, стоящимъ между богами и людьми. Демонъ этотъ, по словамъ Сократа, часто удерживалъ его или его друзей отъ поступковъ, которые могли имѣть для нихъ дурныя послѣдствія; такъ напр. послѣ битвы при Деліонѣ, гдѣ Афиняне были разбиты и принуждены бѣжать, Сократъ сталъ уговаривать своихъ друзей повернуть съ дороги, по которой они шли; тѣ, которые послушались его, спаслись, другіе же, пренебрегшіе его совѣтами, были настигнуты и изрублены Фивянами. Въ другой разъ, идя съ Феокритомъ и нѣсколькими учениками и друзьями, онъ вдругъ повернулъ съ улицы и пошолъ другой дорогой, зовя съ собой и остальныхъ, потому что его демонъ запрещалъ ему идти дальше; и дѣйствительно, черезъ нѣсколько минутъ но этой улицѣ прошло стадо свиней, покрытыхъ иломъ и грязью, сбило съ ногъ, истоптало и запачкало тѣхъ изъ спутниковъ Сократа, которые не послушались его.
   "Демонъ этотъ большею частью говорилъ Сократу, давая ему совѣты и Сократъ явственно слышалъ тогда голосъ; въ другихъ случаяхъ. когда надо было просто остановить Сократа, удержать его отъ какого нибудь поступка, и остановить кого нибудь изъ его друзей. демонъ дѣлалъ какой-то особенный знакъ, который чувствовался Сократомъ, но котораго онъ никогда не объяснялъ подробнѣе; это, очевидно, было специфическое измѣненіе такъ называемаго общаго чувства,-- я говорю специфическое, потому что Сократъ узнавалъ его тотчасъ же, и говорилъ, что ему сдѣланъ обыкновенный знакъ, такъ-что можно думать, что знакъ этотъ былъ постоянно одинъ и тотъ же. Надо впрочемъ замѣтить, что, повидимому, Сократъ никогда не видалъ своего генія; Саміасъ говоритъ, что Сократъ считалъ лжецами и обманщиками всѣхъ, утверждавшихъ, что они видѣли боговъ, но, напротивъ того, всегда со вниманіемъ разспрашивалъ тѣхъ, которые слышали голоса, "изъ чего мы заключили, прибавляетъ онъ, что демонъ Сократа былъ не видѣніе, но голосъ, и притомъ не такой, какой слышатъ напримѣръ спящіе во снѣ, но дѣйствительный голосъ, доходившій какимъ-то необыкновеннымъ образомъ до Сократа." Апулей, правда, думаетъ, что знакъ, о коримъ говорить Сократъ, было видѣніе, и что его демонъ точно также дѣлался видимымъ ему, какъ Паллада Ахиллу; но это едва ли справедливо, и мнѣ кажется, Лелю слишкомъ поспѣшилъ заключить о галлюцинаціяхъ зрѣнія; этотъ знакъ былъ скорѣе той странной галлюцинаціей общаго чувства, разсказы о которой мы такъ чисто слышимъ отъ умалишенныхъ; сколько разъ случалось мнѣ самому выслушивать подобные разсказы. Въ огромномъ большинствѣ случаевъ самымъ положительнымъ, самымъ явственнымъ галлюцинаціямъ обоихъ высшихъ чувствъ предшествовало особое состояніе, которое надо признать галлюцинаціею общаго чувства: больные часто говорятъ: "я почувствовалъ въ себѣ что-то необычайное, необъяснимое, и понялъ, что духъ вселился въ меня", или, "что духъ выбралъ меня своимъ орудіемъ". Такъ какъ Сократъ чувствовать этотъ знакъ очень часто, то ощущеніе это приняло опредѣленный, специфическій характеръ; но что этотъ знаки, былъ не видимый, ясно видно изъ словъ самого Сократа, который часто говорилъ: "я почувствовалъ обыкновенный знакъ и понялъ, что духъ запрещаетъ мнѣ продолжать начатое". Нельзя предположить, чтобъ Сократъ хотѣлъ скрывать свои видѣніи, когда вмѣстѣ съ тѣмъ онъ такъ охотно, такъ много говорилъ о голосахъ; уже одно то, что онъ, почувствовавъ присутствіе духа, понималъ, что ему надо дѣлать, доканываетъ, что ощущеніе не представляло непосредственно явственной идеи, какъ это бываетъ при ощущеніяхъ, получаемыхъ черезъ высшія чувства, по говорило ему языкомъ, на которомъ мы не привыкли получать опредѣленныхъ представленій, и который надо было понимать; общее чувство выдѣляется, такъ сказать, само собою изъ итого объясненія.
   Такимъ образомъ Сократа" имѣлъ галлюцинаціи двухъ чувствъ, можетъ быть, еще и третьяго, осязанія, но главнымъ, характеристическимъ фактомъ для насъ служитъ голосъ, который онъ слышалъ. Въ другой книгѣ, вышедшей гораздо позже, именно въ "Amulette de Pascal", Лелю даетъ психологическій анализъ галлюцинаціи,-- анализъ, принятый въ настоящее время съ нѣкоторыми измѣненіями большинствомъ психіатровъ, и подтверждаемый новѣйшими работами Вальярже. Мы знаемъ, что идеи наши составляются изъ чувственныхъ ощущеній, возбуждаются ими и исходятъ изъ нихъ. Самыя точныя, явственныя представленія мы получаемъ черезъ два высшія чувства слуха и зрѣнія; нѣкоторые психологи и антропологи полагаютъ даже,-- и это мнѣніе, какъ совершенно правильное, распространяется въ настоящее время все болѣе и болѣе,-- что всякое явственное и сильное представленіе сопровождается легкимъ галлюцинированнымъ состояніемъ этихъ двухъ чувствъ. Собственно галлюцинація, какъ патологическое явленіе, есть мысль самого больного, вышедшая, конечно, изъ внѣшняго впечатлѣнія, но пріобрѣтшая такую странную отчетливости, что она представляется больному чѣмъ-то объективнымъ, исходящимъ изъ внѣшняго міра; но такъ какъ онъ привыкъ подобныя явственныя представленія получать черезъ одно (или оба) изъ высшихъ чувствъ, то эта легкая галлюцинація ихъ, сопровождающая и нормальное мышленіе, но едва замѣтная только при самомъ внимательномъ психическомъ анализѣ, усиливается настолько, что дѣлается яснымъ и отчотливымъ ощущеніемъ; мысль "возвращается къ своему началу," воплощается и представляется больному внѣшнимъ явленіемъ.
   Но Сократъ представляетъ еще другую особенность, имѣющую самое ужасное, роковое значеніе, котораго однако Лелю совершенно не азмѣтилъ. Демонъ его, какъ уже было замѣчено выше, былъ для него негативнымъ добрымъ геніемъ; онъ останавливалъ, удерживалъ его, слѣдовательно противорѣчилъ ему: -- явленіе, вообще говоря, не частое, и встрѣчающееся преимущественно въ демономаніи (бѣсноватости). Въ этихъ случаяхъ, очевидно, умъ создаетъ параллельно, можно сказать, два ряда противоположныхъ идей, изъ которыхъ одинъ свойственъ человѣку, принадлежитъ его прежнему, здоровому я, а другой, противорѣчащій этому, принадлежитъ уже новому я, созданному болѣзнью, и которое представляется прежнему чѣмъ-то внѣшнимъ, новымъ или чуждымъ ему существомъ. Такимъ образомъ личность человѣка распадается на двѣ, раздваивается, и слѣдовательно духовная сторона его потерпѣла глубокое и тяжелое измѣненіе; состояніе это можетъ идти далѣе: вслѣдъ за мыслительною способностью раздваивается и воля, и тогда въ одномъ тѣлѣ живутъ два я, два духовныхъ человѣка; каждый изъ нихъ можетъ поочередно распоряжаться тѣломъ, побуждать его въ движеніяхъ, заставлять говорить, и эти движенія и произносимыя такимъ образомъ слова будутъ для другого чѣмъ-то чуждымъ, вынужденнымъ, таинственною силою, овладѣвшею тѣломъ. Полный образъ подобнаго состоянія мы видимъ въ бѣсноватыхъ, въ которыхъ сидитъ дьяволъ, иногда даже нѣсколько, и въ то время, какъ человѣкъ выражаетъ прежнія богобоязненныя чувства, дьяволъ осмѣиваетъ ихъ, противорѣчитъ, и даже вступаетъ въ теологическій споръ.
   Понятно, что чѣмъ крѣпче личность человѣка, чѣмъ она развитѣе и стойче, тѣмъ труднѣе поддается она болѣзненнымъ вліяніямъ, тѣмъ болѣе противится она этому раздвоенію; поэтому въ настоящее время демономанія встрѣчается исключительно у женщинъ и дѣтей. Вотъ, между прочимъ, что говоритъ объ этомъ состояніи Гризингеръ:
   "Самая легкая степень этого психологическаго процесса (демономаніи) замѣчается въ особенно рѣдкихъ случаяхъ, гдѣ цѣпь мыслей, возникающихъ въ умѣ, сопровождается всегда безсознательно связывающимся съ ними внутреннимъ противорѣчіемъ, слѣдствіемъ чего является уже роковое раздѣленіе, раздвоенность личности. Въ самыхъ рѣзкихъ случаяхъ этотъ рядъ представленій, сопровождающихъ правильный ходъ мыслей, какъ ихъ противорѣчіе, дѣлается чрезвычайно самостоятельнымъ, приводитъ уже самъ въ движеніе органы слова, выражается, воплощается въ рѣчахъ, которыя тогда не принадлежатъ уже настоящему я субъекта. Эта совокупность представленіи не сознается самимъ больнымъ, пока не выразится словами; она исходитъ изъ той части души, которая остается темною для его я, и потому является какъ чуждая личности сила, подчиняющая ее себѣ. Неразвитые люди видятъ въ пси постороннее существо. Въ нѣкоторыхъ случаяхъ въ этихъ безумныхъ рѣчахъ, скрытое до того времени поэтическое настроеніе или иронія, обращается противъ тѣхъ совокупностей представленій, которымъ субъектъ придаетъ наивысщее значеніе; но обыкновенно демонъ этотъ очень глупъ и пошлъ."
   Книга Лелю подняла цѣлую бурю; на автора посыпались возраженія, насмѣшки, брань, различныя подозрѣнія. Люди, не имѣвшіе никакого понятія о предметѣ, пустились съ и имъ въ споръ, удивленные психіатры благоразумно отмалчивались или отдѣлывались фразами,-- и дѣйствительно положеніе ихъ было очень щекотливо: приходилось или отрицать свою собственную науку, или отказаться отъ супраспиритуализма, которому угрожалъ тоже научный анализъ; только немногіе, какъ напр. Бріерръ-де-Буамонъ, съ мужествомъ отчаянія подняли новое знамя физіологическихъ галлюцинацій, т. е. въ переводѣ, здоровой болѣзни. На все это Лелю отвѣчалъ новой работой о Паскалѣ, такого же характера и тенденцій, въ которой онъ съ необыкновеннымъ медицинскимъ и психологическимъ тактомъ разобралъ шагъ за шагомъ всю жизнь Паскаля, опираясь при этомъ на самые достовѣрные источники. Онъ предпослалъ ей этюдъ о галлюцинаціяхъ, о которомъ было сказано нѣсколько словъ выше, и заключилъ нѣсколькими страницами "объ одной изъ точекъ зрѣнія психологіи исторіи," помѣщенными еще раньше въ "Gazette médicale de Paris," изъ которыхъ мы приводимъ здѣсь небольшой отрывокъ.
   "Есть исторія особаго рода, совершенно личная по своимъ источникамъ и самая высокая по результатамъ, которая, не довольствуясь собираніемъ фактовъ жизни народовъ и связываніемъ ихъ по внѣшнимъ ихъ отношеніямъ, ищетъ самые сокровенные ихъ источники въ глубинѣ человѣческой души. Она слѣдитъ за инстинктами и умомъ человѣка съ самыхъ древнихъ временъ, за ихъ развитіемъ въ народахъ и въ смѣшеніи составляющихъ ихъ расъ, указываетъ наконецъ ихъ измѣненія, отклоненія, безумія, точно также какъ и постоянный ходъ ихъ къ болѣе ясному пониманію міра и его законовъ."
   "Если при этомъ психологія исторіи и изучаетъ, естественно, массы, ихъ движенія и мысли, то она должна обращать неменьшее вниманіе и на высшія личности, которыя подчиняютъ себѣ и ведутъ эти массы."
   "Независимо отъ психологическихъ фактовъ, общихъ каждому историческому періоду, каждой большой фазѣ прогресса расъ и народовъ, есть еще для каждаго такого періода большее или меньшее число людей, составляющихъ какъ бы живое выраженіе ихъ, и представляющихъ собою идею эпохи, къ которой они принадлежатъ.-- конечно преувеличивая ее, но вмѣстѣ съ тѣмъ и дѣлая ее болѣе явственною. Психологія этихъ выдающихся личностей, если необходимы? для этого матеріалы не были уничтожены временемъ, часто одна можетъ объяснить тайну взглядовъ и убѣжденій вѣка, какъ, въ свою очередь, можетъ объясниться и дополняться ими* Вліяніе этихъ великихъ людей на массу только потому и могло, надо замѣтить, быть такъ сильно или, лучше сказать, выказаться такъ сильно, что эти люди вполнѣ представляли собою умъ, но въ особенности страсти своей эпохи, и даже, надо прибавить, потому, что они дѣлили ея ошибки, заблужденія, энтузіазмъ и даже безуміе. Политическій и религіозный обманъ, въ которомъ обвиняютъ часто нѣкоторыхъ изъ великихъ дѣятелей древности, есть но моему мнѣнію, одна изъ самыхъ грубыхъ ошибокъ въ оцѣнкѣ историческихъ фактовъ и людей. Этимъ вносятъ очень не кстати политическій и философскій взглядъ новѣйшаго времени въ происшествія и умы, къ которымъ онъ, очевидно, не подходитъ" (Amulette de Pascal. Note XIX, Hallucinations des grands esprits). Можно себѣ представить, какой взрывъ негодованія встрѣтилъ эту новую дерзость. Со времени появленія книги о Сократѣ прошло десять лѣтъ; къ ней нѣсколько уже привыкли, и даже стали отчасти уступать ея автору; притомъ Сократъ принадлежитъ давно прошедшему, между нимъ и новѣйшимъ временемъ нѣтъ уже прямой связи, тогда какъ Паскаль -- это, такъ сказать, наша кровь и плоть; онъ нашъ, онъ цѣликомъ принадлежитъ нашему времени, вліяніе его еще сильно -- "и вдругъ!"
   Между тѣмъ вопросъ подвинулся; новыя изслѣдованія, съ одной стороны, и неотразимая логика -- съ другой, убѣдили нѣкоторыхъ, умѣрили другихъ, заставили задуматься всѣхъ; многіе изъ замѣчательнѣйшихъ психіатровъ откровенно перешли на сторону Лелю; молодое поколѣніе, увлеченное странностью и смѣлостью новой школы, тоже пристало къ ней, и даже частью вышло изъ предѣловъ строгаго научнаго изслѣдованія, чтобы броситься въ парадоксы; но, даже откинувъ всѣ преувеличенія новыхъ адептовъ, нельзя было отрицать очевидности. Положеніе корифеевъ литературы, такъ смѣло выступавшихъ противъ Лелю, стало затруднительно; съ одной стороны нельзя же было отрицать истины и идти противъ здраваго смысла публики, съ другой стороны согласиться съ новымъ взглядомъ -- значило сознаться въ тупоголовости, сознаться, что все, писанное раньше, было пошлымъ фразерствомъ; приходи,лось лавировать, что не совсѣмъ легко и удобно съ такимъ противникомъ какъ Толю. И дѣйствительно, на тѣ милыя тонкости, легкія уступочки, остроумныя возраженія и не менѣе остроумныя замѣчанія онъ отвѣчалъ ударомъ обуха, подъ которымъ пошатнулись всѣ эти "князья еловая: онъ сдѣлалъ новое изданіе своей книги о Сократѣ, къ которому написалъ предисловіе,-- самый безпощадный памфлетъ, въ которомъ онъ бичуетъ своихъ прежнихъ критиковъ: озлобленный ихъ недобросовѣстностью, онъ, надо сознаться, употребилъ въ своей новой борьбѣ оружіе, которое было заимствовано не изъ одного арсенала науки; но критики я полемисты, научоные горькимъ опытомъ, нашли болѣе удобнымъ проглотить пощочину, умолчавъ благоразумно объ ея полученіи. А привожу здѣсь нѣсколько выписокъ изъ этого предисловія, предупреждая читателя, что переводъ не можетъ дать ему даже приблизительнаго понятія о живости, остроуміи и прелести формы, въ которую умѣлъ Гелю облечь эту горькую пилюлю.
   "Выпуская въ свѣтъ, двадцать лѣтъ тому назадъ, первое изданіе этой книги, говоритъ Лелю въ своемъ предисловіи,-- я не имѣлъ ни малѣйшаго сомнѣнія относительно двухъ вещей: 1) что я нашелъ и высказалъ истинное объясненіе факта, составляющаго предметъ этой работы,-- Сократовскаго демона; 2) что истина" сопровождаемая рядомъ доказательствъ, покажется другимъ столько же очевидною, какою она кажется мнѣ.
   "Первое убѣжденіе не измѣнилось, и это предисловіе только подтвердитъ еще разъ, что я не измѣнилъ мнѣнія; но второе, я долженъ сознаться, было очень наивной иллюзіей, которую я не замедлилъ потерять. Цѣлью моей книги было показать, что есть состояніе ума, которое можетъ продолжаться въ теченіе всей жизни человѣка, и въ которомъ при самомъ полномъ, повидимому, разумѣ человѣкъ получаетъ ложныя ощущенія, безъ всякой соотвѣтствующей причины во внѣшнемъ мірѣ, но на основаніи которыхъ онъ дѣйствуетъ точно также, какъ еслибъ они были самыми реальными, самыми дѣйствительными.
   "Затѣмъ я хотѣлъ доказать, что это было съ Сократомъ, что таково было психическое состояніе, въ которомъ прожилъ пятьдесятъ лѣтъ этотъ человѣкъ, мудрѣйшій изъ мудрыхъ, величайшій изъ самыхъ великихъ, самый добродѣтельный, и что въ этомъ состояніи надо искать единственнаго объясненіи его сверхъестественныхъ ощущеній, о которомъ онъ самъ говорилъ, и приписанныхъ на основаніи его словъ послѣдующими вѣ